Жанр: Мемуары
Лосев
...уходит. Что же вы думаете? Иван
Афанасьевич неожиданно заболевает гриппом, высочайшая температура, ничего сделать
нельзя. И этот великан, человек удивительной физической мощи, гибнет через три дня. Так
остался Алексей Федорович без своего благодетеля. Но установленный им порядок остался
незыблем. Профессор А. Н. Стеценко, а затем молодой еще тогда И. Г. Добродомов (тоже
сидел аспирантом за нашим большим столом) всегда соблюдали интересы профессора А Ф.
Лосева.
Особенно радостно встречали мы Новый, 1970 год. Может быть, потому, что наши
старинные друзья еще живы, а некоторые, новые, еще не покинули пределов страны, да и у
Алексея Федоровича намечается будущее. Все собрались вместе. Как читала стихи
Магдалина Брониславовна Властова! Замечательная женщина, поэтесса, художница, человек
драматической судьбы (кто за нашим столом вне драмы?). Дочь выдающегося русского
биофизика Б. Вериго, соратника Менделеева и Бекетова (имение его Веригино рядом с
Шахматовом и Бобловом - остались развалины фундамента, заросшие кустами сирени,
рассказывала Магдалина Брониславовна), профессора Новороссийского Университета. Брат
А. Б. Вериго - выдающийся физик, да еще один из первых наших воздухоплавателей.
Магдалина Брониславовна - жена друга лосевского по гимназии, биолога, профессора Б. В.
Властова. Но судьба сложилась так, что гордая Магдалина Брониславовна (польское
наследие), никогда никого не просившая и навеки устрашенная большевиками (была одно
время в городе, захваченном Колчаком, брат Сергей - белый офицер, погиб), вынужденно
замкнулась в четырех стенах и работала, осознавая невозможность печатания. Умерла
Магдалина Брониславовна 102 лет с полной ясностью ума, оставив бесценное наследие трех
архивов - своего, отца, брата, - картины (училась в Париже), стихи, мемуарную прозу .
Так вот, читала Магдалина Брониславовна свои стихи, а я - греческие (попросил Алексей
Федорович), Марина Кедрова - английские, Йейтса, вместе с мужем Юрой Дунаевым (его
молодого ждет трагический конец) пели что-то симпатичное, французское, подпевали им
Женя Тер-новский и Жаклин Грюнвальд (Женя - давно во Франции, профессор, а Жаклин -
монахиня, матушка Анна в православном монастыре в Бюсси). Как счастлив был Алексей
Федорович, управляя всем нашим новогодним собранием, слушая стихи, песни, музыку -
Юра играл на лютне. Мы сидели с сестрой Миночкой тоже счастливые - редкий случай:
зимой - и вместе. Как всех разметало время, безжалостное оно.
Хожу по аллее на даче А. Г. Спиркина и все посматриваю на столик под кленами. Там
многие годы, сидя в качалке, занимался и писал Алексей Федорович. Поглядываю, но
ликогда там не сижу. Не потому, что там большая тень и мне трудно читать, а потому, что
больно даже и посматривать. Пусто под кленами. Качалка давно лежит в Москве на
антресолях, другую, маленькую, никогда не беру. Не могу вспоминать, что ее возили в
больницу, и она тоже притулилась в темном коридорчике в Москве. Сплю здесь на кровати,
на которой спал Алексей Федорович, и всегда тяжело и плохо. В Москве я никогда и не
пыталась перебраться в его кабинет, там его место, там его пустое кресло и стол, заваленный
книгами, изданными мною после его смерти.
Не смею я там находиться. У меня свой угол, своя с 1961 года комната, когда уехали
так называемые друзья, Яснопольские, и мы сделали ремонт.
Удивляюсь, как это я пережила такой разгром? Как сейчас перед глазами картина: вся
большая комната завалена книгами, посередине свободен только стол и мы вдвоем за ним.
Как своими руками я освобождала в столовой все шкафы, чтобы можно было их
передвинуть, как каждую книгу ставила на свое место. В моей комнате сделали огромный, до
потолка, во всю внешнюю стену шкаф, где книги одна за другой в три ряда. И все своими
руками. Помощников не было, да я бы тогда и не доверила. Сколько сил требовалось, но
молодость - великое дело, она спасала, хоть особенной силой я никогда не отличалась, но
когда входила в раж, то остановить невозможно. Так и книги читала ночами, так и работала,
так и с ремонтом справлялась. Он же длился месяц. И среди всей этой внешней неразберихи
сидел и методично работал каждый день за книгами Алексей Федорович.
