Жанр: Мемуары
Лосев
...иками за какие-то железки, и испытывать восторг от этого
фантастического полета? Нет, этого я не могла понять. Никакой техникой Леночка не стала
заниматься. Она зато научилась прекрасно вышивать, вязать, шить, рисовать, писать стихи,
прозу, заниматься наукой и готовить вкусную еду. Но ведь для всего этого тоже нужна
храбрость. Вот ребенок и набирался опыта для самостоятельной творческой деятельности.
Иной раз дачный мирный быт нарушали гости. Бывало это обычно в сентябре, 23-го
числа, в день рождения Алексея Федоровича. Сначала приезжали самые близкие, всегда
несколько человек. Пиама с Юрой, Петя Палиевский, А. В. Гулыга, Л. В. Голованов, Алеша
Бабурин. Петя, после того как в "Контексте" вышла одна из статей Алексея Федоровича о
символе, привез в подарок великолепную дыню всю обклеенную наклейками - "Контекст".
Ели дыню с особенным удовольствием. Пиама привезла как-то любопытный кофейный
сервиз с подносом и мягчайший плед - они и поныне у меня в ходу, особенно плед. Его
полюбила белоснежная кошечка Игрунья, и мы вместе наслаждаемся, отдыхая под пледом
Пиамы и Алексея Федоровича. Пиама сделала нам еще один подарок - привела в гости Л. Н.
Столови-ча, философа, стихотворца, небывало остроумного, добрейшей души человека.
Леонид Наумович пришелся нам обоим по сердцу и остался таковым навсегда. Хотя он
большей частью жил в своем тартуском университетском уединении, но, приезжая, одаривал
книгами, стихами и своими открытиями кантовских раритетов.
Это уже позже, к 80-м годам, наплыв посетителей в день рождения стал принимать
угрожающие формы - сидели на веранде, в комнатах, в маленьком домике. А раньше было
все просто и совсем семейно, с угощением мы с сестрой или я одна вполне справлялись.
Были гости традиционные, обязательные посетители дачи, без них не обходилось ни
одно лето, с начала 70-х вплоть до кончины Алексея Федоровича. Это были наши друзья,
профессоры М. Ф. Овсянников и В. В. Соколов. Являлись оба друга с важными делами.
Михаил Федотович - с японским фотоаппаратом, снимать в разных видах Алексея
Федоровича и его окружающих, включая собак. Василий Васильевич - с обсуждением
издательских дел, новых идей, рассказами о московских событиях. Знал он поразительно
много, удивлял тем, что точно называл годы рождения и смерти, годы выхода книг, был
живой летописью происшествий очень давних и близких. О нем можно было сказать
рекламой из старого, дореволюционного журнала "Я знаю все". Он действительно знает все
и до нынешнего времени. Я всегда наслаждаюсь, разговаривая с ним даже по телефону. Чего
только от него не услышишь, причем это не слухи, не сплетни, а достоверные факты.
Сказывается закалка историка, вначале Василий Васильевич был на истфаке ИФЛИ, а потом
уже перешел на философский. Особенно ценил Алексей Федорович эволюцию Василия
Васильевича в образе мыслей, в том числе в плане религиозном, что существенно сказалось
на его книгах. С наслаждением слушали мы, как профессор Соколов читал держа-винскую
оду "Бог". Вот уж никогда не думала о таком повороте в судьбе человека. Значит, Господь
его не оставил.
