Жанр: Мемуары
Лосев
...твенно или критически, но
уважительно, по-деловому, а то и с восхищением. Здесь были самые различные люди,
искусствоведы, философы, литературоведы, такие, например, как М. В. Алпатов, А А
Сидоров, Г. К. Вагнер, Ю. Дунаев, А. А Аникст, Л. Е. Пинский, Ю. Б. Виппер, Б. И.
Пуришев, М. С. Альтман, В. В. Соколов, М. Ф. Овсянников, Г. И. Соколов, Т. Б. Князевская,
П. А Николаев, П. В. Палиевский, А. В. Гулыга, В. А Карпушин, В. В. Бибихин, Л. Н.
Сто-лович, П. П. Гайденко , Ш. Хидашели, Н. Чавчавадзе и многие другие.
Но были те, кто вел до поры до времени любезную, можно сказать, дружескую
переписку с Алексеем Федоровичем вроде А X. Горфункеля, а когда вышла книга -
немедленно переменил тон, как будто были Лосевым затронуты основы самого бытия. Или
В. И. Рутенбург, членкор АН СССР, который в сборнике, изданном Научным советом по
проблемам культуры под названием "Античное наследие в культуре Возрождения" (М, 1984)
опубликовал свою статью "Античное наследие в культуре Возрождения (некоторые вопросы
историографии)", с грубыми, неприличными выпадами против Алексея Федоровича,
одновременно прислав ему свою книжку (в обмен на вежливо посланную Алексеем
Федоровичем "Эстетику Возрождения") с ехидной надписью: "От маленького титана".
Сколько хлопот причинило это Т. Б.Князевской, ученому-секретарю Совета и давней
почитательнице Лосева.
Умную, изящную, красивую Татьяну Борисовну привел к нам в свое время В. А
Карпушин, когда они оба работали в Институте философии. Как прелестна Татьяна
Борисовна на акварельном портрете кисти известного Фонвизина, который я видела у нее
дома. Нежно и загадочно смотрит юная Татьяна Борисовна с этого портрета . Я могу его
сравнить только с портретом пастелью Е. Е. Лансере, написавшего мою тоже некогда юную
мать в 1919 году. Он сохранился у нас, несмотря на все превратности сугтьбы.
Татьяна Борисовна, ученый-секретарь Совета, как верный друг, отстаивающий истину,
сражалась с Рутенбургом, стараясь выбросить одни выпады, смягчить другие, и сумела-таки
добиться сравнительно положительных результатов. А ведь это шли годы наибольшего
признания Лосева, его последние юбилейные годы.
В Ленинграде и Москве устраивали под видом научного исследования эпохи
Возрождения конференции с проработкой Лосева. На одной такой в Москве, в Музее
изобразительных искусств, мне довелось присутствовать, и я получила полное
представление от этого собрания. Задеть Лосева сильно там опасались, произносили
похвалы, делали реверансы, а между ними покусывали с оговорками. Жалкое зрелище, а,
главное, вполне бесплодное.
Есть и сейчас друзья и враги Лосева во взглядах на Возрождение. Так, Э. Чаплеевич
(Варшавский университет) восторженно принял книги Лосева , являясь его настоящим
пропагандистом. Он не раз посещал наш дом, и при жизни Алексея Федоровича и после его
кончины, восхищаясь мощью его творчества.
А вот, например, К. М. Кантор, частый посетитель редакции эстетики издательства
"Искусство", уже вдогонку покойному Лосеву направил свою негодующую статью,
издевательски предлагая назвать книгу скончавшегося в 1988 году автора не "Эстетикой
Возрождения", а "Эстетикой Вырождения" и полагая, что у Лосева "все поставлено с ног на
голову" (заодно ссылаясь, что характерно, на В. Рутенбурга) . Удобно критиковать
покойника - он ведь безмолвствует. Но есть книга, ее читают, идеи ее усваивает новое
поколение, она живет уже своей, ни от кого не зависимой жизнью. Она говорит.
