Жанр: Мемуары
Лосев
...идали, сидя под кленами, особенно когда Александр
Георгиевич открыл экстрасенсов. Ведь это он в газете "Труд" опубликовал первую свою
статью, ввел в оборот слово "экстрасенс", потом привлек множество этих фантастических
людей и, наконец, Джуну, при начале карьеры которой стоял именно он, снабдив ее
документом за своей подписью, как член Академии наук СССР. Тогда это был пропуск в
большой свет.
В маленьком домике идет прием пациентов, кого-то провозят через ворота, другие идут
по аллее, поток их нескончаем. Всех знаменитостей Александр Георгиевич направляет к
Алексею Федоровичу, чтобы, во-первых, вернули ему зрение, а во-вторых, дали ему сон.
Каждый клянется, что сделает это запросто. Никто ничего не сделал. Когда Алексей
Федорович простудил какой-то нерв и не мог ступить шага без адской боли, все
знаменитости оказались беспомощны, сколько им ни платили, как их ни кормили. Зато когда
вернулись в Москву, вылечил Алексея Федоровича замечательный врач, доктор медицины,
биохимик и психиатр Давид Лазаревич (нашел его нам Алексей Бабурин, студент
мединститута, делавший массаж Алексею Федоровичу), настоящий ученый. Красивый, лет
около сорока, с черными по плечам волосами, повадками и статью поэт-романтик. Он сразу
сказал, через сколько сеансов Алексей Федорович сможет наступать на ногу, через сколько
пойдет, когда спустится по лестнице и отправится гулять. Никаких лекарств, только в
течение считанных минут легчайшие удары игольчатым маленьким молоточком где-то в
области спины, ближе к шее, а отнюдь не коленный сустав или бедро, где обычно колдовали
экстрасенсы. Интереснейшая личность во всех отношениях и замечательный врач. Теперь за
границей, уехал, говорят.
Вспоминаю Николая Васильевича Цзюя, китайца, которого мы звали дома Коля
Васильевич. Он работал в Китае в массажном и водном заведении своего дяди, а потом, в
30-е, соблазненный успехами социализма, подался в Союз, да так и остался, женился,
говорил по-русски с маленьким акцентом. Сын его совсем русский, инженер на большом
авиазаводе, если не ошибаюсь. Там по схеме нашего друга Л. И. Голованова, наследника А.
Л. Чижевского, нам сделали люстру Чижевского для кабинета Алексея Федоровича, когда
этих люстр еще ни у кого не было и в помине. Алексей Федорович регулярно ее включал.
Висит она у него над письменным столом и сейчас.
Николай Васильевич потрясающий массажист. К Алексею Федоровичу он приходил
раза четыре в неделю (за компанию и меня подлечивал), рассказывая массу новостей
(навещал он очень важных людей), стал своим человеком в доме, ходил лет десять, а умер от
рака желудка (любил хороший коньяк). Меня вылечил от страшного радикулита,
подхваченного у Спиркина - результат холодного душа в жару. Боли были мучительные, не
могла лежать, дремала стоя, держась за рояль. У Николая Васильевича свой метод, полное
выздоровление через четырнадцать дней. Сколько лет прошло, больше не повторялась эта
страшная болезнь. Вспоминаю с благодарностью доброго нашего Николая Васильевича, и,
как всегда, пил он мой кисленький чайный "японский гриб".