М. Ф. Овсянников - тот обязательно с аппаратом. Приглашается Спиркин. Всех
усаживают, то так, то этак. Миша, как его называет Алексей Федорович (для него все давно
Миша, Вася, Саша), прицеливается поудобнее, чтобы запечатлеть навеки наши дружеские
мгновенья. Как будто фотобумага, особенно советская, вечная, да и события могут нагрянуть
такие, что и клочков не соберешь. В чем-то он прав, конечно. Вот и сейчас, вынимаю
сохранившиеся фотографии мамы, отца, молодыми, красивыми (правда, они только такими и
остались в моей памяти и без фотографий), а там и мамина мать, бабушка, которую я никогда
не видела (обе бабушки умерли до революции и совсем нестарыми), важная, величественная
дама с большим чувством собственного достоинства, добродушный ласковый дедушка - я
ребенком знала его и даже переписывалась вполне серьезно, а он присылал в письмах
рассказы из быта казачьих станиц. Вот так вынешь из кожаной папки (альбомов у меня нет,
они сохранились во Владикавказе) дорогие портреты и окунешься в другой мир, который
никогда не вернется, а я люблю жить прошлым, уж оно-то никуда не денется, всегда в моей
памяти.
Наверное, прав наш записной фотограф Михаил Федотович. Как он радовался, когда в
III томе "Истории античной эстетики", который вышел к 80-летнему юбилею Алексея
Федоровича (его не отмечали в институте), поместили портрет Алексея Федоровича, удачно
снятый на даче под кленами, один из самых симпатичных, а в конце тома, где стояли
выходные данные, указали: "Портрет работы профессора М. Ф. Овсянникова". Денег он не
взял. От издательства причитался - рубль.
Смотрим мы с фотографии теперь уже покойного Миши Овсянникова (скончался он
раньше Алексея Федоровича) тоже молодыми и красивыми, как наши родители и деды, и
благодарим Михаила Федотовича.
Бывали на даче гости совсем необычные. Например, американец, профессор Джордж
Клайн. Надо сказать, что в конце 60-х начали какие-то слухи просачиваться к нам из-за
рубежа, что кто-то Лосевым интересуется, что имя его вошло в историю русской философии,
что статьи о нем писали известные русские философы-эмигранты и что в Итальянской
философской энциклопедии о нем большая статья. Сообщил нам об этом всезнающий В. В.
Соколов, который эту энциклопедию выписал. Мы последовали его примеру и тоже стали ее
обладателями. Но, признаться, Алексей Федорович как-то отрешенно и даже болезненно
относился к этим разговорам, философия своя, собственная для него погибла вместе с
давними книгами, из-за которых он столько страдал. А вот оказывается, что как раз эти
книги именно теперь нужны многим людям (никуда не денешься от проблесков свободы).
Стали захаживать к нам на Арбат люди совсем незнакомые, почитатели Лосева (мы и
не подозревали, что число их растет). Я даже не понимала, каким образом мы их все-таки
впускали в дом. Что-то сдвинулось в общей обстановке и в нашем сознании. Как мы боялись
звонков незнакомых людей, которые просили разрешения посетить семинары Лосева по
философии. "Какая философия! - возмущалась я. - Вы понимаете, Лосев преподает древние
языки аспирантам. Без всякой философии". Люди, наверное, не верили.
Книги выходили, их следовало внимательно читать, и многое можно было вычитать из
античной эстетики. Она ведь была той же самой философией, и находились понимающие
люди. Власти уже не обращали особого внимания на Лосева. С приходом Лосева в эстетику
все давно примирились, на него ссылались, как на главный авторитет. Он начал получать
письма от неведомых молодых людей, которые спрашивали: "Как жить?" Неожиданно могли
позвонить в дверь, и, хотя я к чужим не выходила, но почему-то, выслушав незнакомый
голос из-за закрытой двери, проникалась сочувствием, открывала и смотрела на смущенные
молодые лица. Они задавали один вопрос: "Верующий ли человек Лосев?" Я не могла
вступать с ними в беседу, отвечала кратко, но утвердительно и советовала внимательно
читать его книги. Трогательный и забавный был один случай. Из Башкирии, из сельской
местности под Уфой, еще в 1960 году, как, уж не знаю, но добрался до нас школьный
учитель, пенсионер, восхищенный книгой Алексея Федоровича "Гомер". Для нас это было
непостижимо. "Значит, я кому-то нужен?" - спросил Алексей Федорович с утвердительной
интонацией. Пенсионер из-под Уфы хотел как-то поблагодарить профессора. Представьте, я
не выдержала и впустила его в дом, целая революция во взаимоотношениях с людьми. Он
привез Алексею Федоровичу большой бидон с черной смородиной в сахаре (это считалось
очень полезным для здоровья) и другой - с медом (башкирский мед славился).
