Жанр: Мемуары
Лосев
...ко
читала и, глядя на него, поняла очарование густой синевы, в которую нельзя не влюбиться.
В делах же Воронин предусмотрителен, деловит, его высоко ценят в верхах,
проходимцев и лжи не терпит. На всякий случай он заранее заготовил и подписал с Алексеем
Федоровичем ряд договоров на будущие тома ИАЭ. И был прав. Его повысили по службе,
потом отправили в Чехословакию на издание международного печатного органа (по-моему,
"Проблемы мира и социализма"), а там он не выдержал лицемерия и насилия советских
властей. Душа не стерпела, и, напившись вдребезги (для русского человека пьянство -
протест), под Новый год дал он себе волю - нахулиганил. Говорили, что бутылкой из-под
шампанского разбил стекло какой-то высокопоставленной машины или написал обломком
бутылки на ветровых стеклах важных машин у подъезда заветное русское слово из трех букв.
Так или не так, не могу утверждать. Знаю только, что душа его не выдержала и протестовал,
как мог. Срочно отправили в Москву, проработали, наказали, но, как номенклатуру,
оставили, дали новое место на кормление, главный редактор издательства "Изобразительное
искусство", а потом - и того больше - заместитель главного редактора издательства
"Мысль". Там уже, в конце 70-х, я с ним встретилась, когда думали печатать громадный труд
Алексея Федоровича о символах. Сидел он при открытом летнем окне, в синей рубашке,
смотрел ласково синими глазами, все готов был сделать. Потом как-то внезапно заболел
тяжело, оказался рак, и умер бедный Саша Воронин. Погубила его советская жизнь.
Оказалось, что душа этого человека была не только доброй и простой, но еще и хрупкой.
Спасибо этому нашему благожелателю и помощнику, с его помощью, но уже без него,
при других заведующих, пошли следующие тома ИАЭ, кончая шестым.
С Юрой Кашкаровым крепко сблизились, знали об его непростых отношениях с
матерью, Елизаветой Федоровной, об его любви к бабушке (по отцу), о казачьих ее корнях, о
родных Юрия, оказавшихся в эмиграции в Соединенных Штатах, в Австралии, о его
родственных связях с Г. К. Вагнером, выдающимся искусствоведом, который двадцать лет
отбыл в лагерях, а потом прославился своими реставрациями знаменитых соборов во
Владимире и как знаток русского искусства, древнего и нового. Юра по образованию был
историк, он жил прошлым, видел в нем своих предков, усиленно восстанавливая
выкорчеванное советской властью генеалогическое древо своей семьи. Знаниями обладал
богатыми, все переплетения родовых ветвей знал наизусть, дружил с людьми "бывшими",
пострадавшими, пережившими крушение своих усадеб, имений, близких, но сохранившими
память о прошлом, которое так горячо любил Юрий. Он-то нас и познакомил с семьей С. В.
Бобринской, внучки Антонины Николаевны Трубецкой, сестры братьев князей Трубецких,
Сергея и Евгения, выдающихся деятелей русской культуры. Юра мог бесконечно разбирать
родственные связи Марии Алексеевны Бобринской, урожденной Челищевой, и ее супруга,
покойного профессора Николая Алексеевича, доводя его родословную до императрицы
русской, матушки Екатерины, и восхищаясь тем, что сам Алексей Степанович Хомяков - по
прямой линии предок нынешнего Алеши Бобринското, сына Софьи Владимировны.
