Жанр: Мемуары
Лосев
...академика Константинова, который полагался на своего зама с полным сознанием своего
собственного непонимания новых идей философии, - лишь бы политики не касались. Но и
он в конце концов понял, что его, грубо говоря, провели "рыжий поп" (как он в пылу
негодования обзывал Спиркина) и спрятавшаяся за его спиной молодежь. По иностранным
"голосам" стали дискутировать о Ленинской премии Константинову и "избранным" лицам,
выискали факты из прошлой деятельности Федора Васильевича. Страсти кипели, Спир-кину
трепали нервы, грозили отставкой, но последний, V том "Энциклопедии" вышел, и отставки
бояться было нечего, так как Александр Георгиевич имел прочное место в Институте
философии. В годы войны сидел он в одиночке на Лубянке, претерпел пытки, унижения и
клевету, вышел закаленным бойцом, стал известным ученым, доктором наук, имя которого
знают за рубежом. Пришлось Константинову примириться. Наступили другие времена,
сталинские динозавры марксизма-ленинизма уходили в небытие.
Пишу, и становится грустно. Сергей Аверинцев - шестидесятилетний почтенный
член-корреспондент РАН, в Вене читает курс русской литературы. А Саша Михайлов осенью
1995 года скончался как-то очень быстро, хотя все мы видели, что он стал по виду совсем
другой. "Это не я, это моя тень", - сказал он, посетив меня с моей племянницей Леночкой на
Арбате и получая в подарок очередной том Лосева. Талантливый был человек Саша
Михайлов, тонкий, благородный, чистая душа, искавшая высшую истину, скромнейший и
застенчивый, защищавшийся от жизненных бед иронией любимых немецких романтиков.
Ах, как тяжело терять такого друга. Царство ему небесное! Прав, как всегда, Пушкин: "Иных
уж нет, а те далече". Грустно. Я сижу одна на даче у А. Г. Спиркина (где уже пребываю лет
тридцать) и под раскаты июньской грозы, под мурлыканье белой кошки - Игруньи, почти
"не-кошки", пишу эти строки, вздыхая, а на втором этаже Александр Георгиевич, тоже один,
сочиняет главу "Философия чуда" в очередную книгу.
Скандал со статьей Ренаты Гальцевой, которая теперь - пожилая важная ученая дама, а
тогда, в 1970 году, была еще неопытным, молодым, но отважным человеком и редактором
(редактор - это ведь почти нечеловек) "Философской энциклопедии". Недавно я напомнила
А. Г. Спиркину, как интересно начиналась статья о Флоренском . П. А. Флоренский
родился в семье служащего; мать - армянка. Правда, любопытная логическая ошибка? В
ответ мне Александр Георгиевич в свою очередь ехидно напомнил о некоем сыне юриста и
русской матери, логика та же самая. Заварил кашу Павел Васильевич Флоренский, старший
внук о. Павла, возмущенный статьей, которую сначала поручили писать ему и П. В.
Палиевскому, а потом инициативу переняла Рената Гальцева. Павел Васильевич обратился за
помощью к Лосеву, памятуя о давнем знакомстве молодого Лосева и намного старшего о.
Павла. Читал он и послесловие к книге Хюбшера "Мыслители нашего времени" ,
постепенно разбираясь в портрете о. Павла, нарисованном Лосевым впервые за годы
советской власти, что, кстати, привело к большим неприятностям у Алексея Федоровича в
издательстве "Иностранная литература".
А. Г. Спиркин собрал совещание редакции у нас дома на Арбате, в кабинете Алексея
Федоровича. П. В. Флоренский записывал скорописью все выступления. Я находилась в
столовой и слышала только громкие голоса, нервный разговор, даже "ненормативную"
лексику главы совещания - терзали Ренату, а потом наступила тишина и слышался только
спокойный голос Алексея Федоровича, который преподал всем урок объективного подхода к
творчеству о. Павла. Речь эта тоже была записана Павлом Васильевичем, и все
присутствовавшие впервые услышали человеческие слова (а не злобные вопли), старательно
разъясняющие роль о. Павла в русской философии и науке. Разгоряченные и, надо сказать,
смущенные вышли участники совещания из кабинета, а Лосев порадовал их видом только
что вышедшего второго тома его "Истории античной эстетики".