Да что "Эстетика Возрождения". Когда Т. Б. Князевская хлопотала об открытии
Античной комиссии во главе с Лосевым при Научном совете по культуре АН СССР, то
встретила страшное противодействие. Боялись Лосева-идеалиста. Но мудрая Татьяна
Борисовна заручилась мнением Р. И. Косолапова, который в 1981 году напечатал в
"Коммунисте" (№ 11) статью Алексея Федоровича "История философии как школа мысли".
Перед мнением главного редактора журнала "Коммунист" враги отступили . Что на это
скажешь?
Не успели мы отдышаться от последствий "Эстетики Возрождения", как навалилась
новая напасть. Начиналось, это уж обычно, все исподволь.
Затеял А. В. Гулыга (царство ему небесное!) издавать сочинения в трех томах Вл.
Соловьева. Великое дело! Но прежде решил издать Н. Федорова, о котором смутно где-то
кто-то слышал, что были такие "федоровцы", какое-то воскрешение отцов и загадочная
книга "Общее дело", изданная в г. Верном (Алма-Ата) учениками этого философствующего
(не философа - настаивал Лосев) странного человека, бессребреника, аскета, книжника,
спорившего с Толстым и Вл. Соловьевым. Как ни отговаривали Арсения Владимировича
сначала издать гораздо более безобидного Вл. Соловьева, а потом Федорова, чтобы приучить
власти и читателей к невиданной крамоле, упрямый Гулыга не соглашался.
Появился в 1982 году "Федоров" (однотомный), начальство мгновенно отреагировало,
наложило запрет, но не тут-то было. Любознательный читатель и предприимчивый директор
магазина успели раскупить и распространить большую часть тиража, а под шумок вскорости
и все распродали. Но скандал получился большой, издательство "Мысль" стали
прорабатывать, трехтомник Вл. Соловьева повис в воздухе.
Вступительную статью предложили писать Алексею Федоровичу. Он, памятуя свое
молодое пристрастие к Вл. Соловьеву, с радостью согласился. Написал, как обычно, не менее
трех листов. Испуганный редактор принялся править и на первых же страницах менял почти
каждое слово, надписывал свое над лосевским, о чем свидетельствуют экземпляры,
хранящиеся в нашем домашнем архиве. Пока Алексей Федорович менял то один вариант, то
другой (вспоминается история с предисловием к антологии по Возрождению), пока мы
перепечатывали (за свой счет) все тексты Вл. Соловьева для трехтомника, начали сгущаться
тучи, устраивались заседания редколлегии, где главную роль играли ведущие "знатоки"
русской философии. Мы знаем хорошо, как при советской власти изучали эту философию. В
общем, вся реакционная братия (и тут всплыл член-корреспондент Иовчук) общими
усилиями свела трехтомник до двухтомника, а затем утопила все издание. Опьгг с
Федоровым показал невозможность по-человечески издать великого русского философа.
После некоторых важных событий в жизни Лосева разрешили издать наконец Вл. Соловьева.
Вышли оба тома в 1988 году уже после его кончины. Так и не подержал в руках.
Однако, как всегда, статья к сочинениям Вл. Соловьева оказалась только затравкой.
Алексей Федорович вышел за ее пределы и начал усиленно работать над книгой, обследуя
всю литературу: дореволюционную, эмигрантскую, русскую, иностранную, - поднял, как
ему положено, все, вплоть до мелких журнальных старинных статей и советских
диссертаций, где авторы под видом критики пытались сказать что-то свое, привлекающее их
в Соловьеве.
Работа у Алексея Федоровича шла полным ходом. Готовился большой том.
Издательство, продолжая сврю благородно-просветительскую линию, умудрилось
издать двухтомного Николая Кузанско-го (1979-1980), куда вошли заново
отредактированные переводы Лосева из "Сочинений Н. Кузанского" 1937 года. Алексей
Федорович не терял времени. Он с середины 70-х годов проделывал большую работу для
энциклопедии "Мифы народов мира", где к нему давно привыкли (сыграло роль его участие
в "Философской энциклопедии"), поручали важные статьи, сделали членом редколлегии
этого издания и вообще относились по-дружески, особенно зав. редакцией В. П. Макаревич и
его супруга Галина Га-мидовна, которую мы знали еще совсем юной. С ними Алексею
Федоровичу и мне работать было - одно удовольствие. Энциклопедия - двухтомная,
роскошная - увидела свет в 1980- 1982 годах.
