Жанр: Мемуары
Лосев
...ать до следующей
станции и стоять, пока мы спокойно не сойдем. Народ наблюдает, сочувствует, советует, все
ждут момента остановки, помогают. Буквально на руках переносят Алексея Федоровича на
платформу. Поезд уходит. Мы остаемся одни и бредем пешком вдоль железной дороги назад
в наш поселок, молча, сосредоточенно, переживая ужас случившегося. С тех пор у меня
правило: дача должна быть конечной остановкой электрички или предпоследней, чтобы до
нее дойти пешком. Пережить еще раз этот спуск по ступенькам под колеса! Я и сейчас, когда
пишу, не могу успокоиться. Бог миловал в тот час.
Начались наши скитания по подмосковным дачам, памятные книгами, над которыми то
там, то здесь работал Алексей Федорович. Попали мы в Домодедово, в Елочки к Н. И.
Либану, известному историку русской литературы на филфаке Московского Университета
(его рекомендовал наш друг профессор А. М. Ладыженский) в кирпичный дом с огромной
верандой и шведской печью, обогревающей верх и низ, с большим, почти пустым участком -
деревья еще молодые. Говорят, что теперь там настоящий лес, но зато и город добрался до
этих мест. Там завершает Лосев "Античную мифологию". Работаем допоздна: лето, светло, а
потом при керосиновой лампе. Как приехали - свет отключили, в поселке меняют столбы,
все лето идет дождь, а мы навезли квасу для окрошки, один раз и попробовали, потом весь
скис. Каждый вечер перед сном Алексей Федорович пьет по два нембу-тала, голова полна
мыслей, как всегда, заснуть невозможно. Наша помощница Шура в рюкзаках везет книги из
московских библиотек, надо кончить работу за лето и сдать в "Учпедгиз" Ивану
Михайловичу Терехову "Античную мифологию".
Алексей Федорович пытался отдать в "Худлит", но главный редактор, А И. Пузиков,
отказал решительно. В этом издательстве все еще помнят Лосева, и кое-кто помнил какую-то
не очень внятную историю с попытками печатать огромную "Античную мифологию" с
собранием текстов, еще в конце 30-х и в 40-х годах. Больше всего потешались над
четвероруким Аполлоном. Ну и выкопал Лосев такое чудище. Этого быть не может. У
Аполлона две руки, и он прекрасен.
Помог старый друг Н. М. Гайденков (потом профессор МГУ, скончавшийся в 70-х,
безвременно. Тоже за всю жизнь много пришлось ему перенести). Он сагитировал директора
"Учпедгиза" И. М. Терехова и превратил высокого чиновника, но человека с добрыми
задатками, в лосевского поклонника. Терехов с энтузиазмом взялся за дело, выделил
симпатичного редактора С. А. Ненарокомова, интеллигента прежней закалки, и книга вышла
в 1957 году, на хорошей бумаге, с супером - ее сразу расхватали, вышла под более
лаконичным названием "Античная мифология в ее историческом развитии". Социальность
испугала редактора, лучше быть от нее подальше.
В "Античной мифологии" А. Ф. Лосев имел возможность впервые после многолетнего
перерыва спокойно изложить свою собственную теорию мифологического процесса,
основываясь на смене родовых отношений первобытного общества древних греков, исходя
из бытия и сознания в их единстве, изучая в мифах "личностную историю", данную в словах,
живой телесный дух в его развитии.
Следует сказать, что Лосев исследовал именно мифологическое развитие, не касаясь
религии, области, которую часто по незнанию и спутанности понятий подменяют
мифологией. Мифология как форма освоения мира человеком родовой общины была полна
чудес, в реальности которых никто не сомневался. Каждый миф расцвечивался безудержной
фантазией человека, погруженного в загадочную жизнь живого тела природы, частицею
которого он и сам был, общаясь с таинственным и могущественным миром демонических
стихий и богов.