Статья в "Философской энциклопедии" приобрела вполне пристойный вид, и страсти
постепенно улеглись. Однако в Ренате Гальцевой почитатели и исследователи о. Павла
нашли в дальнейшем постоянного оппозиционного критика .
Стали печатать А. Ф. не только в "Философской энциклопедии", но ив "Вопросах
языкознания", что особенно ценилЛосев, работавший над книгой "Введение в общую
теорию языковых моделей" (вышла в 1968г.). Он в эти годы изучал структурные методы в
лингвистике, выписывал из Тарту "Труды по знаковым системам", издаваемые Ю. М.
Лотманом. А. Ф. захватывала идея объединения классической и структуральной лингвистик.
И вот тут-то он сблизился с членом редколлегии журнала, выдающимся, европейского
масштаба, ученым-лингвистом - профессором Э. А. Макаевым, знатоком русского
Серебряного века, его поэзии и искусства, прекрасным пианистом, обладателем завидной
библиотеки. Разве могу я забыть дружеские встречи за нашим вечерним столом, ученое
общение, торжественные речи на разных языках, новых и древних. Подлинное пиршество
духа!
В эти же годы посещал нас известнейший структуралист С. К. Шаумян (кузен Л. С.
Шаумяна). Оба, Лосев и Шаумян, вели замысловатые беседы. А позже появился и лингвист
Ю.С.Степанов (будущий академик), молодой, блестящий ученый (тоже станет печатать
Лосева в академическом журнале), с которым у А. Ф. установилось тонкое
взаимопонимание.
Там же, в Валентиновке, писали мы с Алексеем Федоровичем учебник по античной
литературе, выдержавший четыре заметно улучшенных издания. При его подготовке тоже
настрадались, так как в этот учебник, пользуясь знакомством в издательстве "Учпедгиз"
влезла известная Н. А. Тимофеева, прихватив с собой Г. А. Сонкину и Н. М. Черемухину под
прикрытием идеи пользы коллективного учебника, а не двух родственных авторов. Не знаю,
что бы мы стали делать с Алексеем Федоровичем, впору было отказаться, но жаль
проделанной работы. Мириться со всеми несуразицами, прямыми ошибками, устаревшими
установками было невмоготу. Тогда я обратилась за помощью к академику А. И. Белецкому.
Александр Иванович сдержал свое обещание, данное мне после защиты кандидатской.
Он был одним из многих оппонентов на докторской в 1958 году и теперь чувствовал себя
неважно, хотя откликнулся на мою просьбу - дать развернутый отзыв об этой злосчастной
рукописи. Отзыв разразился в издательстве как гром среди ясного неба. Сколько ошибок,
сколько устаревших и теперь просто смешных вещей обнаружил он при внимательном
чтении, какой разнобой в стиле этого навязанного нам коллектива.
Александр Иванович пришел к выводу, что все должен отредактировать и исправить
один человек. Таким человеком он назвал меня. К этому времени я работала в Университете
на должности профессора кафедры классической филологии и ее заведующей. К словам
Александра Ивановича издательство не могло не прислушаться. Скандал получился бы
серьезный. Кроме меня, никто не взялся бы за столь тяжелую работу, и издатели решили
поставить мое имя на титуле, указав общую редакцию профессора А. А. Тахо-Годи и тем
самым снимая с себя ответственность за все неполадки. Так в 1963 году этот учебник и
вышел. В дальнейшем мне пришлось еще три раза его менять, дополнять, исправлять. В 1986
году, когда заболел Алексей Федорович, вышло 4-е исправленное издание. Больше я никогда
не возвращалась к этой книге. Она пользовалась популярностью среди студентов многих
вузов, хотя предназначалась для пединститута. Идей же чисто лосевских в ней много.