От Николая Васильевича попал к нам другой китаец, так называемый Женя. Он колол
иглами, тоже пытался действовать на сон Алексея Федоровича. Женя работал официально
диктором на Южный Китай (там особый диалект), а неофициально врачом. Это
дипломированный врач, которого направили во время культурной революции на
перевоспитание на юг Китая, где жили дикие племена, среди любимых блюд у которых -
свежая человеческая печень. Как мог, Женя их просвещал, а потом отослали его на холодный
север, но зато на границу с Казахстаном, куда он и бежал, переплыв бурную реку, держа в
руке скрипку (это особенно умиляло), в которой спрятаны были документы и дипломы. Жил
на пастбищах Казахстана, кормился впроголодь, ни слова, кроме китайского. Потом как-то
попал в город, подучился разговаривать на смеси русского и местного наречия, устроился в
поликлинику, где лечил больных тайно, за занавеской. Считалось же, что они попадают к
известному врачу, который принимал, записывал, осматривал для вида, а потом отсылал за
занавеску, якобы к своему ассистенту. Случай помог. Буквально из неминуемой смерти
вытащил секретаря обкома комсомола, попавшего в автокатастрофу. В награду отправили в
Москву, дали денег. А в Москве путь один - лечить знатных персон. Они же и пристроили
Женю на радио, дали квартиру, и он жил припеваючи да еще составлял какой-то учебник по
фитогерапии со всеми китайскими травами, которых у нас нет, тратил деньги в
комиссионных магазинах на антиквариат и колол страшными длинными иголками, причем,
колол больно. Человек Женя симпатичный, ребят своих, крохотных китайчат (жена у него
кореянка), приводил, забавные, катались по комнате, как шарики. Но глазам и он помочь не
мог.
А еще Федор Дмитриевич Карнеев, тоже врач, тоже иголками колол и лечил своими
собственными снадобьями, но главным образом пчелиным ядом лечил. Его привела к нам
Ольга Смыка, вылечил ей бронхиальную астму. Очень он нам помогал. Особенно когда от
снотворного и транквилизаторов в начале 70-х Алексей Федорович не мог даже языком
шевельнуть и почти перестал двигаться. Все лекарства выбросил Федор Дмитриевич и колол
маленькими иголочками под языком. Алексей Федорович всегда на все готов, если дело
касается сна, работу приходится бросать. На глазах совершилось чудо - говорит, ходит
нормально.
Потом регулярно появлялся у нас Федор Дмитриевич, с маленькой коробочкой, где
жужжали пчелы, ловко выхватывал одну, и она немедленно колола своим жалом, сама
погибая. Мы с Алексеем Федоровичем на себе испытали пользу этих тружениц-пчелок. И
еще - мокрое обертывание. Не всякому это дается, надо быть мастером. Как-то Алексей
Федорович схватил простуду, поднялась высокая температура, а через день - ученый совет,
защита диссертации, где каждый голос важен. Вызвали Федора Дмитриевича. Он сразу
горячие, дымящиеся буквально от кипятка мохнатые полотенца и мгновенно обернул ими
грудную клетку Алексея Федоровича, а сверху теплые одеяла. И что вы думаете? Без всяких
лекарств температура спала, простуда ушла, и Алексей Федорович отправился на ученый
совет. Но сама я никогда бы не решилась на такую операцию. Опыт большой нужен.
Какие-то особые диеты придумывал наш Федор Дмитриевич, снабжал своей "зеленой
мазью" (с медью), собственного производства - спасала от многих нагноений. Чего только
он не придумывал, талантливый человек, настоящий врач и пчеловод хороший, снабжал нас
своим медом. Да, все это в прошлом, прошлом.
В те времена рядом со мной был Алексей Федорович, для него старалась, все делала,
чтобы здоровый был. Думаю, что эти добрые, хорошие люди, о которых я сейчас пишу,
основательно помогали Лосеву. Достаточно было одному из них исчезнуть - Николаю
Васильевичу, с его китайским массажем, - и уже что-то нарушалось в железном режиме.
Теперь же мне все равно, хоть для дела лосевского тоже не мешает быть здоровой телом и
сильной духом. Не всегда удается.
Сама не заметила, как куда-то ушла в сторону от дачного повествования. Дача у
Спиркина - особый мир, где столько было продумано, написано, причем летом, когда
нормальные люди отдыхают, едут в отпуск. А мы, видимо, ненормальные. Ждем лета, когда
телефоны не мешают, люди не ходят, дела не отвлекают Алексея Федоровича. Он любит
лето жаркое, все-таки южанин, я - тоже люблю, где-то в глубине моей природы - кавказские
корни дают себя знать. Сидит Алексей Федорович под кленами, лето горит, и леса горят
вокруг, торфяники горят, дым застилает небо. Лето 1972 года. Сидит Лосев под кленами, на
столе рядом с ним тазик с холодной водой, лежит полотенце, кладет на голову, шапочку
черную снимает. Рядом-то "свободный художник" Володя Бибихин, то самоуглубленный
Саша Столяров, то Люся На-уменко (моя ученица), чудаковатая умница, или аккуратная,
строгая Надя Садыкова, задумчивый Юра Панасенко, кто свободен и готов приехать на дачу,
поработать с Алексеем Федоровичем, читать вслух, писать под диктовку (или спеть под
гитару, как это умеет Тамара Теперик) или порассуждать на высокие духовные темы, как
свойственно Лиде Горбуновой. Я уже теперь не успеваю, делаю работу более важную.