А то он приходил с рассказами об еще одной замечательной женщине, Анне
Васильевне, вернувшейся из лагерей. Анна Ти-мирева (по первому мужу), Книппер (по
второму), дочь знаменитого русского музыканта, дирижера Сафонова (родом донского
казака), возлюбленная адмирала Колчака. Юру умиляла твердость молодой красавицы до
последней минуты быть рядом с любимым, слышать, как его повели на расстрел, передать
ему последнюю записочку, быть верной его памяти. Он хранил какие-то старинные бумаги,
рукописи, документы, необходимые для его собственных сочинений, которые тщательно
скрывал. О большом писательском даре Юрия узнали мы позже, когда он в 1977 году
неожиданно для всех эмигрировал за границу, очутился в Соединенных Штатах (там
доживали век две его двоюродные бабки, одна - на востоке страны, другая - на западе),
познакомился с Романом Гулем, издателем "Нового журнала", основанного в войну
русскими эмигрантами, перебравшимися из Европы в Штаты. Сначала как член редколлегии,
а после смерти Р. Гуля полноправным главным редактором издавал Юра этот интересный
журнал. Тогда, в начале 90-х, он выпустил наконец свою книгу "Словеса царей и дней",
которую я прочитала дважды, сначала, как говорят, запоем, а потом медленно, внимательно,
не желая отрываться ни на минуту, и поняла, какого прекрасного русского писателя мы
потеряли. Вставала живая Русь, от жизнеописания св. Исаакия из Киево-Печерской лавры,
через Смутное время, к нашей, не менее смутной и запутанной жизни. Вспомнил в этой
книге Юра о своем паломничестве на Афон, мечтал он поселиться там, остаться навсегда (и
мне об этом говорил), но не успел - умер. А Лосева в "Новом журнале" успел напечатать: и
"Диалектику мифа", и повесть "Метеор", и статьи к 100-летию Алексея Федоровича, и даже
стихи. Печально - вышли они уже после смерти Юрия. Но слово сдержал - напечатал. Умер
Юра на аэродроме, отправляясь в Москву, сознавая, что умирает. Приготовил место для
могилы рядом с бабушкой на даче в Сходне, даже плиту с надписью положил, оставалось
число поставить. Все предусмотрел. А как рада бывала я, встречая Юру солидным издателем
у нас на Арбате и на кладбище 24 мая у Алексея Федоровича с начала 90-х. Кто думал, что
проживет так недолго. А он это даже предугадал.
Почему-то все друзья-издатели считали, что Лосев закончит свою эстетику на VI томе.
Пришел к нам Юрий однажды вечером, стянул с головы вязаный колпак, уселся и стал
говорить об отъезде "туда". "А как же ты меня покидаешь", - горестно воскликнул Алексей
Федорович. - "Ничего, - ответил Юра, - это еще не скоро. Вот завершим работу с VI томом
и уеду". Уехал он раньше, чем вышел том, но действительно все подготовил. После его
отъезда стала распадаться дружная компания в редакции. Ушел Сережа Александров, ушла
Галина Даниловна, уже стал известным и не подрабатывал там Саша Михайлов. Остался
один абориген - Володя Походаев, тихий, скромный, всеми покинутый. Как же - том VI
вышел, можно хоть редакцию закрывать. Не знали еще, что предстоит длинная история с VII
и VIII, каждый в двух книгах. Но это в будущем, до которого мне пока не добраться.
Большие изменения произошли в Институте, где работал Алексей Федорович. Там
закрыли кафедру классической филологии, которой после ухода Н. Ф. Дератани заведовала
Тимофеева. В конце 50-х годов она попыталась изгнать Лосева и лишила его всех курсов, но,
как я уже писала, мы обратились к академику М. Б. Митину, и в конце концов Лосеву
вернули штатное место. Работать ему пришлось на кафедре русского языка, куда перевели и
Тимофееву после закрытия кафедры. Заведовал там старый знакомец профессор И. Г.
Голанов (бывший арестант, как и Лосев). Алексей Федорович влачил жалкое существование,
занимаясь греческим и латинским с аспирантами кафедры.
Группа приходила к нам домой, занятия начинались в 6 вечера. До этого, с 12 или часа
дня, Алексей Федорович работал над своими книгами до 5 часов. Спал он как всегда плохо,
со снотворным, вставал поздно, не раньше 11, засыпал под утро, не от снотворного (оно
давно не помогало, но он его пил, увеличивая дозу), а просто от усталости изнемогший
организм все-таки засыпал. Мешали сну мысли, все надо было продумать к приходу так
называемого секретаря, которому Алексей Федорович диктовал за ночь обдуманное прямо
набело, так чтобы можно было отдать машинистке.