Да еще мы умудрялись смеяться и шутить, особенно когда маляр, попивая кефир и стоя
на высокой стремянке, меланхолично повторял: "Деньги у каждого есть. Но, как сказал
Сухово-Ко-былин, никто не знает, где он их прячет". В день много раз мы слушали эту
сентенцию якобы Сухово-Кобылина. Почему он? Почему маляр? Забавная была публика,
вроде главного подрядчика большой бригады безалаберных, ловких, хитроватых работяг,
знающих, правда, свое дело. Обсуждая вопрос о нише в моей комнате, этот себе на уме
дядька все приговаривал: "Сделаем мишу, сделаем мишу". А то из какой-то булочной
приволокли двери - к столовой подойдет, здоровая дверь. А то из какого-то
привилегированного дома, где подрабатывали по сантехнике, приволокли большую новую
ванну, тоже подойдет по росту профессору. Интересная публика. Тягаться с ними мог только
замечательный и положительный Иван Дмитриевич Чикинев со своей Анной Кузьминичной,
которые в 1981 году, через 20 лет, делали нам ремонт - тоже целый месяц, а потом стали
нашими друзьями-помощниками. Иван Дмитриевич все грозился: "Выкинуть надо эти
ящики" (это он про старинные шкафчики), "выкинуть надо все эти книги", а сам аккуратно
так работает, чтобы, не дай Бог, не повредить красоту шкафчика (сам их не раз чинил) или
случайно задеть книгу. Нет уже Ивана Дмитриевича, умер от инсульта, добрый, заботливый,
человек честный, умелый русский мастер.
Нет, в кабинете Алексея Федоровича мне не бывать. У меня свой угол. А там Леночка.
Ее не связывают горькие воспоминания десятков лет, шаги, голоса, книги, бумаги, каждый
листик, исчерченный уже совсем непонятными, но его, дорогими для меня каракулями, хоть
и она написала воспоминания недавно, глядя как бы взглядом маленького ребенка, которого
привезли на дачу, где для нее открылся особый мир. Воспоминания со стихами ее к Нему и
от Него к ней, с забавным письмом его к ее маме, моей сестре Миночке. Плакала я, читая эти
болью в душе отдающиеся слова. Но все-таки это рядом с Лосевым, и не всегда, не ежечасно
и ежеминутно. Ая удивляюсь, как еще живу на свете без Него. Может быть, дело спасает,
которым Он жил. Без дела и меня нет, а так мы опять вместе. И даже замечать стала, что
жесты мои похожи, руку протягиваю к чашке тоже так, сижу на кровати, беру часы со стула
среди ночи, все - так же, сижу, подперев голову левой рукой, как он, по ступенькам дачи
спустилась и по аллее хожу, как будто мы вместе идем и как всегда считаем шаги, сто
восемьдесят или двести двадцать, если прихватить еще кусочек, слева от дома, и потом,
смотря какие шаги.
Вот и подошла я к сладким воспоминаниям, что берут начало в последней трети 60-х и
переходят в настоящее, сегодняшнее.