Машинистки ждут рукописи, теперь самая главная - Лиля Тавровская, прелестная
блондинка, ласковая, трогательно любящая Алексея Федоровича. И поныне приносит каждое
24 мая цветы к нам домой - помнит об Алексее Федоровиче, а он ей дарил книги, которые
Лиля печатала с большим тщанием.
В июле 1973 года все под теми же кленами, в качалке, пишет Алексей Федорович
шутливое письмо моей сестре после того, как получил от нее долгожданный подарок -
легчайшую, невесомую летнюю кепочку. Давно он хотел получить такую взамен старой, но
все оказывалось не то. Кому только не заказывали, и где только не покупали. И вдруг, по
рисунку Миночки, в далеком Владикавказе сшили именно то, что хотел Алексей Федорович.
Сидит он под деревом и диктует письмо нашему молодому другу, ученику моей сестры,
Володе Жданову. Он-то и привез эту кепочку, легкую, как поцелуй младенца. Стали ее с тех
пор именовать "поцелуйной". Володя для Алексея Федоровича всегда Владимир, для нас
Вольдемар. У нас старинная дружба. Еще дед его учил меня рисованию и черчению в школе.
Что я? Он учил моего отца тем же предметам в классической гимназии. Живому деятельному
Володе скромность мешает писать и выступать. Замечательный прочел доклад в Ростове о
Лосеве и Айхенвальде, но так, по-моему, и не напечатал. Володя пишет под кленами, радуясь
вместе с Алексеем Федоровичем веселому и даже очень стилистически изысканному
письму .
Маленькая Леночка, племянница, то и дело подбегает к качалке, спрашивает: "Вам
что-нибудь надо, Алексей Федорович?" Со вкусом произносит полностью имя и отчество,
хотя обычно называет его попросту "Алеша", видимо, считая его своим товарищем по играм.
Алеша строго смотрит на маленькую шалунью и отвечает тоже не без подвоха: "Сядь,
почитай "Дочь падишаха". - "Ах, какие вы хитренькие", - возмущается Леночка, удирая
подальше от качалки. Уж больно занудная эта сказка, придуманная каким-то советским
детским писателем. Я сама ее терпеть не могу.
Леночка по праву считает Алешу своим товарищем и другом. Ведь лето на даче -
праздник и для нее: уехать из привычной домашней обстановки Владикавказа (тогда он был
еще Орджоникидзе), от няньки и от строгой бабушки, моей мамы Нины Петровны, рядом с
которой маленькая Леночка лепит какие-то пирожки, чтобы потом стать настоящей
мастерицей по части вкусных вещей.
Малютка в два-три года перевернула вверх дном наше житье-бытье на даче. Мы с
Алексеем Федоровичем переселились на второй этаж, вернее только ночевали там, а так весь
день внизу: в саду, на веранде. В нашей нижней комнате мама Мина и дочка Леночка. Кто из
них кем управляет, не совсем ясно, хотя, если присмотреться, то, конечно, Леночка - глава
всей нашей семьи.
Я встаю рано, часов в пять утра или в начале шестого, это я, которая терпеть не может
вставать рано: ложимся мы с Алексеем Федоровичем поздно и встаем поздно. Но здесь
ничего не поделаешь. Малютка просыпается в самую рань и начинает играть. Мама Мина
готовится уехать в Москву, она пишет докторскую диссертацию по французской литературе.