Заниматься с аспирантами он любил и свои занятия вел артистически, живо, весело,
сообщая столько и такие сведения, которые аспиранты ни от кого не могли получить. Он
разработал курс сравнительной грамматики индоевропейских языков, куда входили
санскрит, греческий, латинский, старославянский. Вот когда пригодились давние курсы,
изданные профессором Поржезинским. Но мы следили за наукой и выписывали из-за
границы новые пособия, учебники, исследования, чтобы быть во всеоружии. Понимая, что
часы ограничены, Алексей Федорович соорудил интересные и полезные таблицы, где вся
система склонений была продумана до мелочей, постепенно дополняясь, исправляясь и
уточняясь. Таких таблиц накопилось много, так как надо было раздавать ученикам и все
время их обновлять. Они принимали все более громоздкий характер, так что в каждой клетке
можно было найти сразу ответ на все вопросы. Исправление и переписка таблиц
происходила до последних дней Алексея Федоровича. По-гречески занимались по
грамматике Соболевского, делали 42 параграфа до глаголов, латинский - по Попову, для
заочников. Это было большим подспорьем аспирантам, так как преподавание шло с упором
на проблемы сравнительного языкознания. Но все-таки для Лосева это была детская игра, не
для его размаха. Курсы античной литературы, которые он читал на литфаке и деффаке,
сокращались, забрала эти часы Тимофеева, еще сохранились кое-какие семинары по
античной литературе и ее связям с русской и зарубежной, студенты любили их, делали
доклады, писали прекрасные работы (некоторые у нас сохранились), но и это постепенно
ликвидировали.
Не знаю, чем бы кончилось пребывание Алексея Федоровича в МГПИ имени Ленина,
если бы не настоящий переворот, происшедший в начале 60-х. Министерство слило два
пединститута: городской и МГПИ имени Ленина. В конце войны с МГПИ слили
Пединститут имени К. Либкнехта, так что в Москве осталось только два - МГПИ имени
Ленина и Областной пединститут имени Крупской, где с 1949 по 1958 год проработала я,
перейдя в 1958 году в Московский Университет.
В Институт пришли новые люди. Главное же - пришел известный профессор Иван
Афанасьевич Василенко, деятельный, энергичный, с живым умом, чутко понимающий новые
задачи науки. Не знаю, каков он был раньше, но здесь повеяло свежим ветром. На все
кафедры факультета языка и литературы пришли новые люди, чтобы никого не обижать
открыли новые кафедры - две кафедры литературы, две кафедры языка, о других
факультетах не знаю, но там тоже должно было многое измениться, так как Городской
институт имел сильную профессуру. Так, профессор Василенко стал заведующим кафедрой
общего языкознания, а кафедра русского языка оставалась, как была прежде. К себе на
кафедру Иван Афанасьевич сразу перевел Алексея Федоровича, но заодно и латинистов -
Тимофееву и Сонкину, которые тихо сидели, зубря со студентами элементарную грамматику
и не смели ни в какие дела кафедры вмешиваться.
На страже интересов Ивана Афанасьевича стояла его вторая жена Ирина Матвеевна
(первая - скромная и ученая дама, тоже языковед, скончалась) в должности зав. кабинета и
старшей лаборантки. Ирина Матвеевна - веселая, всегда оживленная, по сравнению со своим
мощным супругом (он был поистине огромен) казалась воробушком, но характер имела
твердый. На кафедре царил строгий порядок во всех делах. На первом месте стояла наука, и
здесь Иван Афанасьевич стал верным союзником Лосева. Алексей Федорович, собственно
говоря, на первых порах один начал разрабатывать проблемы теоретические, общее
языкознание; он делал лицо кафедры своими работами, которые уже начал печатать в разных
сборниках.