Некоторые из них, в частности по римской литературе, о Вергилии и Овидии предвосхитили
научные труды не только наших, но и зарубежных ученых (аффективность и драматизм
Вергилия, декоративность, живопись и краски Овидия и связь с современным ему
искусством). И это в обычном учебнике. Надо только уметь им воспользоваться. Но вот
совсем недавно одно частное издательство решило переиздать этот наш учебник, обновив
библиографию и в очередной раз улучшив его. Я согласилась, хотя, признаться, учебники
вообще не люблю.
Почему каждый выход в печать то ли статей Алексея Федоровича, то ли книги
сопряжен с какими-то трудностями? Ничего не дается просто, хотя все страшно уважают и
даже почитают профессора Лосева. Ну что там небольшая статья о Платоне в одном из
сборников, который неутомимый Павел Сергеевич Трофимов из Института философии
готовил в издательстве "Наука". Пригласил он туда нас обоих.
Хороший был человек Павел Сергеевич, тоже благожелатель Лосева, хоть и великий
спорщик, особенно когда нас посещал. Большой рост, плотный, широкий, он как-то сразу
занимал много места. Наивный человек, занимался эстетикой Древнего Египта, не будучи
профессионалом в египтологии, читая в переводах то немногое, что было. Конечно,
специалисты встречали все это с усмешкой. Любой профессионал в той или иной области
всегда с презрением смотрит на дилетанта. Он прав. Не зная языка, невозможно охватить
круг идей и понятий, войти в жизнь, быт, культуру. Но при советской власти, где
гуманитарные науки подавлялись или должны были принимать удобную для ЦК партии
форму и направление, многим ничего не оставалось, как заниматься любительством. Так
называемые красные профессора, по-моему, были самые несчастные люди. Ими когда-то
гордились, и они чувствовали себя на высоте науки, осененной знаменем
марксизма-ленинизма. А когда стала исподволь неизбежно подниматься настоящая наука,
тут они сникли. Поспорить с новым поколением не могли, не было знаний и сил, а
руководить хотели. Печальная картина в философских дебрях.
Нам нравился Павел Сергеевич. Он сознавал свое несовершенство, но хотелось
забраться в гущу древности, усмотреть там истоки каких-то поздних форм. И он приходил к
нам попросту, побеседовать, поспорить, услышать Алексея Федоровича, поучиться у него.
Сам он хорошо знал цену настоящей науке и, будь другие времена, многое сделал бы. С
ним-то мы ладили и горевали, узнав о его безвременной смерти (он страдал от высокого
давления), налетевшей как-то внезапно. И семья у него была хорошая, жена, дочь, которая
кончала вуз с французским языком, а потом ездила в Париж по каким-то научных делам.
Но вот редактор, которого ему приставили для сборника из "Науки", был тяжелый
случай. Ездила я не раз в Подсосенский переулок, в редакцию. Алексей Федорович сам,
конечно, никогда не ездил (физически не мог), принимал дома, но эта особа считала себя
столь важной, как же, Академия наук и какой-то подозрительный профессор, что я, как
человек молодой или казавшийся таковым, сама приезжала на так называемые спорные
вопросы. Боже мой! Что это были за спорные вопросы. Я видела, что передо мной сидела
самодовольная крашеная особа, ничего не понимающая в нашей науке. Выражать чувства -
ни в коем случае, моя задача - растолковать невежде, буквально показать на пальцах, что
Платон - это пустяки, сама простота, сплошная телесность, всюду материальные тела. Мне
надо доказывать, что идеализм тут совсем хороший, ну, подумаешь, Платон чего-то не
понимал, и вполне подпадает под ленинское определение "умного идеализма". Думаю, что
Алексей Федорович бы не справился с такой воинственной глупой дамой. Завершилось все
благополучно. Статья "Эстетическая терминология Платона" - первая ласточка, еще не
делающая весны , но все-таки ее провозвестница. Не совсем обычную фамилию (в ней
звучало что-то мрачное) дамы я запомнила - Мораф.