Миф был полон выразительности, то есть имел огромное эстетическое значение и
поэтому был закреплен, живо воспринят, расцвечен, разработан в греческой поэзии и прозе,
интерпретировался философами и учеными на протяжении всей античности, доходя от чисто
художественных образов до невероятно сложных и отвлеченных символических умственных
конструкций.
В своей книге Лосев доказывал на основе собранных им бесчисленных текстов
(недаром он любил кропотливую науку, классическую филологию), что мифомышление
возникает на ранней ступени общины - родовой формации, когда на мир переносятся
родственные отношения древнего человека (иных он не знает), и весь космос представляет
собою одну огромную родовую общину, одно огромное живое тело.
Лосев ввел в отечественную науку получивший потом большое распространение
термин "хтонизм", указывающий на первенствующую роль Матери-Земли в порождении ее
первопотен-ций, сил, управляющих миром, это был мир архаической, доолимпийской
мифологии, с ее фетишизмом (понимание всего неживого как живого), миксантропизмом
(соединение животного и человеческого начал), тератоморфизмом, то есть миром
чудовищных форм. Здесь звериные и человеческие начала были нераздельны, ибо человек
сам не отделялся от природной материи и не ощущал себя как "я", как некую субстанцию,
будучи только атрибутом этой материи. Поэтому превращаемость, оборотниче-ство в
пределах единого живого тела природы было одним из главных принципов архаического,
доолимпийского, хтоническо-го бытия. Этот хтонический мир основывался на таких
"вечных законах", которые требовали "постоянных чудес и превращений, постоянных
сверхъестественных совмещений и разъединений, рождений и уничтожений" .
Алексей Федорович обосновал периодизацию, связанную с переходом от материнской
общины к отцовской, патриархальной, которая стала основой антропоморфной,
классической мифологии, где господствовала олимпийская семья богов, победившая
стихийных, рожденных землей титанов.
Автором были учтены рудименты архаики в благородных антропоморфных
олимпийских богах. Их страшное зооморфное животное прошлое сохранялось в классике
уже не самостоятельно, субстанциально, но в качестве необходимых атрибутов. Так,
например, змея стала атрибутом мудрой Афины, бывшей некогда змеей; Зевс стал владеть
громами и молниями, будучи некогда небом, посылающим эти грозные силы; Дионис,
украшенный плющом, - сам некогда растительный, фотоморфный фетиш; лавр Аполлона
напоминал о его любви к древесной нимфе Дафне - лавру. Учтены были в архаике и
ферменты, ростки будущей классической структуры мифов. Так, например, в мифе о
се-страх-горгонах одна из них - Медуза - смертна, две другие - бессмертны, то есть здесь
явно намечалось представление о бессмертии божественной силы. Ведь архаические, еще
безымянные даймоны (демоны) составляли единое целое с предметом, в котором они
обитали, и были, как и он, подвержены уничтожению.
В книге исследовался целостный исторический комплекс мифа, его множественная
семантика во всей многозначности, от древнего оборотничества и фетишизма до изысканных
и благородных форм, от безыменного и безликого демонизма к красоте умного героизма,
уничтожавшего чудовищ и строящего жизнь на принципах меры, красоты, справедливости.
Рассматривался там и закат героической мифологии, так называемые мифы о родовом
проклятии, наложенном богами на дерзких героев и знаменующем конец живого
мифологического развития, когда миф переставал быть верой в его непреложную реальность,
в реальность чуда, а становился предметом поэзии и рефлексии.
Первые сто страниц книги А. Ф. Лосева, ее введение, явились сгустком теории, которая
в дальнейшем исследовании полностью была реализована на двух мощных Олимпийцах -
Зевсе Критском и Аполлоне, сыне Зевса и его сопернике.
Для нас было величайшей редкостью появление благожелательных рецензий на первые
книги, на "Олимпийскую мифологию" и "Античную мифологию в ее историческом
развитии". Это о Лосеве, вечно гонимом, вот чудеса!