Василенко тотчас же дал Алексею Федоровичу руководство аспирантами. Это
требовало времени, умения выбирать темы, разработки. Я всегда поражалась, как Алексей
Федорович работал со своими подопечными, как из русских глаголов с приставками, из
суффиксов и, казалось бы, ничем не примечательных служебных словечек он сумел делать
нестандартные диссертации, действительно отвечавшие на вопросы общего языкознания.
Среди первых аспирантов были Нина Павлова, Р. М. Трифонова, Ирина Андреева.
Они были не только ученицами, но и многолетними друзьями. Давал Алексей
Федорович темы по истории языкознания. Так, одну из аспиранток он направил на изучение
грамматики Барсова (XVIII в.). Работа оказалась настолько плодотворной, что, когда пришло
время издать в Академии наук замечательный труд Барсова, его поручили бывшей
диссертантке Алексея Федоровича.
Иван Афанасьевич буквально заставил Лосева участвовать в конкурсе института на так
называемую Ленинскую премию и выставил на конкурс "Общую теорию языковых моделей"
, труд примечательный, один из результатов длительной работы Алексея Федоровича над
проблемами структурализма, которыми он начал заниматься и заодно критиковать, изучая
тезисы всех конференций, все тартуские сборники и множество исследований. Книга Лосева
получила премию .
Более того, Василенко охотно отпускал Алексея Федоровича на научные Всесоюзные
конференции по классической филологии, где Алексей Федорович мог общаться с ученым
миром. Он становился известен благодаря большому количеству печатных работ, с ним
начинали считаться филологи-классики, которые от него раньше открещивались как от
философа.
Так, мы ездили летом 1966 года совершенно замечательно (вместе с Ольгой, нашей
домоправительницей) в Киев. Там на конференции филологов-классиков познакомились и
подружились с зятем Симона Георгиевича Каухчишвили, патриарха грузинской
классической филологии, ученика Дильса, двадцатидвухлетним Рисмагом Гордезиани
(теперь уже выдающийся ученый); его Алексей Федорович защитил от нападок всегда
готового на критику профессора В. Н. Ярхо. Познакомились с Ираклием Шенгелия и с
Александром Алексидзе (из знаменитой семьи режиссеров, художников, актеров), другом
Рисмага. Он занимался византийской литературой, и я через много лет была в Тбилиси
оппонентом на его докторской. Бедный Алик, сначала скончалась неожиданно его жена,
прекрасная пианистка, а потом, также скоропостижно, и он, оставив сиротой маленького
сынишку.
В Киеве встретились с Н. С. Гринбаумом (я потом оппонировала на его докторской), с
его другом В. В. Каракулаковым (умер в расцвете сил), с петербуржцами Н. А. Чистяковой
(муж ее Н. Н. Розов, замечательный знаток древнерусских рукописей, родственник
знаменитого диакона времен патриарха Тихона, Константина Розова), Н. В. Вулих, И. М.
Тройским и многими другими. Но главного нашего друга А. И. Белецкого уже не было в
живых, и Киев с моими давними сердечными воспоминаниями померк. Все миновало. Все
умерли - и Булаховский, и Гудзий, да и мой дядюшка Леонид Петрович - все вместе.
Учились они в Харьковском Университете. Ушла прелестница Нина Алексеевна (первая
жена Андрея) и ученая скромница Татьяна Чернышева (вторая жена). А ведь мы с Андреем
летом 1966 года ходили под окна родильного дома, чтобы хоть мельком увидеть Таню с
младенцем Машенькой. Умерла Таня, покинутая близкими, и Андреем, и Машей (уже
взрослой), остались только ученики. В прошлом, 1995 году не стало и самого Андрея
Белецкого. Умер, заранее передав (что-то уже предчувствовал) свою великолепную
библиотеку кафедре классической филологии Тбилисского университета, ее заведующему,
профессору Рисмагу Гордезиани. Так окончились счастливые времена.
Через несколько лет, в 1968 году, отправились мы на такую же ученую конференцию
(опять-таки вместе с Ольгой Собольковой) теплым южным октябрем в Тбилиси.