Я пишу эти строки, а на огромном дачном столе стоит бидон, рябиновая кисть алеет на
желтом фоне. В бидоне темно-алые крупные цветы. Но бидон - это ведь тот самый, из-под
черной смородины (а из-под меда - в Москве). Я всегда беру его, чтобы ставить на даче
букеты цветов. Красиво, декоративно, подходит к золотистым занавесям на окнах веранды и
мелким розочкам на клеенке стола. Работаю, смотрю и вспоминаю первого ревностного
читателя. Недавно "Гомера" переиздали в серии "ЖЗЛ" с моим предисловием "Гомер, или
Чудо как реальный факт".
В Москве на Арбате у нас побывал Борис Шрагин с товарищами (в дальнейшем он
эмигрировал и выступал по "Свободе"), потом какие-то французы, их имена я запамятовала,
часто приходил Женя Терновский (близкий друг писателя Вл. Максимова, тоже
эмигрировал, и теперь значится как "профессор Евгений Терновский"), появлялся известный
итальянский публицист Витгорис Страда и еще итальянцы, затем появились немцы, ученые,
не политики, поляки, тоже ученые. Особенно мы сблизились с известным филологом
Казимиром Куманецким, переписывались, и благодаря его стараниям Алексея Федоровича
приняли почетным членом Польского общества филологов, приезжали болгары, чехи и
венгры - все это издатели, переводчики. Но опередил всех, как положено, грек Карвониди,
журналист. Брал интервью, сделал хорошие фотографии, не раз появлялся у нас, любезничал,
принес журнал со своей статьей. С его легкой руки явились фоторепортеры из журнала
"Советский Союз" и из ТАССа.
Все это было самое начало. Потом, уже к годам 80-м, отбоя не было от посетителей, и я
обычно приглашала их к утреннему, вернее, дневному кофе. Они пили вместе с Алексеем
Федоровичем чашечку кофе, кратко беседовали, и Алексей Федорович уходил в кабинет
работать. Кого только здесь не было - от японских телевизионщиков и американских
журналистов до какого-то лосевского фанатика из Казахстана (бывшего гулаговца), любимой
книгой которого были "Очерки античного символизма и мифологии". Приходил кое-кто с
философского факультета МГУ "просто познакомиться с А. Ф. Лосевым", профессора новой
формации. Присылали письма, стихи, портреты Алексея Федоровича даже заключенные из
лагеря, не говоря о молодых читателях из провинции. Прибыли тогда М. Хагемейстер из
Марбурга, А. Хаардт из Мюнстера. Это они в 1983 году переиздали в Мюнхене, к 90-летию
Лосева, "Диалектику художественной формы" со своими очень внимательно сделанными
статьями, а потом и появились у нас в гостях; и вот уже многие годы, приезжая в Москву,
посещают наш дом, пишут об Алексее Федоровиче. Все вещественные доказательства
общения с Лосевым я сохранила, как и имена усердных читателей и почитателей. Все это
пришло поздно, когда Алексею Федоровичу ничего было не нужно, кроме времени и
здоровья, чтобы завершить свои труды.
Профессор Джордж Клайн появился у нас в Москве на Арбате в самом конце 50-х
годов, может быть, в 1957-м. Он хорошо говорил по-русски, общительный, приятный
человек, любитель книг. Он подарил мне альбом репродукций Модильяни и еще какие-то
буклеты художников, слишком авангардных. В один из приездов, в 1960 году, Джордж
Клайн подарил Алексею Федоровичу новое издание фрагментов досократиков ДильсаКранца.