Французский у нее с детства, когда еще к нам ходила мадам Жозефина, но потом с нашими
семейными потрясениями 1937 года девочка многое забыла, и я, живя с ней у нашего
дядюшки во Владикавказе, занималась с Миночкой французским, читала ей французские
детские книги madame Сегюр, а маленький ослик Кадишон стад ее любимым героем.
Встречных осликов (а их тогда много было в городе) она так и называла Кадишонами.
Так вот, мама Мина уезжает на целый день в московскую иностранную библиотеку, а
Леночке объясняем - мама поехала делать массаж. Массаж она понимает. Я же должна
забавлять малютку. Забираюсь к ней в кровать (в комнате рядом стоят две большие кровати
для мамы и дочки), прячемся под одеяло и играем в Маугли и пантеру Багиру. "Мы одной
крови, ты и я". Леночка может бесконечно играть в эту игру и повторять эти слова. Или же
идет стирка белья, без воды, конечно. Она трет какую-то тряпочку и шипит, это льется вода,
а потом начинается сушка: "Сусыть, сусыть", - повторяет маленькая прачка. Я уже
изнемогаю, часы идут, ребенок играет. Так несколько часов. Спать хочется, но пора одевать,
умывать, кормить ребенка, да и об Алексее Федоровиче не худо позаботиться. Такая у меня
работа целый месяц.
А то еще Леночка просит: "Сделай мне машаш". Ложится голенькая, животик
мягенький, тепленький, вся мягенькая и теплая, а я глажу животик и говорю "Машаш,
машаш". Баловство, но приятное, и животик сладко поцеловать и розовые пяточки - все
такое аппетитное. Малышка-красавица. Когда она с Ольгой Сергеевной едет в такси, ей
приветливо машут руками водители, она задорно смеется и поет с Ольгой какие-то песенки
про васильки, лютики и любовь. Мордашка в кудрях, на голом тельце трусишки, носочки и
туфельки красные. Хватаясь храбро за спинку качалки и стоя сзади на перекладине, она
раскачивает Алешу и сама качается.
Перекладина качалки служит еще для сушки, уже настоящей, носочков и туфелек, если
вдруг оскандалится двухлетнее существо. Весело хохочет Василий Иванович
Воздвиженский, наш старый друг. Пришел из Кратова навестить Алексея Федоровича, а тут
такое забавное чудо. Сидит на корточках, развешивает на перекладине качалки носочки,
рассматривает сосредоточенно мокрые туфельки и повторяет: "Сусыть, сусыть". У Василия
Ивановича оба внука, Сережа и Георгий (он же Геродот), уже взрослые, есть и
малютки-правнуки, но все в городе. На даче только он и Елена Сергеевна. Вот туда и
соберемся все вместе: Алеша, Леночка в коляске, мама Мина и Баба. Баба - это я, Аза
Апибеков-на. Волосы у меня начали рано седеть, а лицо молодое, очень похожее на мою
маму Нину Петровну. Это сходство смущает ребенка. Если там, на Кавказе, бабушка, то
почему же здесь, в Отдыхе, не быть Бабе. Так и осталась с этим домашним именем (в устах
Леночки, даже взрослой) на всю жизнь, как и Алексей Федорович остался для нее Алешей и
еще Гиганом. Слово "гигант" она не могла произнести, но гитан, который где-то на крыше
борется с бабой-ягой, чтобы Леночка спокойно заснула, этот гиган - свой, родной. Как же не
пойти в пешую экскурсию в Кратово. Действительно, идет целая процессия, идем минут
сорок, хотя обычно и за двадцать минут по шоссе добираемся. Но тут нужна сугубая
осторожность. Я под руку с Алексеем Федоровичем, не дай Бог споткнуться о какую-нибудь
кочку, корягу, камень, осторожно по шаткому мостику через речку Хрипаньку, почти
высохшую, но все-таки речку. Наконец, улица Ломоносова, гостеприимный дом
Воздвиженских, где на огромном участке все сосны подсчитаны, их больше сотни, темновато
на открытой веранде, но старательно возделаны грядки клубники, флоксы вдоль аллеи,
ведущей к дому, на веранде старинный дубовый стол и тяжелые дубовые стулья из
московской квартиры, там места мало, не помещаются громоздкие вещи из прошлого. Нас
угощают своей клубникой, пьем чай с вареньем, Елена Сергеевна забавляет Леночку
масками разных зверей, вынула из какой-то кладовки.