Академик А. И. Белецкий в "Литературной газете" (7955, 4 июня) опубликовал
большую рецензию "Новое о древних мифах", а В. В. Соколов в "Вопросах философии"
(1958, № Щ выступил со статьей "Мифологическое и научное мышление". Потом и
чудаковатый Г. Панфилов - в "Вестнике истории мировой культуры" (1959, № 3) почему-то
на английском языке. Дальше пошли румыны, греки, поляки, венгры, чехи. Книгу, можно
сказать, приняли.
После выхода книги никто уже не считал странным, что в "Философской
энциклопедии" в пяти томах (1960-1970) были помещены не только философские, не только
эстетические статьи Лосева (их целая сотня), но также огромная статья "Мифология" с
изложением теорий мифа от античности до наших дней.
Когда стали готовить в 70-е годы энциклопедию "Мифы народов мира" в 2-х томах
(1980-1982. 1-е издание), Лосев принял в ней самое деятельное участие как член
редколлегии, автор больших статей и как автор ведущей статьи "Греческая мифология".
Проблема мифа в соотношении с символом, метафорой, аллегорией, художественным
образом вновь, как и в "Диалектике мифа" была поднята Лосевым позже в книге "Проблема
символа и реалистическое искусство" (1976, 2-е изд. - 1995), в собрании статей "Знак.
Символ. Миф" .
Разохотился Терехов и в 1960 году издал прекрасную книгу "Гомер", правда,
несколько урезали ее, но издали тоже на хорошей бумаге, с иллюстрациями, схемами,
чертежами, над которыми я старалась сама . "Гомера" готовили с Алексеем Федоровичем
тоже под Москвой, в Загорянке (ближе к конечной остановке Соколовской) по Ярославской
дороге. Там, как оказалось неожиданно, друзья А. И. Зиминой сдавали отдельный маленький
домик. Выгнала нас из этого места сырость, расстилавшаяся туманом к закату солнца. Жить
было невозможно, несмотря на милых хозяев и клубнику, которой нас потчевали.
Отправились мы с Шуркой на следующее лето в соседнюю Валентиновку. Мне
понравилось название - напоминало дорогую мне Мусеньку, да и Юлия Ивановна Самарина,
мать профессора Р. М. Самарина и друг А, И. Белецкого, поселилась там и хвалила эти места.
Бродили мы с Шуркой вдоль Полевой улицы и нашли симпатичный домик (Полевая, 16,
поселок "За здоровый быт") случайно после ремонта еще не сданный хозяевами, такими же,
как и дом, уютными . Старики-пенсионеры Севалкины, Михаил Митрофанович и Евгения
Андреевна, без устали работали в огороде и в саду.
Кусты смородины и крыжовника, целое поле розовых и белых флоксов (цветы
продавали), жимолость обвивает окна, выходящие в сад, скромная теплица с забавными
огурчиками, помидоры - аккуратно подвязаны, в тени берез скамейка и столик. Тихо.
Мирно. Петухов и кур нет. Огромное поле клевера перед домом, а там дальше деревушка,
несколько разбросанных домиков. За домом дорога через глубокий овраг по деревянному
мосту на высокую кручу с березовой рощей и одинокой скамейкой. Внизу едва течет
медленная, мелкая, тинистая Клязьма. Бескрайние золотистые поля ведут в никуда, сколько
ни ходи, не найдешь конца, и где-то вдалеке церквушка, тоже недостижимая.
Наша сторона, левая по ходу поезда, солнечная, в фруктовых садах и кустах ягод, с
цветниками (хозяева возят цветы в Москву), а правая - вся в соснах, сумрачная, сыроватая, с
какими-то загадочными тропинками. Зато у станции, на пеньках, чистые старушки со своим
скромным хозяйством - яички, клубника, огурчики, и рядом магазинчик, где, к моему
удивлению, можно купить любимые миндаль и фисташки, а так на полках пусто, и какой-то
чудак парикмахер в маленькой будочке - вот и все хозяйство. Но нам и этого много.