Там встретили Алексея Федоровича с триумфом, началось паломничество в гостиницу
(тогда лучшую) "Сакартвели", завтраки, ужины, приемы, все это помимо заседаний.
Солнечно, тепло, ласково, изобильно - любимый Кавказ и хлебосольные грузины, готовые
все показать, все отдать, всем доставить радость. Куда нас только не возили: и в
виноградную Кахетию, с древними храмами, одинокими среди бескрайних равнин,
открытыми для всякого врага (а сколько их шло с востока). Там, в Икалто, храм, опоясанный
колоннадой портиков, где монахи-ученые, не хуже древних афинян, беседовали под мерный
всплеск водомета (мы собирали на дне его, ныне сухом, опавшие листья и цветы - на
память). Там, в Икалто, ужас охватывает от беззащитности человека. На горизонте встает
мощно, величаво суровый Кавказский хребет, тот, что отделяет Чечню и Дагестан от
блаженного юга. Когда я смотрела на эти одетые синеватой дымкой громады, становилось
нечеловечески одиноко. А каково же было им, мудрым насельникам монастырей, в зеленых
долинах Кахе-тии, один на один с грозным врагом. Он ведь спускался с круч, переходил
любые границы. С севера - торцы, с востока и юга - турки и персы.
В старинной усадьбе князей Чавчавадзе, откуда наибы Шамиля увезли через тропы над
бездной княжескую семью (и тогда брали заложников), эта незащищенность Кахетии
ощущается особенно остро. Чувство неизбежной обреченности до сих пор памятно мне, не
могу забыть увенчанную снегами каменную громаду хребта, не преграду, а вечную угрозу
ласковьм и беспечным виноградным долинам.
Не знаю, что было важнее для меня, сидеть на ученых докладах или, забыв все
временное, погрузиться в созерцание вечности - туманные горы, там, где небо сходится с
землей, осеннее мягкое солнце, синева высей, запахи листьев, цветов, ветра, настоянного на
вольных травах, неясные шорохи среди развалин, холодный ручей под столетним
орешником. Золотые шары мандаринов (их еще не убрали), гранаты, налитые алой кровью,
лиловые кисти собранного винограда. Среди всего этого приволья запомнился в
развевающемся коротком пальто (выехали мы по холодку, рано) Акакий Владимирович
Урушадзе (его тоже нет, умер от рака, уступив место зав. кафедрой молодому Рисмагу).
Легким, изящным взмахом руки приглашает он, как гостеприимный хозяин, насладиться
запахами земли в буйном цветении и видом древнего храма. Акакий Владимирович
отдыхает. Всю дорогу он опекал нас, занимал беседами, рассказывал, как бывалый гид,
кормил в придорожных магазинчиках (духанах? харчевнях? - нет, все не то), щедро
расплачиваясь своим кошельком. Ну как же грузин позволит угощаться гостю за свой счет?
Даже если этих гостей около полусотни. И человека уже нет на свете, а все вижу среди
зеленого раздолья эту фигуру в черной крылатке. Так и жизнь пройдет, а преизобилье вечной
красоты останется. Какие уж тут Дискуссии и доклады, хоть и без них нельзя.
Запомнилось мне посещение знаменитого Ладо Гудиашвили - художника, хорошо
известного в Европе и почти неизвестного на родине - очень уж самостоятелен и властям не
кланялся.
В память о нем висит у меня дома загадочная символическая гравюра с надписью,
сделанной при мне, - тоже графическое произведение искусства.
В огромной и высокой дворцовой зале маэстро, живой, с горящими глазами, казался
особенно сухощавым, худеньким и небольшим на фоне картин ярких, каких-то
переливчато-светящихся, буйно красочных, среди торжественной пустоты (здесь не было
места отвлекающей мебели) - только изящный старинный стол (черное дерево, мрамор,
золото), окруженный креслицами. Здесь этот вызыватель духов вместе со своей молчаливой
(вся в черном), улыбчивой супругой угощает персиками, свежайшей ароматной чурчхелой и
чаем в золотых причудливых чашечках.