Как раз в это время редакции "Философского наследия" издательства "Мысль" пришла
в голову идея издать для просвещения публики маленькую книжечку "Вл. Соловьев" в серии
"Мыслители прошлого". Серия эта известна десятками книжечек, написанных знатоками
своего дела, добросовестно сделанных. Эту серию издавали обычно стотысячным тиражом, и
она пользовалась огромной популярностью. Лосев схватился за предложение, выбрал из
большой рукописи о Вл. Соловьеве необходимый объем, ужал до нескольких страниц
биографию философа, которая в рукописи занимала более сотни, пришлось изменить
композицию, сохранив всю концептуальную характеристику мировоззрения и стиля, а также
заключительные трепетно-интимные страницы.
Как молодо и задорно начиналась эта небольшая книжечка:
"Вл. Соловьев - это идеалист с начала и до конца; Вл. Соловьев - это фидеист, и тоже с
начала и до конца; Вл. Соловьев всегда мыслил вне марксизма... Если мы не договоримся об
этой философской основе Вл. Соловьева, то читатель должен начать с того, чтобы закрыть
эту книгу и не тратить времени на ее усвоение". И далее: "Вл. Соловьев - идеалист, но Л.
Толстой и Ф. Достоевский - тоже идеалисты" (с. 1). Да что уж там - цитировать можно все
подряд. А конец? "Он любил Россию... критиковал и Восток и Запад и все
общественно-политические несовершенства царской России. Но сама Россия, в течение всей
его жизни, оставалась его единственной и страстной любовью". А вот последнее, идущее от
самого сердца "Спасибо ему" не осмелилась напечатать даже столь отважная редакция
издательства "Мысль". Но и этого было достаточно. Редактирование поручили недавнему
сотруднику редакции Виктору Сукачу, знатоку В. В. Розанова, человеку честному и в
хитросплетениях издательских интриг пока неискушенному. Из осторожности, "на всякий
случай", тираж сделали меньше обычного - 60 тысяч, печатали подальше от Москвы, в
Калининграде (бывшем Кенигсберге). Правда, поговаривали, что типографы сделали
негласно еще несколько тысяч книжечек, распродавая их самостоятельно.
И вот в "Книжном обозрении" 29 апреля 1983 года появилось долгожданное
объявление о Вл. Соловьеве в разделе "Книги недели". Какая радость, какое ликование! И
вдруг рано утром звонит А. В. Гулыга с мрачным сообщением. Книгу решили изъять,
"пустить под нож" как вредную. Срочно надо действовать. Заволновались издатели. Донос
поступил, как стало известно, от члена-корреспондента Иовчука, хранителя устоев советской
философии. Донос, как выяснилось, был сделан в устной форме, чтобы не оставлять следов.
Но, как всегда, тайное стало явным.
Делу дали ход. Оно развивалось стремительно. Уже 29 апреля приехали к нам издатели,
зам. главного В. Е. Чертихин и Л. В. Литвинова - наши благожелатели. Сидели, думали, куда
писать. Советский человек привык - на самый верх, Ю. В. Андропову, генсеку КПСС. В дни
Международного праздника трудящихся 1 и 2 мая сочиняли с Алексеем Федоровичем
послание. В девять утра 3 мая оно было перепечатано, прибыл в 12 часов А. В. Гулыга,
одобрил, а 4-го я отвезла письмо в приемную ЦК (для крепости копию - М. В. Зимянину,
секретарю ЦК КПСС). Директора издательства В. М. Водолагина 5-го - вызвали в Комитет
по печати, для острастки. 6-го из Комиздата звонок на Арбат - выбросить Лосеву слова и
выражения, хвалебные, в адрес Соловьева. Вечером опять наши издатели. Подключается Л.