Платон был совсем не случаен. Лосев готовил первый том "Истории античной
эстетики" - "Ранняя классика", где было учение пифагорейцев о геометрических телах,
близкое платоновскому.
С этим томом тоже произошел казус. По старой памяти, когда в канун войны решалась
судьба той, давней "Античной эстетики" Лосева в издательстве "Искусство", Алексей
Федорович решил обратиться туда и переговорить с зав. редакцией эстетики В. М.
Мурианом. Мы поехали вдвоем. До того времени, когда директор К. Долгов станет называть
на редсоветах Лосева "нашим классиком", было далеко. Пока все оказалось слишком
прозаично. В издательстве, на Цветном бульваре, в темном дворе, в доме с темной лестницей
и какими-то фанерой перегороженными закоулками, почти в полуподвале сидел зав.
редакцией эстетики, который, недолго думая, объявил, что такой науки - античная эстетика -
не существует и печатать он предлагаемый труд не может. По-моему, это было при мне
единственное посещение Лосевым издательства с предложенной готовой книгой.
Алексей Федорович понадеялся, что старые времена прошли, что наступил новый
период. Тем более, в "Вопросах эстетики" напечатаны две его замечательные статьи о
калокагатии и канонах. Но там в редколлегии был А. А. Сидоров, большой ученый,
выдающийся знаток книжной графики, искусства вообще, совсем не чуждый эстетики,
хорошо знавший Алексея Федоровича еще в 20-е годы, в ГАХНе. А. А. Сидоров - человек
осторожный - несмотря на другое время, рисковал, печатая Лосева. Для него античная
эстетика, как и любая другая, была реальностью, но ведь и биография Лосева - тоже
реальность. С малоприятными фактами этой биографии была некогда связана судьба родного
брата Алексея Алексеевича, известного священника о. Александра Сидорова, погибшего в
репрессиях начала 30-х. Ни Алексей Алексеевич, ни Алексей Федорович словом не
обмолвились о прошлом, оба молчали, делали вид, что занимаются только античной
эстетикой. Но как дружески оживлен был Алексей Алексеевич, приехав вечером к нам на
Арбат. Как похвалил меня за мой вкус, за картины А. Мещерского и Альберта Бенуа и за
цвет ковра, за убранство стола и посуду (мы только сделали в 1961 году основательный
ремонт в квартире после 20-летнего перерыва). Чувствовался тонкий эстет и живой,
дружелюбный человек, непосредственно выражавший свое мнение. И мы с Алексеем
Федоровичем посетили дом Сидоровых, один из коттеджей (их строили немцы где-то у
Беговой), где так тепло и душевно нас приняли хозяева. Правда - о главном, что связывало
двух человек, многие годы не встречавшихся, никто не произнес ни слова. Я узнала о судьбе
о. Александра сначала от Алексея Федоровича, потом от нашего друга С. В. Бобринской; а
потом, совсем недавно, читая следственное дело Лосева, наткнулась на показания, где не раз
упоминается о. Александр Сидоров.
Да, а в издательстве "Искусство" т. I лосевской эстетики не приняли. Выручили
молодые люди, Слава Шестаков и Юрий Бо-родай, которые протолкнули через друзей этот
том в виде учебного пособия в издательство "Высшая школа". Сколько было радостных
волнений, когда готовили книгу, подбирала я иллюстрации, орнаменты из редких
иностранных альбомов, так, чтобы скрывалось в этих завитушках, бутонах и едва
распустившихся цветах нечто символическое - рождение эстетики. Но, увы, издательство
бедное, бумага серая, плохая, оставили только несколько традиционных иллюстраций (даже
толковых подписей не сделали), а от орнаментов для форзаца и следа не осталось, только
одна завитушка на переплете, да и та какая-то судорожно сжатая.