У нашего Михаила Митрофановича каждый день можно купить и ягоды, и овощи. Он
аккуратно взвешивает на весах, мерит стаканами, записывает в книжечку (когда-то, в 20-х
годах, имел свое дело и жену возил в Крым, помнит землетрясение 1927 года). Одно
удовольствие делать такие покупки, когда все сверкает от утренней росы, все живое, свежее,
аккуратное.
Мы сидим под деревьями и работаем. Теперь голова занята "Историей античной
эстетики", той, которая была когда-то в двух томах, погибла в бомбежку и теперь снова
возрождается под пером Лосева. Привезли книги - Гомер, греческие натурфилософы,
тексты, словари, ученые книги, снова нам везут книги в рюкзаках, но уже не Шурка,
расстались с ней, ушла замуж, предварительно поскандалив. Я-то думала ей лет 18, а
оказалось, 27 - годы подпирали. Тишина. Никто нас не навещает. И это хорошо, можно
работать и быть на воздухе одним. Только слышно:
"Миша", "Женя" - это перекликаются хозяева, работая в саду, собирая по соседству в
канаве грибы, свинушки, или шишки и сухие ветки под деревьями. Хозяева рачительные,
ничто не пропадает, все идет в дело, даже старый ржавый замок лежит в керосине недели
две: вдруг пригодится, а печь топят мусором с участка, хорошие дрова укрыты под навесом,
на крайний случай. А этот случай как-то странно не наступает уже целых девять лет, пока
мы здесь живем с 1 июля по 15 сентября. Маленькие, закутанные в какое-то выцветшее
старье - "прозодежду" супруги Севалкины, как трудолюбивые гномы, копаются целыми
днями в земле и жарят какие-то подозрительные грибы, а то и навоз собирают на поле,
конечно, рано поутру, раньше всех. Очень поучительная картина, как можно жить со вкусом,
экономя, и незаметно, по капле, прибавляя к скудной пенсии кое-какой достаток. Нет,
замечательные люди, у которых ничего не пропадает втуне. Такой замкнутый на себе
хозяйственный цикл, ни в чем постороннем не нуждавшийся. Если идет дождь, а дышать
хочется, Алексея Федоровича укладываю на раскладушку среди ароматных флоксов,
укрываю его какими-то одеялами, клеенкой, плащами, над головой - огромный черный зонт,
и под мелкий, сеющий дождичек лежи себе и думай, что там дальше продиктовать Азушке
(так меня называли всегда он и Мусенька), что записать на маленькие листочки, сложенные в
виде книжечки. Никаких записных книжек Алексей Федорович не признавал, все записывал
на эти листочки для памяти, много их осталось, или в старые толстые тетради из сероватой
бумаги, но зато основательные, которые хранят все доклады Лосева, начиная с 40-х годов,
мои конспекты разных ученых трудов, наброски и записи, иные из них пронумерованы
Мусенькой, даже оглавление составила. Она, как математик, любила делать работу удобной:
например, ставила номера песен на каждой странице "Илиады" и "Одиссеи" в издательстве
"Academia". Потом по этому образцу я проделала то же самое с "Илиадой" и "Одиссеей" в
переводе Вересаева. До сих пор остались еще эти толстые тетради с чистыми страницами,
ждущие, чтобы их заполнили. Напрасно. Никто уже не заполнит свидетелей довоенного
лосевского ученого быта.
Времена менялись основательно. Ведь мы пережили знаменитое письмо Хрущева о
культе Сталина, которое часа четыре читали в МГПИ имени Ленина и после которого никто
не обмолвился словом и все прятали друг от друга глаза - привычка бояться и остерегаться
каждого. Оказывается, близились 60-е годы, краткое время либерализации, и, конечно,
начался сдвиг в издательской деятельности.