В. Голованов из "Коммуниста", сообщает о том, что гл. редактор Р. Косолапов готов помочь.
Голованов 17 мая заверяет, что книга выйдет, судя по тому, с каким интересом ее читает Р.
Косолапов. Не дремлет и А. В. Гулыга, поддерживает советами, приезжает, загадочно
намекает на какого-то влиятельного писателя, "входящего в верхи". Ждем от этого
неизвестного благодетеля помощи. Действительно, 8 мая письмо Лосева передали "наверх".
От влиятельного писателя поступает время от времени информация. И вдруг - звонок от
первого зам. министра по печати, И. И. Чхиквишвили, один - 31 мая, второй - 1 июня:
"Ждите, Алексей Федорович, приеду 2 июня в 13.15 к вам на Арбат, прямо домой". В
назначенный день наш высокий гость прибывает в кабинет Лосева. Алексей Федорович в
кресле за письменным столом, как обычно. Гость - напротив, там, где сидит секретарь. Я
примостилась рядом с Алексеем Федоровичем. Ведем сначала светский разговор. Ведь я
знакома с зам. министра, бывала не раз, просила бумаги для V, а потом и VI тома ИАЭ. В это
дело включился и наш друг Л. В. Голованов. Учился когда-то с Б. Н. Пастуховым в вузе,
тоже ходил с просьбой о листаже. Министр вспомнил, дал указание на бумагу.
Разговор продолжался мирно. Наш гость живет рядом, в Сивцевом Вражке (я знаю этот
большой важный дом), так что домой собирается идти пешком, машину отпустил.
Осматривает кабинет с мраморной головой античной богини на шкафу. Предупреждаю, что
сидеть под ней опасно - в любой момент может упасть с расколотого в бомбежке
постамента, держится чудом. Но гость отказывается пересесть, он не боится случайностей.
Чтобы всем нам было приятно, вынимает огромный том нидерландской живописи, вручает
мне, в подарок, хороший том, внутри вложены визитные карточки самого Пастухова и
Чхиквишвили. Там они лежат и по нынешнее время.
Разговор плавно переходит к философии, собеседник начитан, может обменяться
мнениями. А тут уже и Вл. Соловьев, важная тема, нужная книга, но не все учтено, народ не
подготовлен, надо расставить акценты, если трудно, то вот в помощь готовый экземплярчик,
там уже все включено, вписано, тушью вычеркнуто. "А впрочем, Алексей Федорович, зачем
вам что-то менять? Ведь можно написать заново. Эту же книжечку мы просто пустим под
нож, и хлопот меньше. Заново же вами написанную обязательно напечатаем". - "Да, да, надо
подумать", - задумчиво и как-то отрешенно бормочет Лосев. Тут вмешиваюсь я, мирно,
ласково: "Так давайте обдумаем, правда, Алексей Федорович. Только нам надо эту вашу
книжечку посмотреть, поразмыслить, решить". - "Что же, - отвечает с готовностью
собеседник, - берите ее, а за ней я пришлю человека дня через два". Прощаемся дружески,
провожаем гостя, целует руку, улыбается приветливо. Уходит. Книжечка, главное, у нас в
руках. Нет, я ее никому не отдам. Это документ величайшей важности, единственный. Надо
хранить для потомства.
Ну как же можно согласиться, если перечеркнуты не только абзацы, но и целые
страницы, вклеены машинописные вставки, да еще почему-то цитаты из ленинского
"Материализма и эмпириокритицизма", выброшены мало-мальски одобрительные эпитеты.
Сам Владимир Сергеевич "поставил себя на службу идеализму", а, как известно, в
идеалистической системе "познание истины невозможно". Особенно возмутила Комиздат
характеристика личности Соловьева: "возвышенная", "весьма высокого типа",
"необычайность его человеческих качеств", "оригинальность и свежая значимость"
теоретической философии, "темперамент и ораторский пафос" философской манеры. Что же
касается видений Вл. Соловьева, вечной женственности, Софии и подозрительных "морских
чертей", да еще в интерпретации реакционера Е. Н. Трубецкого, так туг и спорить не о чем -
все вычеркнуто. В завершение опять та же песня "философ-идеалист умирал с мыслью о
неспособности идеализма, как системы идей, быть путем к истине". Бедный Вл. Соловьев, а
мы-то думали, что он умирал, причастившись, со словами "трудна работа Господня".