На дачу в Валентиновку как-то приехала к нам М. Н. Спиркина, привезла какие-то
бумаги от Александра Георгиевича, шла ведь непрерывная работа в "Философской
энциклопедии". К слову сказала, что собираются они покупать дачу. Зимой 1967 года сидит
в кабинете Алексея Федоровича сам Александр Георгиевич, рассказывает о даче. Трудно им
живется в Москве, в проходной комнате чуть ли не полуподвала старого дома. Дача в
"Отдыхе", напротив города Жуковского, рядом с Кратовом. А, да ведь там Лосевы провели
чуть ли не три года после уничтожения своего гнезда, наезжая в Москву и устраивая новую
квартиру. Места знакомые. Но ведь мы-то в Валентиновке целых девять лет. Спиркин же
соблазняет. Дачу подняли из руин (все дело рук его брата, замечательного мастера Ивана),
расплачиваться надо. Деньги занимал у Ф. В. Константинова - тут живет, неподалеку, и дачу
сосватал. Деньги нужны, сдавать надо на лето; а может быть, Алексей Федорович и в долг
даст тысяч эдак шесть? Может быть, и вдвоем обживать и достраивать дом? "Нет уж, -
сопротивлялся Алексей Федорович, - Я и с московской квартирой едва справляюсь. Правда,
Аза?" - Это ко мне. "Конечно, конечно". - "Нет, ты уж сам хозяйничай, а мы у тебя будем
снимать на лето, раз такие ты обещаешь чудеса". Действительно вода в доме, ванна есть,
"удобства" тоже, отопление, в каждой комнате батареи, газ пока в баллонах, а скоро и
настоящий проведут. Мы не могли устоять, соблазнились и покинули скромный домик в
Валентиновке, где рачительный хозяин приходил к нам каждое лето подписывать договор,
сначала 3 тысячи за лето, а потом 300 рублей, все, как положено. Где каждый день овощи и
ягоды домашние, но все прелести дачные тоже как положено - колодец, летом вода едва
сочится в тоненьких трубах, деревянный домик - "удобства" в конце участка по тропинке, и
холодно уже в августе, отапливаемся электрической плиткой (хозяева экономят даже шишки
и мусор). Но зато после поездки в Москву на распродажу цветов подносит мне чайную розу
Gloria Dei - никто не купил, все равно уже не продашь, скоро завянет - все рассчитано: и
дело надо делать, и удовольствие доставить своим постояльцам.
Прощайте, маленькие хозяева маленького домика в Валентиновке. Спасибо за приют и
привет. Мы были здесь, несмотря ни на что, счастливы среди аромата флоксов и вьющейся
жимолости. Прощайте, прогулки в березовую рощу, прощайте, овраг и мостик, одинокая
скамейка над кручей, церквушка недосягаемая и даже чудная клубника "виктория" в
Болшеве, мире, где все полно воспоминаний детства.
Эти места действительно счастливые, для меня в особенности. Лет тринадцати туда, в
Болшево, к нашим друзьям, Скляр-ским, к любимой моей Наталии Ивановне с Ией и
Ариком, отправили меня родители. Отец уехал в Мацесту и Кисловодск, Мурат - в Дагестан
и Владикавказ, к дедушке Петру Хрисанфо-вичу Семенову, отцу матери, а мама с младшими
- в московской квартире.
В Болшеве приятный большой деревянный дом, теперь уже не помню, в какой стороне
и на какой улице, но не близко от станции. Дом - настоящая прежняя дача, комнат, наверное,
шесть, все разные, какие-то друг на друга непохожие, интересные, окна в сад, в густоту
сирени, в тень. В одной ничего нет - только огромный ковер, в другой мы с Наталией
Ивановной, а есть еще девочка Лютик, маленькая, дочь знакомых, тоже на лето здесь, при
ней няня, у нас домработница. Веранда открытая, полукругом, ступени в сад, где я сделала
клумбы для цветов, выложив из дерна инициалы любимой Наталии Ивановны. За домом
хозяйственные постройки, сараи, старинный ледник с настоящим льдом, где хранить можно
продукты, где лежат бутылки с вином, с шампанским (на всякий случай). В углу сарая гора
старых книг, романы Станюковича, совсем не о морях, а о чиновничьей петербургской
жизни, скучнейшие, еще Боборыкин и пресловутый Шеллер-Михайлов. Кошмар. Я это
понимаю. Но там же и дореволюционный "Журнал для женщин", целые ворохи. Вот чудо.
Сколько картинок, мод, советов, как остаться красивой и какие цвета носить в старости. Я
запомнила - белый и желтый; как принимать гостей, накрывать на стол, смягчать кожу лица
и рук. Боже, сколько вырезок делала я (благо никому эти журналы не нужны), сколько
записывала - ничего не пригодилось и все куда-то исчезло. Запомнились статьи и письма в
месяц объявления войны в 1914 году. Какие патриотки наши знаменитые актрисы -
Яблочкина и балерина Гельцер, как они ненавидят немцев и жаждут победы. Замечательный
журнал. С тех пор я научилась рисовать женские ножки в умопомрачительных туфлях и
фигурки в балетных нарядах.