Алексея Федоровича пригласили писать статьи по философии, эстетике и мифологии в
рождавшуюся пятитомную "Философскую энциклопедию" (1960-1970), которую
возглавлял академик Ф. В. Константинов, известный деятель сталинского этапа в
философии. Заместителем его оказался А. Г. Спиркин, он-то и был инициатором
организации "Философской энциклопедии", давний тайный благожелатель Лосева.
Судьба А. Г. Спиркина в БСЭ была непростой. Он ведь бывший враг народа, которому,
как и Лосеву, запретили заниматься философией, и он нашел выход в психологии.
Александр Георгиевич прошел со своей статьей "Мышление" по конкурсу в авторы
БСЭ. Его статью, у которой был конкурент из Психологического института, поддержали
академик С. И. Вавилов, глава БСЭ и его ученого совета, и чуть ли не 30 академиков.
Александра Георгиевича взяли на работу редактором по логике и психологии в БСЭ, не
пуская дальше. Но когда Спиркина реабилитировали в 1956 году, а потом приняли в партию,
путь для него оказался открытым. Тут он и предоставил в 1957 году развернутый план
задуманной им "философской энциклопедии" А. Зворыкину. Теперь за эту идею схватилось
начальство БСЭ, привлекли Ф. В. Константинова как главного редактора и "щит" против
любых нападок, а его заместителем сделали Спиркина. Он, в свою очередь, постарался
привлечь достойных авторов, в том числе В. Ф. Асмуса, А. Ф. Лосева и молодых
талантливых людей.
Надо сказать, что такие благожелатели, как Спиркин, ставшие друзьями, встречались
не раз. Такими были М. Ф. Овсянников, или В. В. Соколов, или логик Чудов, а теперь, после
1956 года, число их стало удивительным образом увеличиваться, уже открыто, оттесняя
погромщиков идеалиста Лосева, которые уходили в тень, пытаясь действовать исподтишка и
большей частью неудачно, таккакЛосев, вернувшийся в философию, эстетику, мифологию,
становился авторитетом и даже модным.
Особенно тянулась к нему молодежь, как, например, Вячеслав Шестаков, пришедший
по рекомендации В. Ф. Асмуса, чтобы Алексей Федорович дал ему отзыв о дипломной
работе. Многие годы Слава Шестаков был вблизи Алексея Федоровича и даже познакомил
нас с Петром Васильевичем Палиевским и Эвальдом Ильенковым, у которого мы
самозабвенно слушали Вагнера. Но в конце 70-х соблазнился на более официальные
авторитеты, и мы вынуждены были с ним расстаться с печалью, ведь и он в свое время помог
через Нонну Шахназарову напечатать "Античную музыкальную эстетику" Лосева в 19601961
годах. Слава понимал и любил музыку. И даже способствовал выходу "Истории
эстетических категорий" , написав туда ряд глав, внимательно обсужденных с Лосевым.
Ничего не поделаешь, слаб человек, не каждому по плечу научный аскетизм и
требовательность Лосева. Но все это еще впереди.
А. Г. Спиркин, зав. редакцией 3. А. Каменский сделали все, чтобы дать Лосеву
возможность написать 100 статей для "Философской энциклопедии", многие из которых
превышали размеры в несколько раз. Лев Степанович Шаумян - зам. председателя научного
совета "Советской энциклопедии", очень внимательно относился к бывшему опальному
профессору.
Это благодаря Шаумяну вышел так называемый "макет" для общественного
обсуждения (которого, конечно, не было) статьи по неоплатонизму, Платону, пифагорейцам,
всем когда-то закрытым, забытым и даже проклятым марксизмом-ленинизмом именам. Не
желая ущемлять выдающегося автора "Философской энциклопедии", Шаумян разрешил
полностью напечатать отдельно все лосевские статьи, сократив их до необходимого размера
в основных томах. Совсем недавно, в 1995 году, А. Яковлев издал в своем издательстве
"Мир идей" этот замечательный макет, но уже выправленный от многих опечаток, с
дополненной мной библиографией, со статьей 3. А. Каменского, с письмами Лосева, Асмуса
и Шаумяна, проясняющими ситуацию, под названием "Словарь античной философии".