О, эти спасительные маски. Мы их тоже купили, разные, но главные и обязательные -
медведь и лиса.
Леночка не любит есть. Весь день бегает с бутылочкой, почти пустой, из-под кефира и
кричит в ответ на призыв к еде: "Кнхир-чик, кихирчик". Боимся, как бы не упала и не
поранилась с этой противной бутылочкой. Но она еще умудряется подбежать к старушке -
матери Александра Георгиевича, тихой, смиренной Фе-досье Ефимовне: "Вам ничего не
надо, Федосья Ефимовна?". "Вот уж какой дитенок добрый, - говорит глуховатая Федосья
Ефимовна. - Ведь никто за целый день не спросит меня ни о чем!" Бедная Федосья
Ефимовна. Вечно в трудах - то подметает аллею, то штопает носки сыну, то что-то зашивает,
а то сидит с Библией на коленях, погружена в чтение вечной книги, свою единственную
радость. Над старушкой посмеивается ее внучка, тоже Лена. Но наступит время, и Лена
наденет крестик и станет постоянной посетительницей окрестных церквушек. Федосью
Ефимовну сбила в Москве машина. Забыла она на столе оберегавший ее всегда Псалом 90
"Живый в помощи", который всегда носила с собой, называя попросту "живые помочи".
Акак радовалась она, когда ее сын Саша стад членкором АН, не очень понимая, что это
такое, но принимая как самое надежное разъяснение своего младшего сына Ивана. Стоят они
оба на балкончике второго этажа, Иван кричит во всю Ивановскую (оба они почти не
слышат): "А Сашка теперь получать будет 250 рублей". - "За что же, милай?" - спрашивает
Федосья Ефимовна. "А ни за что. Просто так".
Эти объяснения достаточны. Мы с Алексеем Федоровичем гуляем вечером по аллее, и
каждое слово даже если бы и шептали (а тут кричат), слышно. Какое мудрое объяснение.
Русский человек любит, чтобы было ни за что, просто так. Это самое дорогое.
Да, так вот маски очень нам пригодились. Леночка за столом капризничает, ничего не
ест. Ольга Соболькова в полном раздражении хватает половник и готова опустить его на
голову этого бесенка, но что такое? Ребенка нет, где он. Уже Ольга рыдает, что она довела
младенца до того, что тот упал от страха под стол. Младенец действительно под столом. Но
не от страха, а просто надоели ему приставания с едой да еще и угроза половником. Под
столом сидеть очень удобно.
Вот тогда входят в роль медведь и лиса. Мощный удар сотрясает стеклянные двери из
комнат на веранду. Раздается страшный рык, и появляется медведь, а около него юлит лиса.
Алеша мастерски разыгрывает репризу, Миночка что есть силы помогает. Ребенок,
по-моему, делает испуганный вид, верещит, хватает ложку, начинает есть, но как-то
подозрительно весело. Он тоже включается в игру. По сценарию, надо есть, иначе медведь
заберет, лиса не спасет. Вот так почти каждый день. Уже сам хитрющий младенец готов
играть первый и спрашивает: "А когда медведь придет?"
Уложить спать - тоже проблема. Не спит, да и только, слушает мои сказки.
Выдумываю их бесконечно, лежит, закрыв глаза, а только кончу, тонкий голосок "Еще". Тут
на помощь мне приходит Гитан. Опять дрожат двери, раздаются стуки. "Гитан на крыше
(почему там, я и сама не знаю) борется с бабой-ягой. "Спи, иначе заберут тебя". Ребенок
суетится, прячется под одеяло, в щелочку поглядывая одним глазом. Я в полном отчаянии,
но тут приезжает Миночка из Москвы и наконец сменяет меня. Теперь ее очередь "делать
машаш", рассказывать сказки, а я иду наверх, к дорогому моему Гитану. Теперь ложимся
раньше, ведь с утра мне опять на работу.