От калитки к дому длинная аллея среди темных сосен, а у ворот за домом целое поле
маслят. Каждое утро срезали, а они все вылезают и вылезают. Вообще лето грибное.
Собираем бесконечно, ходим далеко, близко, всюду их полно, жарим и даже едим отварные,
очень вкусно. Но самое вкусное утром на веранде - большая тарелка манной каши с
густейшим медом или вареньем. Никогда не надоедало.
Вечерами молодежь (все старше меня лет на 5-7) заведет патефон - танцуют,
распевают песенки Утесова; молодежь модная, в клетчатых гольфах (днем играют в крокет
на площадке), в каких-то немыслимых пиджаках и сарафанах. А я что, я маленькая,
предоставлена сама себе, но тоже хочется покрутиться со взрослыми. Тут и случай
представился. Собираемся по реке, Клязьме, тогда еще вполне приличной, на лодках, на
экскурсию. На двух лодках столько, смеха и веселья. Тут и солидные люди, и молодежь, а во
главе всех Наталья Ивановна.
Вдруг налетает ветер, начинается дождь, а потом гроза самая настоящая, с громом и
молниями, сваливается на нас. Деваться некуда, поворачиваем домой, тьма, хаос, ничего не
видно, сплошная ночь и сполохи синие. Еле добираемся до пристани, бредем мокрые по
сплошному болоту, грязные, страшные приплелись в мирный, теплый дом. Но здесь уже все
развеселились. Гулять так гулять. Идет срочная приборка, умывание, одевание, волосы
мокрые блестят. Я тоже со всеми, расчесываю косы, смотрю в зеркало, а сзади мужской
голос: "А ты красивая девочка и, наверное, сама об этом не знаешь". Это кто-то из взрослых
гостей. Я рада, что мне делают комплимент, что я тоже повзрослела в эту грозовую ночь, да
и к тому же читаю "Будденброков" Томаса Манна. Как же не возгордиться. Наталья
Ивановна уже командует - шампанское сюда! Жарим огромную яичницу. Тепло, весело,
светло, спасибо грозе, что устроила такой чудесный праздник. Завтра можно и на солнышке
прогреться, под горячими соснами, где розовокрылые кузнечики и пахнет земляникой.
Прощай, Болшево, прощай навсегда.
Хорошо в Отдыхе, на лесном участке, где раскинулся двухэтажный дом с двумя
верандами. Одна - открытая, с перилами в виде эспланады в кустах жасмина и с вьющимся
диким виноградом, а между досок пола в небо устремляется сосна. Долго она там пребывала
(и на фотографиях есть), пока однажды не спилили ее при очередном ремонте, боялись, что в
грозу загорится. Открытую веранду Спиркины торжественно называют порталом (над ним
балкон), а с него - дверь в застекленную веранду, большую, где хорошо гулять в дождь и
работать за огромным столом, под которым лежит львиной масти огромный пес, страж дома
(сбежал от Константиновых, скупые хозяева не кормят), великолепный, смелый Рыжик. Под
властью Рыжика хитроумная Малышка, гроза пришельцев, заводила всех собачьих драк,
любящая тяпнуть исподтишка. Да, пережили мы Рыжика, двух Малышек, мать и дочь,
Пирата, сына младшей Малышки, а теперь вот живу с Айной и ее сыном Цезарем,
напоминающим волка, только не серого, а какой-то рыжеватой масти. Но все повадки -
волчьи.
Не участок, а густой лес с перелесками и полянками, почти гектар, а станция рядом, 56
минут быстрым ходом, но ее не видно и не слышно, стволы сосен и ели - надежная защита.
Белочки перелетают с дерева на дерево, дятел стучит деловито, красногрудые снегири
прилетают осенью к рябинам (мы живем до начала октября). Рябины много, всем хватает,
птицам и людям. Я варю варенье, а Олег Широков (вскорости профессор) перелезает через
забор, набирает рябины, а потом угощает друзей настойкой под названием "Лосевка".
У нас внизу две комнаты. Одна настоящая, и другая, отгороженная от большой
столовой специальной стеной со стеклянной дверью. После нашего отъезда ее снимут и
отнесут в сарай. Верх еще не совсем отделан, но через года два там уже поселяется в
большой комнате Александр Георгиевич - это его святилище вместе с зимней верандой, все
отапливается. Мы тоже побываем наверху, в меньшей комнате, подобии застекленной
полуверанды, и тоже теплой. Но это - когда сюда на дачу в двухлетнем возрасте привезут
маленькую дорогую нашу гостью, племянницу Леночку, дочь моей сестры.