И еще одно происшествие - Юра Бородай, молодой редактор и автор предисловия
(глава из его диссертации, не очень связанная с книгой), вдруг решил сократить том и вынул
из него десятки страниц. Алексей Федорович, не вытерпев, вызвал Юрия, явилась и жена
Юрия, Пиама Гайденко (с тех пор мы сблизились), молодой философ большого ума и
красавица. Оба, Алексей Федорович и Пиама, набросились на бедного Юрия, который после
горячих споров пообещал все страницы опять поставить на место. Но всегда бывает легко
вынуть, а вернуть обратно - трудно. Читая внимательно этот том, мы с Алексеем
Федоровичем хорошо видели какие-то странные провалы в тексте, для посторонних глаз не
очень заметные. В общем, подпорчен оказался этот труд - как говорят, первый блин комом.
Но и то великая радость, вышел I том, а ведь Алексей Федорович уже вовсю работает над
вторым, не подозревая, что книг этих будет ровно десять, а томов восемь и что рождается
новое "восьмикнижие", которое растянется на целых тридцать лет и станет делом жизни.
Радостно было многие годы встречаться с Пиамой и Юрой Давыдовыми (Пиама и Ю.
Бородай расстались) и дома на Арбате, и на даче в Отдыхе, уже у А. Г. Спиркина. Любила я
слушать философские беседы Алексея Федоровича и Пиамы. Как весело экзаменовал он ее
по "Критикам" Канта и как задорно она включалась в ученую игру. Слушать и смотреть -
испытываешь эстетическое наслаждение от глубины и блеска ума, от внутреннего
понимания собеседников, когда один, как бы случайно брошенный намек уже рождает
понимание и стремительный ответ. Более прекрасной философской беседы, более тонкого
интеллектуального спора я никогда не слышала. Слабым отзвуком этой игры прозвучали
слова Алексея Федоровича на конференции по средневековой культуре в Университете,
когда он при переполненном огромном зале вдруг воскликнул, обратившись к докладчице:
"А ну-ка ответь, Пиама, мне на такие вопросы". И Пиама, уже солидный, всеми признанный
ученый, со свойственной ей серьезностью отвечала, порадовав Лосева, которому не так
давно исполнилось 90 лет. Сколько вместе пережито (особенно 1968 год - советские войска в
Праге), и какие тяжелые последствия тянулись за Пиамой и Юрием Давыдовым. Но они все
выдержали, докторские защитили, книги издавали, всегда имели свое мнение и Лосева не
забывали. Последний раз в нашем старом доме видела я ее сквозь слезы на заупокойной
панихиде у гроба Алексея Федоровича. Каменной стояла Пиама (парастас длился долго),
скорбно сосредоточенная.
Это была ее последняя встреча с Алексеем Федоровичем. Лосева не стало, и не стало
приходов и бесед за вечерним чаем.
Во второй половине 60-х годов задумали издавать Платона, Полное собрание
сочинений, что указывало явно на либеральное отношение властей к закоренелым
идеалистам, пусть и древним. К нам домой пришел зав. редакцией издательства "Мысль" (б.
Соцэкгиз), что для Лосева было так же удивительно, как и сам Платон. Обсуждали вопрос о
составе издания под редакцией Лосева и Асмуса. Именно так потом стояло на титуле, без
правил об алфавите. Лосев - главный и первый знаток Платона, все это сознавали, и
Валентин Фердинандович уступил ему первое место.
Но пять томов не получилось. Помешал донос в ЦК КПСС (в это время уже не было ЦК
ВКП(б) - великий прогресс!), причем злые языки называли не главного доносчика Иовчука, а
какого-то будто интеллигентного философа, делающего карьеру. Тот или другой донес, но
ЦК КПСС решил - хорош будет Платон и в трех томах, а издательство слегка перехитрило
ЦК и выпустило три тома в 4-х частях, каждая часть как том (1968-1972). Но все-таки
обкорнали Платона, причем решили отделаться самыми ранними и недостоверными
диалогами, чтобы урона претерпеть меньше.