Идем гулять на Хрипаньку, где гуляет еще один младенец - бычок Морячок, ласковое
существо. Зато не все дети ласковые. Наша-то добрый ребенок, игрушки всем раздает, со
всеми готова поделиться сладким, хочет играть вместе с какой-либо подружкой. Но
встречает отпор злобной маленькой девочки, с которой нянька не справляется. Наша от горя,
что ее отталкивают от песочка и бьют по пальчикам, бросается ко мне, плачет. Тогда я делаю
из бумаги кораблики (я их с детства умею делать), сажаю на них бумажных человечков, и мы
пускаем их по мелкой водичке на зависть злой девочке, посматривающей исподтишка.
Делаем маленькую запруду, и туда проскальзывают какие-то мельчайшие рыбьи детки,
серебрятся на воздухе крохотные тельца, плывут какие-то жучки, веточки.
Вдруг в траве чудо - черепаха, самая настоящая, втянула голову и лапки, притаилась.
Возвращаемся торжественно домой, все горести забыты - несем черепаху. Дома
привязываем ее (как - уже не помню) в саду среди травы, ставим водичку, даем ей какую-то
кашку. Черепаха начинает передвигаться, и довольно активно, уже и веревочка куда-то
делась. Разыскиваем среди густой травы, волнуемся, все-таки удивительная находка.
Вспоминаю гомеровский III гимн к Гермесу, когда сей плут находит черепаху и радуется
"знаменью", полезной для него находке (все-таки Баба человек ученый). Правда,
многославный Гермес распотрошил бедную черепаху ножом из "седого железа", приладил к
панцирю семь струн из овечьих кишок, сделал звонкую лиру и обменял ее у Аполлона на
стадо коров, украденных им у бога.
Мы - добрые, нам бы черепаху накормить. Но, видно, свобода важнее корма из рук
человека. На третий день черепаха окончательно исчезает. Откуда она взялась, куда делась,
загадка.
На даче среди настоящего густого леса - ели, сосны, рябина, березы, цветущие
кустарники, грибы-зонтики с огромными плоскими шапочками величиной с тарелку,
синюшки, действительно какого-то сине-лилового цвета, мухоморы. Мы их, конечно, не
собираем, но дядя Ваня их жарит и ест, ничего, остается жив. Однажды Володя Бибихин с
дочкой Ренатой набрали целый пакет синюшек. Не знали, куда потом их деть. Рената, на год
старше Леночки, серьезная девица, в руках облезлая матерчатая обезьяна. Сажает ее на
диван. Я вежливо спрашиваю, как зовут эту явно любимую игрушку. Рената в ответ басом:
"Доктор Мартин Хайдеггер". Вот так, ни больше ни меньше. Знает, что отец все говорит о
Хайдеггере, переводит, пишет о нем. А она запомнила.
Жаркий день, даже на Хрипаньку-речушку идти тяжело, никто не хочет, дома
прохладнее. А вот Леночке хорошо бы поплескаться в водичке. Раскладываем детский
бассейн, наливаем воду, и наш младенец уже резвится. Брызги летят во все стороны,
радуется Леночка, рады все ее игрушки, особенно резиновый крокодил, прильнувший к
бассейну. Страшный, но любимый. От удовольствия Леночка начинает распевать на какой-то
свой мотив с совершенно не понятными никому словами песенку, без конца и без начала. Из
окна смотрит пожилой родственник Майи Николаевны, некто Василий Васильевич,
прислушивается и спрашивает меня: "Это она на кавказском языке поет?" Так Лена изобрела
свой кавказский язык.
Особые удовольствия доставлял дядя Ваня, Иван Георгиевич, брат хозяина.
Талантливый человек, мастер одного из авиационных заводов в Жуковском (там и семья его
живет). Жизнь сложилась так, что никаких вузов не кончал, но мастерил что угодно, и на
заводе ставили его на самую тонкую и точную работу. К великим праздникам завод
заказывал ему портреты вождей - и это он делал мастерски, для души писал подмосковные
пейзажи, был и поэтом, причем публицистическим, хотя с рифмой и размером не ладил, но
на разные важные события отзывался стихами, записывая их в огромную амбарную книгу.