В этом доме есть свои тайны, и даже страшные. Он принадлежал когда-то известному в
сталинское время врачу, ученому - исследователю рака Клюевой. Она-то и благоустроила
впервые дом, службы и сад: навезли земли (здесь ведь песок, сухо) провели аллеи в разные
стороны от дома, насадили цветущие кустарники, садовый шиповник, сирень, жасмин,
проделали дорожки, кое-где поставили скамейки и столики для отдыха и работы, вода
журчала по всему саду, била фонтанчиками из проложенных труб. Но Клюева не оправдала
доверия Сталина, не открыла раковый вирус, как обещалось. Опала легла на нее и ее мужа.
Лишилась всех мест работы (хорошо, что не посадили), а муж, как говорили, в сарае
повесился . В дом тот даже родственники не наведывались, боялись, пришел он в упадок,
буквально упал на землю, зарос колючими кустами малины, в доме бродило привидение, тот
несчастный самоубийца. Вот вам и подмосковная дача. Это классический старинный замок с
собственным приведением. Когда здесь, по моей протекции, поселилась моя ученица Ольга
Смыка со своей семьей, то она, как человек мистически настроенный, зажигала свечу и
воскуряла ароматы, чтобы задобрить какие-то смутные ночные тени и шорохи, бродящие по
дому. Но это в рассказах Ольги. Я сама за десятки лет ничего подобного не испытала.
Наверное, я не мистик. Но к тому же сарай потом сгорел в пожаре 1986 года, и последние
следы потусторонней силы исчезли.
Так вот этот заброшенный дом и купил Александр Георгиевич Спиркин по страшно
дешевой цене, которая даже тогда не казалась большой.
Привезли нам на дачу двухлетнюю крошку Леночку. Приехали с коляской, игрушками,
чемоданами с пеленками, одеяльцами, штанишками, платьицами, туфельками. Я удивлялась
- неужели так много надо малышке? Да. И этого было мало. Шло лето 1969 года. Наш
дачный режим сразу же был разрушен. Нет, конечно, Алексей Федорович как всегда
трудился под кленами, в назначенное время я делала сок (тогда это стало широко
распространяться, и купили соковыжималку), яблочный, морковный, капустный и еще ягоды
- все это среди дня, а обедали, как всегда, поздно, часов в 8 вечера, к ужасу Спиркина. Он
все присматривался, как кормили мы с Ольгой Собольковой Алексея Федоровича, что на
обед, ест ли мясо, бульон. Выяснялось, что иногда ест котлеты, но большей частью овощи.
Утром обязательно отварная горячая картошечка с овощами и постным маслом (зимой это
обычно винегрет), ряженка, чай с творогом. Творог, конечно, на рынке, у знакомой
молочницы, хороший. Никаких бульонов, только овощное первое. Зато вечером жареный
арахис или фундук и чай с шоколадом. Любил Алексей Федорович орешки и хороший
шоколад в плитках. Разбирался прекрасно и в конфетах. Сладкое любил. Наверно,
интенсивная мозговая работа требовала сладкого. Иной раз он поражал даже детей. Как-то в
Москве Алеша Рубцов, сын Виталия и Нины (она - моя ученица, он - теперь директор
Психологического института) в испуге от того, что коробка с шоколадом на его глазах
опустела. Уже все съел?! По-моему, это была "Белочка" с орехами. На даче мы покупали
маленькие батончики шоколада с местными лесными орехами. Вот прелесть! Место, где их
продают, привозя из Раменского, указала нам С. Я. Шейнман. Мы увлекались этими
вкуснейшими ореховыми палочками. Обычно не очень знающие ужасались, как это на ночь
орехи и шоколад. Но между прочим я потом вычитала, что орехи хорошо действуют на
кишечник (утром натощак или вечером перед сном). Соблазненный жареными орешками
приходил Александр Георгиевич.