Вскоре мы получили такие же три тома через АН. Через несколько лет один из этих
экземпляров Алексей Федорович подарил Тане Васильевой в честь ее защиты диссертации
по Лукрецию, да еще снабдил подарок своими греческими стихами. Не знаю, как теперь
относится Таня, не раз получавшая от Алексея Федоровича и меня поддержку, к этому
давнему дару.
Алексей Федорович, -в свою очередь, дарил профессору свои книги. В свой приезд в
1968 году Джордж Клайн, к нашему удивлению, рассказал о предстоящей философской
конференции во Франции, в Экс-ан-Провансе, по русскому идеализму. Затем он прислал
оттиск своего доклада о феноменологии Гуссерля, Лосева и Шпета, а также библиографии
своих трудов и свои биографические данные .
С Дж. Клайном бывали содержательные встречи и беседы, но, конечно, в ряде случаев
Алексей Федорович оставался осторожным "проученным" человеком и не мог полностью
откровенно говорить с сочувствующим ему иностранцем. Во время этих бесед, как это
вполне естественно, я угощала, кормила, поила и заодно разговаривала. Не знаю, откуда
профессор Клайн взял, что Алексей Федорович после смерти Валентины Михайловны не
был женат до 1958 года? В своих комментариях к интервью мистера Клайна я отметила эту
неточность. Ведь мы зарегистрировались в декабре 1954-го, спустя год после кончины
Валентины Михайловны. Алексей Федорович не мог оставаться один и терпеть не мог
неопределенности. Наше соединение сразу создало прочный фундамент для всей
дальнейшей деятельности Алексея Федоровича, и он мог ни о чем не беспокоиться, возложив
на меня все заботы о бытовой, научной, а главное,издательской стороне .
Я хорошо помню посещения Дж. Клайна нашей московской квартиры. К сожалению,
летом 1966 года в Валентиновке, куда он приехал на электричке вместе с больной дочерью,
Брендой, меня не было. Принимала гостя наша домоправительница Ольга Сергеевна
Соболькова, смутившая Клайна своим обращением к Алексею Федоровичу "мой ангел".
Профессор Клайн увидел здесь нечто, связанное "со слепотой Лосева и его
духовностью" . Должна разуверить почтенного профессора. Ольга Сергеевна была
женщина необычайно эксцентричная. Будучи в годах, лет сорокасчем-то, она пришла к нам и
прожила лет 10-12, - собиралась замуж, но так и не вышла, - курила, красилась, ходила в
модных белых пальто и шляпе, всех профессоров в МГПИ знала великолепно и каждого
именовала "мой ангел". Читала бесконечно романы, причем хорошие, у нее был вкус к
литературе, цитировала целыми страницами в запуски с Алексеем Федоровичем "Ревизора",
сидя на спинке кресла (о ужас для посетителей), пела романсы Чайковского и пела
правильно, иначе Алексей Федорович, обладавший абсолютным слухом, не вытерпел бы.
Обожала ОТенри и цитировала афоризмы из его рассказов. Один из ее любимых: "Он был
свеж, как мододой редис, и незатейлив, как грабли". С этими словами она обратилась к
Алексею Федоровичу, поздравляя его с 85-летним юбилеем, и все знающие ее весело
смеялись. Алексею Федоровичу была преданна, следила за его рубашками, галстуками,
чтобы выглядел элегантно. Но в конце концов фамильярность ее превзошла все границы, и
мы с ней расстались после очередного скандала.
Теперь-то я понимаю, как она страдала, не имея возможности официально закрепить
свой брак с человеком, которого любила и который был значительно моложе ее.
Наша Ольга Сергеевна достойно умела принять и угостить гостей. На даче у Спиркина
она поражала своими кулинарными шедеврами. А тут ожидался американский профессор.
Соболькова привезла из Москвы крахмальную скатерть, великолепное угощение и персики
невиданной красоты. Устроили пиршество, настоящий симпосиум с вином. Сам Алексей
Федорович не пил, но любил для гостей иметь хорошее вино. Ольга расстаралась, и Дж.