Внимательно изучили книжечку, которую наши хитроумные издатели специально для
комитета разрисовали и расчеркали так, чтобы мы без колебаний отказались ее
переделывать. Раздумывать нечего. Мы не согласны.
В условленный день, после звонка по телефону, появляется молодой чиновник -
приехал за книжечкой. Я разговариваю с ним в коридоре. Говорю сразу - переделывать
ничего не будем, а книжечку оставим себе. Чиновник возмущен, но что ему делать, не
драться же со мной, седовласой пожилой дамой, вежливой и злобно-спокойной.
Выпроваживаю его и жду звонка от шефа. Вскорости, 6 июня, звонит зам. министра. Уже не
любезный и лощеный голос, а окрик в телефон, угрозы: как смеем, кто разрешил, что за
безобразие, вернуть немедленно. Слушать я не хочу. Кладу трубку, и становится
удивительно легко и весело.
Книжечка эта хранится в кабинете Алексея Федоровича и поныне, а режиссер фильма
"Лосев" Виктор Косаковский, наш друг, переснял ее на пленку, держит при себе.
Под нож так под нож, ничего не будем больше писать и просить никого не будем. Но
Гулыга ведь не дремлет, и загадочный писатель, его знакомый, уже пробирается по
коридорам власти, доходит до самого генсека. Нам сообщает все тот же неутомимый борец,
Арсений Владимирович, что генсек приказал книжку оставить в живых, разрешить продажу.
И разрешили - в Москве ни одного экземпляра (только Литвинова выдаст тайком какие-то
авторские). В Ленинграде из вагона с тиражом уже успели разворовать кое-что и продать за
бешеные деньги (а стоит-то она всего 25 копеек), цена доходит до 100 рублей. Зато весь
тираж, 60 тысяч, - в ссылку - в Среднюю Азию, на Дальний Восток, на Урал, в Магадан, на
полустанки и в торные аулы Дагестана и Северной Осетии, в сельские лавочки, где продают
керосин, мыло, хозтовары, нехитрые продукты, а заодно и завалявшуюся книжную
макулатуру, в нагрузку.
Книготорг и его покровители знали, что делали. Не будет же Андропов наблюдать за
исполнением приказа.
Времена настали поистине либеральные. Раньше-то Лосева за "Диалектику мифа"
сразу в лагерь, канал строить, перековываться. А теперь сиди себе в кабинете, пиши, жди,
когда твои книги напечатают, старик, помрешь скоро. Зато "Вл. Соловьев" в ссылке
погибнет сам собой.
Но не погибла эта маленькая вредная книжечка. "Мал золотник, да дорог" - старая
русская пословица, верная. Всюду отыскивали этот золотник ученики и друзья Лосева,
привозили ее из глухих мест. Миша Нисенбаум с Урала - 10 экземпляров, В. В. Круглеевская
объехала горные селения Северной Осетии на машине - прислала с моей сестрой 10. Почти
незнакомая диссертантка с Дальнего Востока прислала пять, из туркменского кишлака - три.
Кончилось тем, что стал Лосев раздавать свою книжечку почитателям и друзьям, да и
себе запасец оставил.
Комиздат же не успокаивался. К Пастухову переслали из ЦК письма Лосева (обычай
известный: на кого жалуешься, тому посылают твою жалобу), и мы сподобились получить
послание самого министра от 15 июня 1983 года. В этом письме министр одобрил
"информацию" (а мы скажем - донос) "о недостойной работе издательства". Особое
удивление вызвало у Пастухова то, что не использованы оценки Ленина (а их, по существу, у
Ленина нет вовсе), да еще в сто полном собрании сочинений (значит, см. по указателю).