Через много лет, чуть ли не в 1986 году, издали отдельный том "Платон. Диалоги",
куда вошли ранние диалоги и диалоги платоновской школы, чтобы восполнить собрание.
Прошло несколько лет, и за 1990-1994 годы появилось новое собрание сочинений, уже не
только под редакцией Лосева и Асмуса, но и моя фамилия стояла на титуле. Томов было
четыре, причем первый - огромный томина, как целых два. Теперь уже весь русский Платон
со стихами, с приложениями платоновской школы - все собрали.
Тогда же обсуждали со всех сторон, привлекли прекрасного редактора и переводчика,
университетского филолога-классика С. Я. Шейнман-Топштейн, о которой давным-давно как
об очень способном человеке рассказывала мне профессор М. Е. Грабарь-Пассек. Теперь все
мы пережили свою молодость, но и опыта и знаний набрались, так что Сесиль Яковлевна
надолго стала нашим сотоварищем в изданиях Платона. Ни Алексей Федорович, ни она
второе полное собрание не увидали. Обоих не стало. Но как-то ко мне в кабинет в
Университете пришла симпатичная девушка, смутно напомнившая мне Сесиль Яковлевну.
Оказалось, что это ее внучка, Лена. Я видела ее совсем маленькой на даче, в соседней
Ильинской (теперь эта дача исчезла - сожгли), откуда Сесиль Яковлевна и ее супруг
приходили к нам в гости, Лена просила разрешения посещать мои лекции. Так она ходила
два учебных года на мифологию и на греческую литературу вместе со своим спутником,
приятным молодым человеком - оба студенты Института международных отношений.
Восприняла я Лену как некий привет от покойной Сесиль Яковлевны, знак, что не забыла
меня.
Так вот началась горячая работа, с проверкой текстов, с переговорами, - молодые
переводчики большею частью упрямы.
Алексей Федорович работал над множеством статей, подробным философским
анализом и логическим изложением сюжетов, очень полезным для читателя. Один огромный
диалог отдан был Асмусу - "Государство". Валентин Фердинандович написал большую
статью, но сюжетной схемы делать ему не захотелось, кропотливо и нудно. Так и осталось
"Государство" без удобного для читателя анализа сюжетной достаточно сложной линии. В
новом издании этот недостаток восполнил наш друг Игорь Ма-ханьков, сделав этот анализ
по образцу лосевских.
Однако самое главное - вступительная статья о творчестве Платона и с его оценкой.
Работал Алексей Федорович со страстью. Как же, столько лет без Платона, а здесь сошлись
во времени II том ИАЭ "Софисты. Сократ. Платон" и собрание сочинений - какая радость
для Лосева, который путь свой начинал с Платона. Статья вышла великолепной. Никто после
Вл. Соловьева не писал так живо, заинтересованно о драматической судьбе философа. Какая
мощная фигура вышла из-под пера Алексея Федоровича, особенно когда он пишет о
воздействии Платона на мировую философию, вплоть до современности. Один перечень
заставляет склониться в признательном поклоне. Но так думает нормальный человек. У
запуганного официального чиновника наши восторги рассматриваются с другой точки
зрения - как бы чего не вышло.
Собрались в редакции обсуждать лосевскую статью под председательством нового зав.
редакцией, специалиста по индийской философии, В. С. Костюченко.
Много сидело народа, в том числе и В. В. Соколов, и, как потом выяснилось, А В.
Гулыга, и молодой тогда Давид Джохад-зе. Была зима. И ледяной холод в словах
Костюченко, который, несмотря на молодость, начал выискивать в статье дух идеализма. Как
же, Лосев, значит, все возможно. Но ошибся молодой человек. Времена не те, народ осмелел,
и Лосев не даст себя в обиду. Помню, как встал Алексей Федорович во весь свой могучий
рост и как стукнет палкой об пол. И начал крушить Костюченко так, что пух и перья летели,
да еще подкрепляет свои слова ленинскими цитатами - никуда не денешься. Ленин сказал -
баста. Лосев на предмет споров и обвинений всегда имел в запасе такие высказывания
классиков, которые даже не все знали, и применял их к месту. В борьбе с критиками этот
метод здорово помогал, боялись противоречить.