Клайн сидел у нас до ночи. Приехал он в "фольксвагене", но не учел, что за такими бойкими
иностранцами ведется слежка. Дача Спиркина была окружена машинами известного
ведомства. Бдительно следили за нашим гостем, но он, видимо, этого не заметил, особенно
после философических бесед, угощения, хорошего вина и чудо-персиков. Мы умели
принимать щедро. Дом Лосева славился гостеприимством.
Пусть не думает читатель, что после первых книг Алексея Федоровича, вышедших
спустя долгие годы молчания, печатание его трудов шло гладко. Нет, каждая книга
требовала усилий: то редактора надлежало "обратить в свою веру", пусть не полностью, но
хоть бы частично, то "просветить" его (иной раз такие редакторы вступали с нами в
дружеские отношения), а то обращаться к начальству или, если оно само настроено
подозрительно, повернуться и уйти, чтобы никогда больше не переступать порога этого
издательства. Нет, Лосева продолжали бояться, причем, как я уже упоминала, некоторые
историки. И в этом с их стороны было что-то болезненное.
Вместе с тем меня поражала незлобивость Алексея Федоровича, желание объяснить
человеку, явно ему враждебному, свои идеи, сослаться на такого неприятеля в своих книгах,
отнестись объективно, похвалить. Меня часто раздражало подобное смирение (видимо,
сказалась кавказская горячность): "Он нас ненавидит, а вы с ним беседуете". (Я всегда
называла Алексея Федоровича "на вы".) Не раз бывали длительные разговоры с Я. А.
Ленцманом. Еще студенткой я слышала от обожаемой мной В. Д. Кузьминой похвалы Яше
Ленцману, который на фронте читал Платона. Яков Абрамович даже и не подозревал, с
каким пиететом я произносила его имя. Как же мне было тяжело, сидя с Алексеем
Федоровичем на очередном свидании с Ленцманом в конце 50-х годов в пустом зале
Института философии (встречи назначались обычно там, так как "Вестник древней истории"
помещался тогда на Волхонке), выслушивать пренебрежительный тон этого человека (он
был значительно моложе Алексея Федоровича), как будто перед ним сидел некий профан в
науке (но и с ним надо соблюдать вежливость). О людях, не понимавших другого, гордых
своим положением, Алексей Федорович обычно говорил: "Не переехали", - не попал этакий
себялюбец под колеса сталинского паровоза, прямым ходом летящего в коммунизм.
Где-то в начале шестидесятых годов написал Алексей Федорович работу об
Аристофане, конечно, филологическую, и приложил словарь мифологической лексики
Аристофана. Работа основывалась на исчерпывающем лексическом материале. Подал
Алексей Федорович ее в "Вестник древней истории" специально ради эксперимента -
безобидная, на историческую проблематику не претендует и соответствует начавшейся в
журнале тенденции печатать статьи по классической филологии. Но не тут-то было. Работу
отклонили, ссылаясь, конечно, на отзывы, написанные так, как пишут о новичках в науке. С
тех пор Алексей Федорович никогда не подавал в "Вестник" ни одной статьи. Напечатался
"Аристофан" в сборнике МГПИ "Статьи и исследования по языкознанию и классической
филологии" (М., 1965). "Вестник древней истории" не отозвался даже на последний юбилей
Лосева, хотя постоянно печатает сведения о гораздо менее значительных юбилейных датах.
Спасибо хоть некролог поместили. Но, думаю, что это была инициатива С. С. Аверинцева,
автора некролога, так же, как он при благожелательном С. Л. Утченко напечатал статью к
75-летию Алексея Федоровича. Хотя в редколлегии ВДИ есть мои доброжелатели и ученики,
не могу туда ничего лосевского дать, сердце не лежит.
С "Эстетикой Возрождения", а это уже 70-е годы, когда репутация Лосева укрепилась и
даже враги вынуждены были делать реверансы, прежде чем выпустить ехидную стрелу,
поднялась вокруг Алексея Федоровича невероятная злобная кампания, которую в конце
концов победила независимая от штампов марксизма мысль настоящих ученых и стойкий
читательский успех.