"Вряд ли, - пишет министр, - нам в современных условиях обострения идеологической
борьбы на международной арене нужно преувеличивать роль Вл. Соловьева в истории
русской культуры". Это преувеличение особенно беспокоит министра. Интересно, что бы он
сказал через несколько лет, когда возникла из небытия вся русская философия во главе с
Соловьевым, да и книга Алексея Федоровича (большая) вышла в 1990 году. Как передовой
человек, Борис Николаевич должен теперь по-новому оценить столь удивительное явление.
Самое любопытное, что письмо завершает дипломатическая фраза (на всякий случай,
"и милость к падшим призывал"): "Позвольте в заключение поздравить вас с
приближающимся 90-летним юбилеем и пожелать доброго здоровья и творческих успехов".
В это же самое время готовится в Комиздате высокое собрание, куда должны вызвать
несчастных издателей. Действительно, в Госкомпечати происходит заседание коллегии,
решение которой от 13 июля 1983 года подтверждает грехи издательства и автора.
Оказывается, что "вопреки исторической правде в книге преувеличивается вклад Вл.
Соловьева в развитие русской культуры". В книге "восторженно цитируются отнюдь не
прогрессивные современники Соловьева (Розанов, Трубецкой)". Читателям автор
"навязывает объективистскую оценку, лишенную марксистско-ленинского классового
содержания" (молодец Алексей Федорович, старый идеалист!). Всем далее воздается по
заслугам. "За серьезные идейно-политические недостатки" директору - строгий выговор с
предупреждением. Зам. главного "за беспринципность" - строгий выговор. Поручается
рассмотреть вопрос "об ответственности" зав. редакцией Литвиновой, а также укрепить
редакцию кадрами. Наказание автору, разумеется, само собой - книжку не продавать в
Москве и Ленинграде, а решение коллегии рассылать по всем издательствам для устрашения.
Негласное указание - задержать все издания Лосева.
В 1994 году издательство "Мысль" стараниями Л. В. Литвиновой выпустило 2-е
издание книжечки "Вл. Соловьев", дополненное выброшенными когда-то при
редактировании мелкими, но на стиль влияющими словами и строчками. Книга стала
потолще - было 208, стало 230 страниц.
С того самого 29 апреля 1983 года "Книжное обозрение" упразднило рубрику "Книги
недели", а ввела с 6 мая новую "Сигнальные экземпляры". Издатели и автор в своих
обращениях ссылались на "Книжное обозрение" - нельзя уничтожить книгу, если она
вышла, то есть пошла в свет, продается. Редакция "Книжного обозрения" с тех пор учла
урок, преподанный "Вл. Соловьевым".
Писателя же никакого не было. Арсений Владимирович, чтобы вселить в нас бодрость,
вводил нас же в заблуждение. Когда опасность миновала, выяснилось, что была некая важная
дама, которую к делу Лосева привлекла, объяснив всю его принципиальность, известная
переводчица И. Ф. Огородникова, помогавшая добрыми советами (познакомил нас все тот
же Арсений Владимирович). Арсений Владимирович написал об этой эпопее статью в газету,
где упомянул обеих, но они по скромности сами нигде о своей спасательной акции не
вспоминали. До сих пор не могу забыть о бескорыстной помощи этих женщин и А. В.
Гулы-ги, вдохновившего их Лосевьм.
Издательства честно выполняют указание, задерживают, как могут. Даже безобидный
юбилейный том "Античная культура и современная наука" выходит только в 1985 году
(издательство "Наука"). Издательство "Искусство" побило все рекорды - том VII ИАЭ
"Последние века", сданный после 1980 года, выходит в 1988 году, а давно готовый том VIII,
переданный мною осенью 1988 года, увидел свет в 1992 году (1-я книга) и в 1994 году (2-я
книга). Вот как надо выполнять указания, даже "когда начальство ушло". До сентября
месяца длится вся эта "вредная путаница" (слова Алексея Федоровича) с Вл. Соловьевым".