Ладо Гудиашвили предстал перед нами как сказочный хранитель сокровищ в
заколдованном замке. Ведь на первый взгляд его дом ничем не примечателен - старый
тифлисский дом со скрипучей деревянной лестницей, а внутри - пиршество красок в
дворцовой зале; они не уступают древним драгоценностям, что показывал молодой,
красивый, романтический Звиад Гамсахурдиа вместе со своим другом, тонким пианистом,
Мерабом Коставой.
Музыкант погиб через несколько лет при загадочных обстоятельствах, Звиад -
свергнутый президент Республики Грузия - тоже не менее таинственно.
Сколько выпито, сколько речей сказано за пиршественными столами в кахетинскую
нашу поездку и на последнем прощальном торжестве. Чувство общего ученого содружества
объединило нас, не было забытых и отвергнутых. Какое-то горячее счастье охватило всех.
Надолго ли, думалось в предотьездные часы. Но действительно, в людях что-то сдвинулось,
развилось нечто простое, доверчивое, человеческое в отношениях друг с другом. Именно
там, в Тбилиси, закрепилась дружба с нашими грузинскими друзьями Шалвой Хидашели,
Нико Чавчавадзе, Денезой Зумбадзе и ее другом, скульптором и художником Идой Тварадзе,
семьей Ка-ухчишвили, Рисмагом Гордезиани, Аликом Алексидзе, Ираклием Шенгелия,
Акакием Урушадзе, Мари Пичхадзе и многими другими.
Там же мы сблизились с И. М. Тройским, которого еще до этого я ездила поздравлять в
Ленинград с юбилеем от нашей кафедры, что тогда было новостью и дружеским актом.
Личное общение ничем не заменить. Тогда же в Ленинграде я познакомилась с
профессором-историком древнего мира Ксенией Михайловной Колобовой. Чего только ей не
наговаривали о Лосеве. А как только ее пригласил в гости Моисей Семенович Альтман, (сам
пришел к нам в Москве знакомиться), - оба они ведь ученики Вяч. Иванова , - так
расстались мы с Ксенией Михайловной друзьями, и Лосев занял прочное дружеское место в
ее окружении. Мы потом по ее просьбе с особым удовольствием участвовали в рукописном
сборнике в честь М. С. Альтмана, человека выдающихся знаний, мифолога, символиста,
поэта. Вот что значит настоящий заведующий кафедрой, который понял место Лосева и
всячески укреплял его. Позицию Ивана Афанасьевича в Институте поняли сразу, и
факультет обернулся к Алексею Федоровичу совсем иначе, чем прежде, когда клевету
распространяла Тимофеева. Декан С. И. Шешуков оказался в самых дружеских отношениях,
причем искренне, раньше боялся парткома и Тимофеевой. Даже И. В. Устинов, в деканство
которого меня изгоняли с факультета, теперь стал добрейшим, этому способствовала и его
молодая жена Татьяна, занимавшаяся в аспирантской группе Лосева и принимавшая нас в
гостях вместе с И. А. Василенко и другими "китами" факультета.
Задумал Иван Афанасьевич к 75-летию Алексея Федоровича великое дело - юбилей.
Бедный Лосев никогда юбилеев не отмечал, хотя все вокруг, начиная с 50 лет праздновали
круглые и полукруглые даты и наперебой приглашали Алексея Федоровича на
торжественные заседания, зная, что Лосев пришлет умную телеграмму, а то и речь
произнесет, к удовольствию всех, по-латы-ни или по-гречески. Алексей Федорович
прекрасно сочинял речи на этих языках в самом наиклассическом стиле, памятуя молодость
и своего учителя И. А. Микша (вот уж он-то был бы доволен учеником), и слушатели бывали
в восторге от самого произнесения слов, интонаций, артистизма. Алексея Федоровича
понимать не понимали, но знали, что хвалит, этого было достаточно.