Начиналась же вся эта эпопея как будто незаметно, в узких коридорах издательства
"Искусство". Однажды упомянутый мной В. П. Шестаков, составитель ряда антологий по
музыкальной эстетике и теперь доктор философских наук, решил издать очередную
антологию, но уже по эстетике Возрождения.
Тексты он подбирал сам, а вступительную статью попросил написать Алексея
Федоровича, своего, можно сказать, давнего благожелателя и даже в какой-то мере учителя.
Как известно, Алексей Федорович имел обычай не ограничиваться сжатыми размерами
статей. Так поступил он и здесь, написав листа три. Но дело было даже не в размерах, а в
содержании. Лосев умудрился во вступительной статье высказать свои заветные мысли об
эстетике Возрождения, которые никак не могли устроить составителя. Возрождение -
привилегия историков, а с ними, опирающимися на высказывание Энгельса об эпохе,
породившей титанов по силе мысли, страстности и характеру (пишу по памяти, но,
по-моему, буквально), Шестаков спорить не мог, тем более что здесь историки смыкались с
искусствоведами. Независимостью Слава Шестаков не обладал и начал, как редактор
издания, подгонять текст Лосева под принятые всеми единогласно установки. Алексей
Федорович, как человек мирный и доверявший Шестакову, старался переделывать эту
злосчастную статью. В домашнем архиве Алексея Федоровича есть целый ряд истерзанных
вариантов статьи с поправками Вячеслава Павловича. Но даже у Алексея Федоровича
иссякло терпение, и он наконец отказался уродовать свое детище.
Тогда Вячеслав Павлович решил поставить вопрос о статье на редсовете издательства
"Искусство" под председательством его главного редактора Ф. Д. Кондратенко. Повторялась
известная ситуация - Лосев вторгался в область, всегда принадлежавшую искусствоведам и
историкам. Но Лосев философ, и он имеет право вторгаться в любую область знания; так это
было с мифологией, музыкой, математикой. С ним вечно спорил Ленька Постников, тот
самый Алексей, сын Егора Васильевича, доктор наук, а тогда еще мальчишка, но уже
заносчивый - математик. А вот Саша Штерн (муж Ольги Смыки), тоже талантливый и
серьезный, но деликатный, уважающий собеседника, наоборот, усаживался рядом с креслом
Алексея Федоровича на скамеечку и беседовал с ним обо всех новых математических
теориях, книгах - ни следа какого-то профессионального превосходства. О Вл. Н. Щелкачеве
и говорить нечего. Он - теперь ему под девяносто - всегда помнит Алексея Федоровича, и
намека не было у этого серьезнейшего математика как-то противопоставлять себя и Лосева.
А Виктор Троицкий, высокий профессионал, работающий над трудами Лосева по философии
математики? Нет, дело в самих людях, в нетерпимости их к философу Лосеву, которого не
грех обидеть (умела давать обидные отзывы математики логик С. А. Яновская), снесет
как-нибудь. Тем более издательство "Искусство", куда Алексей Федорович пришел, по всем
понятиям, уже стариком (а для меня он моложе молодых) и где после Саши Воронина
начальники не торопились его печатать. "Все равно скоро помрет, - говорили обычно, - чего
торопиться со следующим томом". А он все доживал и доживал. На смертный одр положила
я том VII (часть первая) его античной эстетики, а о сигнальном экземпляре он знал накануне
своей кончины - 24 мая. Вышли назло недругам все восемь томов, да еще с указателями.
Любил он указатели и повторял не раз немецкое присловие (Моммзен как будто говорил:
"Das Buch ohne Index ist kein Buch"). Вот и соорудила я с помощью моих учениц, Любочки
Сумм, Лены Приходько, Лены Макаревич и верной памяти Алексея Федоровича Милы
Гоготишвили, роскошные указатели ко всем восьми томам. Пусть душа его радуется.