Кому не лень, пытаются, пусть по мелочи, навредить Лосеву. К этому времени относится
история со статьей В. И. Рутенбурга по поводу "Эстетики Возрождения", ия пишу письмо
ученому-секретарю Совета по культуре 15 августа. У В. В. Бычкова в издательстве
"Искусство" требуют, чтобы он снял посвящение Лосеву в книге об Августине и самое
книжку нещадно режут (сообщение от 25 июля 1983 года). Работа над "Диалогами" Платона
в "Мысли" приостановлена.
Решение коллегии министерства приходит в издательство 27 июля, а уже 28-го собрали
там партсобрание, чтобы "проработать" Литвинову и Сукача.
Как парадокс - запоздало выходит проспект издательства "Мысль". "Лучшие книги"
(экономика, философия, история, география), и среди лучших - А. Ф. Лосев "Вл. Соловьев"
("Мыслители прошлого"). Самое замечательное, что происходит вся эта фантасмагория,
когда к 90-летнему юбилею Алексея Федоровича готовятся и в России, и за рубежом.
В преддверии юбилея на одном из собраний Союза писателей стихийно выступают
профессор МГУ, теоретик литературы П. А. Николаев, А. В. Гулыга, критик В. Гусев, тут же
дают рекомендации - принять Лосева в члены Союза писателей. "Его фундаментальные
труды по античной и возрожденческой эстетике, по теории литературы и языкознанию давно
имеют мировую известность". Имя его "может лишь украсить" Союз писателей, пишет П. А.
Николаев. Алексей Федорович Лосев "крупнейший философ, литератор, личность". Его
труды по теории символа, Ренессансу - "духовная культура". "Странно, что он не член
Союза писателей, необходимо его принять как можно скорее", - вторит В. Гусев. А. В.
Гулыга с гордостью говорит о человеке, "которого считают своим учителем не только
многие критики, но и прозаики, поэты, драматурги, переводчики, публицисты". Лосев
старше Союза писателей больше чем на сорок лет. Сначала он отметит свое 90-летие, а затем
Союз писателей - свои полвека. "Мне хотелось бы, чтобы задолго до этих праздников и дат
Алексею Федоровичу был вручен членский билет... рекомендую это сделать как можно
скорее", - заключает А. В. Гулыга.
Точно к юбилею выходит в Тбилиси сборник "А. Ф. Лосеву - 90 лет", в котором его
поздравляют не только ученые, но и наборщики типографии. В огромной университетской
аудитории Лосев вдохновенно произносит речь "Двенадцать тезисов об античной культуре",
ему восторженно аплодируют, фотографируют. Впервые после изгнания из МГУ в 1944 году
Алексей Федорович выступает в стенах некогда родного Университета. В Мюнхене к
юбилею выходит "Диалектика художественной формы", впервые после 1927 года. Ю.
Ростовцев в "Студенческом меридиане" неустанно печатает беседы Лосева по философским
и жизненным проблемам.
В адрес Алексея Федоровича идут сотни поздравлений, почитатели осаждают квартиру,
тысячная аудитория рукоплещет ученому, который провозглашает вечную молодость в науке
и не страшится сказать перед всеми: "Ухожу в бездну истории". Несут цветы, произносят
речи, вручают подарки, преклоняет колено и целует руку учителю Сергей Аверинцев.
Общий энтузиазм, общий праздник объединяет всех. Лосев - символ этого единения людей
мыслящих.
Не привык десятки лет гонимый Алексей Федорович к небывалому чествованию. Он
смеется: "Я теперь вроде как человек".
Правительство в лице Андропова издает указ о награждении Алексея Федоровича
орденом Трудового Красного Знамени с удивительной формулировкой "за многолетнюю
плодотворную подготовку философских кадров". Понимает ли читатель этот парадокс?
Лосев - доктор филологических наук, девяностолетний профессор, которого Министерство
просвещения и Министерство высшего образования удостаивали только грамотами и
значками, отрешенный от философии, можно сказать, проклятый властью, вдруг заслужил
потрясающую формулировку - готовил многие годы философские кадры. А ведь это
истинная правда. Только готовил он эти кадры не в Университете (туда и на порог философа
не пускали), не в своем МГПИ имени Ленина, а книгами, своими
...Закладка в соц.сетях