И вдруг берет слово А. В. Гулыга, уже тогда в философии авторитетный. Боялись его и
за острую мысль, и за острый язык. Спуску прихлебателям не давал, не выносил лжи.
Человек высокообразованный, своих философов - немцев, Канта, Гегеля, Шеллинга - знал
наизусть. В отличие от других все читал в подлинниках, блестяще знал и говорил
по-немецки. Арсений Владимирович, можно сказать, пропел дифирамб статье Лосева, все
поставил на свои места, даже привел простой, но удивительный факт, как он дал соседу по
квартире, чтобы проверить впечатление читателя, статью Лосева (ее раздавали членам
редколлегии серии "Философское наследие"), и в какой восторг пришел этот совсем не
ученый человек, какие важные достоинства отметил он в статье. А. В. Гулыга поставил точку
в прениях. Статью одного идеалиста о другом идеалисте приняли.
Лосев же за последующие годы так приучил советских читателей и издателей к
Платону, что Платона стали называть, посмеиваясь, "нашим советским идеалистом" и даже с
каким-то оттенком любования. Вотмы-де какие передовые. Даже отпраздновали 22 мая 1973
года в Институте философии АН СССР 2400 лет со дня рождения Платона, "великого
древнегреческого философа". Так и сказали. Выступил А. Ф. с докладом "Мировое значение
Платона". Были доклады Ф. Кессиди, В. В. Соколова, И. Д. Рожанского, молодого Сергея
Аверинцева. За столом президиума сидела я рядом с А. Г. Егоровым, академиком,
официальным главой эстетики в пределах АН (когда-то мы учились вместе в Пединституте
им. Либкнехта, он - на курс старше и был близок к Б. А. Грифцову) и с нашим другом А. А.
Аникстом. Заседание осенял мраморный бюст Платона, добытый с большими трудами. Вот
до чего дошли, виданное ли прежде такое событие? Сборник выпустили, правда, в 1979 году,
где А. Ф. написал статью "Платоновский объективный идеализм и его трагическая судьба".
Меньше чем на трагедию Платон рассчитывать не мог.
С обсуждения Платона завязалось наше знакомство с Арсением Владимировичем,
большими друзьями стали мы. Не раз в трудных случаях помогал Алексею Федоровичу
советом и делом Арсений Владимирович, писал о нем, агитировал в философских и
литературных кругах, приобретал новых почитателей Лосева.
А на днях сообщили мне на дачу, что скончался Арсений Владимирович. Позвонила
его жена, Искра Степановна, передала о своем горе и просила меня помолиться о покойном.
Господи! Опять потеря невыносимая. Череда потерь: Юрий Кашкаров, Г. К. Вагнер, Саша
Михайлов и теперь Арсений Владимирович. Куда же все уходят, как оставляют нас. Только и
надеешься на их помошь оттуда.
Наконец вышел в издательстве "Искусство" второй том ИАЭ. Все произошло
благодаря Александру Ивановичу Воронину (Саше Воронину в обиходе), который стал
заведовать редакцией эстетики и взял на работу симпатичных молодых людей - Юрия
Даниловича Кашкарова, Сергея Михайловича Александрова, Галину Даниловну Белову,
подрабатывал там и Александр Викторович Михайлов, появился чуть позже Владимир
Сергеевич Похо-даев, был одно время Е. Барабанов, но за диссидентство его быстро убрала
администрация. Все они для нас, конечно, Юры, Сережи, Гали, Саши, Володи и таковыми
остались навсегда. Сам Саша Воронин - вот новый удивительный образец советского
чиновника - понимает Лосева, душа добрая, бесхитростная, а глаза синие, о таких толь
...Закладка в соц.сетях