А тогда как он мучился, когда ушла я на заседание редсовета. Нелегко мне сидеть
среди открытых и скрытых врагов и держаться вежливо. Не терпела, если Лосева обижают,
даже малейшее шевеление слышу и помню потом всю жизнь. С юности привыкла защищать
его, старшего на десятки лет, столько страдавшего вместе с Мусенькой и без нее, и от злых
людей, и от уготованной ему Господом судьбы, испытания - потерять глаза. Кто бы знал, что
это за мука, ни слова не прочитать, ни слова не написать, все ведь просить надо. Ну хорошо
меня, а то ведь даже человека, которому за это деньги платит, боится лишний раз
побеспокоить. Нет, память на зло, ему содеянное, и память на добро, ему пожалованное, у
меня хорошая. Казались избитыми когда-то слова Толстого "Не могу молчать". А ведь,
право, наступает минута, когда молчать не могу. И тут, на этом сборище врагов под маской
доброжелателей, не смолчала и чуть не плача от злости каждому предрекла наказание
неминуемое, в чем бы оно ни заключалось, то ли в смерти, то ли в научном бесплодии, то ли
в потере репутации.
А Вячеслав Шестаков? Он думал, что выбросил лосевские статьи из антологии и
победил? Ничего подобного. Пока шла вся эта возня, Лосев не терял времени. Он печатал
целый том, единственный в советской науке "Эстетику Возрождения", и более того,
издательство "Мысль" ее напечатало в 1978 году к 85-летию автора. Спасибо Ларисе
Владимировне Литвиновой, зав. редакцией, которая сама редактировала книгу, да еще и в
1982 году издала вторично, но уже во время не утихающего шума вокруг лосевского
"Возрождения". Шестаков решил сам написать вступительную статью к своей антологии, но
издатели все-таки сообразили, поняли ее убогость, и антология вышла без всякой статьи, да
еще со ссылкой, что, мол, существует лосевская "Эстетика Возрождения". Сверх того,
статья, которую так корежил Шестаков, была все-таки напечатана редакцией эстетики
издательства "Искусство", но отдельно, в сборнике Института философии "Эстетика и
жизнь" под названием "Исторический смысл эстетики Возрождения". Здесь почему-то на
отрицательную рецензию не посмотрели.
Стоило выйти "Эстетике Возрождения" из печати, как тут же началось брожение умов.
Сразу обратили внимание на больное место, на главу "Обратная сторона титанизма". Лосев,
как бывало раньше, пошел против всяких штампованных, утвержденных классиками
марксизма характеристик великой эпохи, к истоку всех последующих завоеваний и бед
богатой, сытой, забывающей Бога либеральной буржуазии Европы. Книгу буквально
расхватали. Одни громко ужасались автору, поднявшему руку на титанов Возрождения,
навеки благосло-' венных Энгельсом, другие тихо восхищались отчаянной дерзостью Лосева.
Ему мало обличать деспотов-гуманистов; чем лучше их философы, занимающиеся черной
магией и колдовством, или Леонардо с его хищно-холодной Джокондой, или Рабле с
апофеозом всякой грязи и пакости, называемой реализмом, а вот Савонарола - заклейменный
монах-изувер, оказался истинным гуманистом и апологетом умной, безмолвной молитвы (не
мог Лосев тогда произнести слово "исихазм", его бы просто не поняли, рано было), да и
Фома Аквинский совсем не темный мистик, а философ, тонко понимающий пластическую,
телесную красоту. А тут еще и любимый, переводившийся Лосевым в страшном 1937 году,
родом из глухого селения на юге Германии, кардинал-неоплатоник Николай Кузанский. И в
конце концов Шекспир с горой трупов, символ ужасающей безысходности и гибели
титанизма, дошедшего до своего логического конца.
Как же не возмутиться тем, кто долгие годы зарабатывал авторитет на апологии
Возрождения. Нашлись, правда, ученые, которые отнеслись к идеям Алексея Федоровича, к
работе над Возрождением, а позже к его книге сочувс
...Поділитися у соцмережах