Там, в "Философской энциклопедии", Алексей Федорович участвовал в конкурсе на
статью "Диалектическая логика" под девизом "Москвич". А. Г. Спиркин рассказывал, какой
ужас объял Константинова, когда он, прочитав статью под девизом "Москвич" и восхищаясь
ее автором, "этим бойким парнишкой" (ну прямо комсомолец), открыл конверт и обнаружил
имя старого идеалиста Лосева. Соломоново решение было простое - премию Лосеву выдать,
статью назвать "Логика диалектическая" и отнести ее подальше, к тому же поделить ее
между отдельными авторами, оставив Лосеву только историческую часть, да и то не всю.
Алексей Федорович с большим энтузиазмом писал статьи для "Философской
энциклопедии". Но приходилось постоянно себя обуздывать. Хочется писать подробнее,
полнее, высказать много мыслей, что накопились за десятки лет, но нельзя - размеры не
дают. Лосев выработал такой лаконичный и вместе с тем точный стиль статей, что можно
только удивляться огромной их информативности и вместе с тем сжатости. Редакторы,
конечно, тоже старались - страница - 1800 знаков, выходить за пределы нельзя. Однако
Лосев очень своеобразно выходил за пределы. Увлекаясь, он писал большую статью, которая
перерастала в книгу, и не в одну. Так родилась книга "Проблема символа и реалистическое
искусство" , неоплатонические статьи в "макете", превратившиеся в целые тома ИАЭ - VI,
VII, VIII. Бывало, Алексея Федоровича подговаривал кто-либо из друзей: "Пишите больше,
пригодится для будущих книг". Так, инициатором серии огромных неоплатонических статей
был профессор В. В. Соколов. Он вместе с М. Ф. Овсянниковым начал нас посещать после
смерти Сталина. Овсянников сразу отставил свой пессимизм, перестал пить, защитил
докторскую и стал вести огромную организационную и научную работу в Институте
философии. Михаил Федото-вич был добрым человеком и часто пропускал, по слабости
характера, слабые диссертации. Алексей Федорович его укорял:
"Миша, ну что ж ты такую дрянь пропустил". Он, оправдываясь:
"Ну, Алексей Федорович, есть ведь пятерочники, а есть и троечники, что поделаешь".
Глядя на него, защитился и В. В. Соколов. Оба они приходили меня поздравлять с
докторской к нам на Арбат, и я угощала их котлетами.
Приходилось спорить и с 3. А. Каменским, с которым мы были в самых дружеских
отношениях, и с Юрием Поповьм, тогда совсем молодым, а позже и с Наумом Ландой, но все
это было совсем на другом уровне, время безграмотных партийных редакторов прошло, и
можно было надеяться, что тебя поймут и даже сделают уступки. Бывало, Лосев хватался за
ленинские работы как последний аргумент. "Вот Ленин Аристотеля считает и
материалистом, и идеалистом, то и другое находит сразу в нескольких его фразах, а вам
подавай или то, или другое". Но большевистский порядок побеждал (уже и сами редакторы
не рады ему, они мыслят свободно, стремятся к независимости). Если вы перелистаете эту
замечательную энциклопедию, то увидите, как каждая статья из отдела персоналки
начинается с сакраментальной дефиниции - материалист или идеалист.
Возврат в философию, хотя бы и античную, работа над античной эстетикой,
мифологией требовала знания новейшей научной литературы. Библиотек явно не хватало.
Открылась возможность выписывать научную литературу из-за границы через
Академию наук. Алексей Федорович и я (с 1959 года я стала доктором филологических
наук), мы имели на это право, но денег в валюте давали мало. Спасибо многим нашим
знакомым людям - философам-марксистам и филологам, которые выписывали на свои имена
книги для Алексея Федоровича, иной раз даже не подозревая, кому эти книги идут. Но ведь
книги шли на пользу дела, и совесть наша была спокойна. Очень помогал А. Г. Спиркин,
знакомый со множеством людей и особенно с академиками-марксистами, которьм никакая
выписка иностранных книг не была нужна, языков они не знали, наукой не занимались, но
зато наукой руководили. Весело получать книги, выписанные якобы академиком П. Ф.