Заранее разослали сотни две приглашений с портретом Алексея Федоровича, еще
предвоенным. Алексей Федорович не фотографировался, поводов не было. Это потом, когда
стал совсем знаменит, снимали бесконечно. Суетились аспиранты, покупали в полном
секрете подарки, писали адреса. Мы, признаться не ожидали настоящего праздника. А он
был действительно. Народу в самой большой аудитории тьма, речи произносят
неофициальные, чувствуются искренность, уважение, любовь. Людей не узнаешь, как
изменились, студенты в восторге, такого настоящего торжества, не внешнего парада, а от
души идущего, никто здесь никогда не видел. Уже гремит неистовый Феохар Кессиди, уже
Гулыга произносит речь, меча кое в кого стрелы, уже В. А. Карпушин что-то говорит о
гамбургском счете в философии, а не об официальных наградах. Когда же вдруг появились
грузины и Ираклий Шенгелия (Боже, какая его настигнет смерть через много лет! А чай,
подаренный мне, - останется) преподнес традиционный кавказский бурдюк с вином, а
сверху по ступеням, вся в черном бархате, с крестом на груди спускалась Денеза Зум-бадзе -
ликование охватило зал.
В окружении друзей, цветов, подарков отправились мы домой, чтобы потом несколько
вечеров подряд принимать ответно почетных гостей дома и потчевать их.
Ученица Алексея Федоровича по гегелевскому семинару в Университете А. А Гарева,
приглашенная на юбилей, вспоминает: "И вот в конце 1968 года впервые после долгого
молчания заговорили вслух о Лосеве - когда отмечали 75-летие Алексея Федоровича.
На расширенном заседании Ученого Совета факультета русского языка и литературы
МГПИ им. Ленина собрались видные ученые из многих институтов и научных учреждений
Москвы. Были прекрасные речи и официальные поздравления. Было сказано много теплых,
добрых слов в адрес юбиляра.
Впервые открыто, громогласно чествовали Лосева! Но хотелось, чтобы о Лосеве знали
не только старые философы, логики, филологи и молодые студенты и аспиранты-филологи.
Хотелось, чтобы о нем узнала вся страна, народ. Для этого нужно было рассказать о Лосеве в
прессе.
Я воспользовалась своим знакомством с Сергеем Наровчатовым, который тогда входил
в редколлегию "Литературной газеты", получила согласие одного из ученых Московского
университета написать статью об Алексее Федоровиче (статья была помещена под
псевдонимом) . Теперь это кажется невероятным, но тогда еще опасались говорить громко
о Лосеве: Наровчатов боялся говорить о Лосеве в своем служебном кабинете, он вышел со
мной разговаривать в коридор. И наконец, через полгода, довольно сдержанная (иначе нельзя
было) статья об Алексее Федоровиче появилась в газете в середине лета 1969 года. В то
время это было событие!"
Для Лосева юбилей - событие небывалое. Оказывается, есть люди, которые не
скрывают, прямо говорят о его подвиге, подвиге ученого и человека. А что Министерство
награждает при этом юбиляра в 75 лет значком почетного учителя - так это же их тупость.
Еще не настало время, когда и они, мертвые, пробудятся. Всему свое время. С тех пор я стала
собирать все атрибуты юбилеев. Их будет еще два, 85 лет и 90. На память от первого у меня
засохшие розы от роскошного букета, подаренного А Ч. Козаржевским. Они до сих пор,
пополняемые другими, стоят у меня в старинном, еще Соколовском, кашпо. Андрея
Чеславовича уже два года, как нет на свете.
Вскоре отпраздновали 70-летний юбилей Ивана Афанасьевича, пировали в "Праге"
(там была без А Ф. я одна), лились речи и вина, подносились подарки, и среди них
подсвечник (они входили тогда в моду) с тотчас зажженными свечами. Свечи так ярко
пылали, огонь рвался во все стороны, его с трудом погасили, но знатоки мрачно шептали -
нельзя дарить такие подарки, свеча гаснет - жизнь
...Закладка в соц.сетях