Иной раз захватит врасплох и во весь голос (сам по глухоте не слышит) выкрикивает с
выражением обличительные строки. Больше всего любил возиться в сарае, куда со всего
околотка притаскивал, казалось бы, никому не нужные железки, проволоку, гайки, колеса,
пружины, матрасы, спинки от железных кроватей, всякий хлам. В его умелых руках хлам
этот превращался в полезные, а часто и бесполезные вещи. Сам делал ульи для пчел, был и
пчеловодом, но, правда, пчелы все подохли зимой, чего-то он не учел. Сам смастерил он
пилораму, валил сосны, таскал откуда-то доски, бесконечно пилил, не выходя из рамок
обычной платы за электричество. Здесь он был просто академиком, пускался на такие
хитрости, что ни один нормальный электромонтер не разберется. Самое же главное - он
сконструировал маленький забавный грузовичок, чтобы возить на участок песок, гальку и
всякий мусор, который ему попадается. Но это что! Он добыл где-то развалившуюся
легковушку с хорошим мотором и усердно трудился над ее реставрацией. Своя машина -
престиж мастера высокого класса.
Вот с этим замечательным дядей Ваней все мы были в самых теплых отношениях, в
том числе и Алексей Федорович. Никогда не пройдет мимо, не остановившись на аллее,
снимет шляпу (он ходил в несусветной шляпе), спросит у Алексея Федоровича о здоровье. К
Алексею Федоровичу относился с небывалым почтением, сделал ему столик для работы под
кленами, стол для работы на веранду, и не один, чинил нам старенький холодильник,
настольные лампы, замки с ключами. Портал-то тоже его работа. Сначала деревянный,
пахнущий сосной в жару и после летнего дождичка, а потом цементный, чтобы века стоял, а
затем весь покрытый метлахской плиткой, чтобы пыли цементной не было. Потребовала это
сделать наша Ольга Сергеевна, внушавшая дяде Ване самые теплые, сердечные чувства. Как
же Алексею Федоровичу дышать пылью? Ни в коем случае. К нашему очередному приезду -
роскошный ковер из плиток разного размера, рисунка и цвета радовал глаз. Правда, плиток
не хватало. Недолго думая, дядя Ваня решил уменьшить необъятные размеры нашей
эспланады и отрезал от нее с двух сторон по два метра. Насобирал какие-то крохотные
плиточки, чтобы возместить нехватку. Кроме того, работал он, как всегда, темпами аврала, в
последний момент, когда деваться некуда. А тут зарядил дождь, так что весь этот плиточный
ковер расстилался под дождем, что совсем не положено. В результате маленькие плиточки
стали незаметно отклеиваться, а маленькая двухлетняя Леночка своими крохотными
пальчиками тоже с удовольствием выковыривала симпатичные квадратики, сидя на
корточках и старательно пыхтя. Леночка и дядя Ваня любили друг друга. Леночка тянулась к
родственной ей детской душе дяди Вани, полной сказочных фантазий. Среди них
осуществлялась одна - маленький грузовичок, конечно, без всякой кабины для водителя, а с
этакой скамеечкой впереди, где умещался сам дядя Ваня за рулем, а рядом с ним маленькая
девочка. Какой восторг вызывали поездки за пределы дачи. Машина адски рычала, как сорок
тысяч моторов рычать не могут, подпрыгивала так, будто неслась не по удобным сосновым
аллеям, а по какому-то бурелому или булыжным завалам, густые клубы ядовитых газов
тянулись в хвосте этого чудовища, но зато как она сигналила, разгоняя
встречных-поперечных. Мы поражались храбрости нашей девочки. Я понимаю, что
маленькие не испытывают страха, они не знают, что это такое, поэтому спокойно подходят к
собакам и лезут в чашу кустов, где прячется всякая скользкая нечисть. Но какое
удовольствие сидеть на шаткой скамеечке, подпрыгивая вместе с грузовичком, цепко
держась маленькими пальч
...Поділитися у соцмережах