Юдиным (доброжелателем Лосева в 30-е годы) или академиком Ф. В. Константиновым,
который не задумываясь подписывал заявки, полагая, что это надо для Спиркина или для
редакции "Философской энциклопедии". В эту игру включались иной раз заядлые
сталинисты, известные в Университете партийные деятели, от науки далекие, а подмахнуть
заявку по просьбе друзей ничего не стоило. Так Лосев снабжался новейшими, часто
многотомными изданиями. Иной раз руководство Книжного отдела хваталось за голову
(оказывается, очень многие шли по такому пути), наводили порядок, а потом все
возобновлялось и я или кто-нибудь из молодежи, как доверенные лица, ходили получать
охапки книг. Деньги-то все равно за всех вносил профессор Лосев. Постепенно ряды
доброхотов редели, старики умирали, но приходили на помощь новые люди, а потом в
Книжном отделе так привыкли к Лосеву, что председатели комиссии, утверждавшей списки,
разрешали Алексею Федоровичу выписывать больше, чем положено, и добрейшая Анна
Даниловна Гейко, знавшая, несомненно, о разных невинных хитростях, всегда трогательно
помогала получить всю необходимую литературу. Да, теперь этот замечательный отдел
закрыт, валюты у Российской Академии наук нет, книги выписать нет возможности, самого
Лосева скоро десять лет как не стало, и все его "снабженцы" тоже ушли в мир иной. У меня
сохранились все списки и фамилии наших невидимых доброхотов или видимых, но не
подозревавших о своей благотворительной деятельности в пользу старого идеалиста Лосева.
С "Философской энциклопедией" связан скандал, разыгравшийся с V томом, где столь
много статей по богословским проблемам, написанных Сергеем Аверинцевым, и где впервые
за десятки лет напечатана статья об о. П. Флоренском.
Сережа Аверинцев учился на классическом отделении Университета, был там
аспирантом и защитил диссертацию по Плутарху, когда я принимала дела от профессора А.
Н. Попова и начала заведовать кафедрой в 1962 году. Сергей любил музыку, почитал
Вагнера, русских символистов, его влекла совершенно запретная стихия византийской
духовной поэзии, проблемы богословия. Он прекрасно знал древние языки и новые,
интересы его непосредственно совпадали с тем, что когда-то увлекало молодого Лосева.
Отсюда и возникла близость между Лосевьм и Сергеем, который пришел не один, а со своим
другом-германистом, знатоком Хайдеггера и музыки, Сашей Михайловым. Оба они стали
посетителями лосевского кабинета, где за овальным столом вели беседы на самые для них
актуальные темы, а я поила их чаем и прислушивалась к разговорам о различии католицизма
и православия. Оба уже читали книгу Лосева 1930 года "Очерки античного символизма и
мифологии", где есть замечательные страницы (в конце книги) с апологией православия и
критикой католичества с философско-богословской стороны. Можно ли было тогда
подозревать, что эти разговоры за чаем будут иметь большие последствия?
Последствия сказались на всей дальнейшей жизни обоих молодых людей. Оба
философствовали в богословии и музыке, стали тонкими ценителями изысканной поэзии,
для обоих немецкая культура была родной почвой, с ее романтиками, Гёте, музыкой,
философией, старой и новой.
Скандал же был из-за Ленинской премии, которую лелеял получить Ф. В.
Константинов за издание "Философской энциклопедии". Но подвел V том, знаменитый
богословскими статьями, ловко пристроенными туда молодыми авторами и молодыми
редакторами с полного одобрения опытного А. Г. Спиркина, умело обходившего диктатуру
...Поділитися у соцмережах