Да и не только орешки его привлекали. Была еще "Спидола", которая брала (это
сделали наши умельцы) самые короткие волны, и здесь, несмотря на город Жуковский, мы
хорошо слушали разные голоса, то "Свободу", то "Немецкую волну", то "Би-би-си", а в
Москве, на нашем Арбате, это было исключено, стоял адский шум забивки, так что на даче
еще и эта отдушина была. Шли вечерние разговоры, обсуждали с Александром
Георгиевичем услышанные новости. У него тогда не было приемника, а потом ему достали
какой-то особый, с военного самолета, и тот ревел на всю округу, но никто не смущался. Вот
это был отдых! Как-то однажды, когда спала жара и была сладостная теплая ночь, сидели мы
с Александром Георгиевичем и Алексеем Федоровичем на портале и бесконечно пили чай с
так называемым "киевским вареньем", ягодами в сахаре. Такое пиршество забыть нельзя.
Мы не могли остановиться, и беседа текла незаметно, и ощущение жаркого юга пришло
откуда-то. Алексей Федорович утирался полотенцем, рубашка расстегнута, так он обычно в
жару пил чай с любимым кизиловым вареньем. Его привозили с Кавказа, да и я варила на
даче варенье, которое никак не могли съесть, причем лучше всех рассчитывал сахар для
варенья сам Алексей Федорович. Вакханалия с кизилом, киевским вареньем и полотенцем
называлась у нас "Чаепитием в Мытищах" (по известной картине Перова).
Однажды Александр Георгиевич привел к нам Ф. В. Константинова. Тот жил на нашей
улице, неподалеку. Любопытное семейство - отец, мать Татьяна Даниловна, две дочери, в
которых я никогда не могла разобраться, "кто есть кто". Наша домоправительница Ольга
Сергеевна как-то, уж не знаю почему, зашла к ним и была потрясена подвалом, набитым
консервами. Сказали-на случай войны, рядом лежали бутыли из-под подсолнечного масла,
вина, молока, всевозможные банки - ничто не выбрасывалось.
Собак не кормили, вернее, давали картофельные очистки, так что зимой один бедный
пес начал грызть крышу конуры, а потом сбежал. Мы все хорошо знали, так как в доме
Константинова и в их дворе постоянно что-то чинил брат Александра Георгиевича - Иван
"со товарищи". Они все любили выпить, но были замечательные мастера. Они же и
мастерили цепь для мощного Рыжика, который от голода срывался с цепи и мчался к
Спиркиным, где животных любили: собак, кошек, белок, птиц. Потом появлялся кто-либо из
Константиновых и укорял Майю Николаевну, что собаку сманивают. Так и бегал Рыжик с
цепи и большей частью жил на дворе у Александра Георгиевича, а чаще всего лежал под
столом веранды или рядом с качалкой Алексея Федоровича.
Грозный был пес. Это с нами ласковый. Если же являлись чужие собаки с соседней
дачи, громадные сторожевые псы, ухаживая за Малышкой, Рыжик бился с ними насмерть -
защищая свою спутницу от чужаков, и, знаете, побеждал. Бывало, вокруг качалки Алексея
Федоровича лежало четыре пса: Рыжик, Малышка и их прихлебатели.
Возвращаюсь из Университета поздно, когда уже тьма-тьмущая, пока доедешь с
ученого совета, а калитку заперли. Знаю, что никого нет в доме, кроме Алексея Федоровича.
Дом далеко от калитки, не докричишься. Иду к воротам, они поближе к дому, пытаюсь
просунуть руку, открыть засов, куда там. Все собаки лезут лизать руки, мешают, просто
никак ничего не сделаешь. Вижу, что на портале сидит в качалке одинокий Алексей
Федорович. Начинаю кричать: "Алексей Федорович, откройте калитку". Ору что есть силы.
Голос у меня громкий, это всем известно. Представьте себе - услышал Алексей Федорович.
Встает, спускается по ступеням, держась за перила, вышел на дорожку. Боже, каково ему
идти. Он же не видит. Еще собьется в сторону, как бывало, когда задумается, гуляя, и прямо
в чащу, где и днем, с глазами человеку не пробраться. Идет медленно, с палкой, а собаки уже
бросились за ним. Я у калитки жду и дрожу за него от страха. Вдруг споткнется, собаки
тычутся ему в руки, тоже помогают. Наконец он рядом, открывает какой-то засов (обычно
его не закрывали, а тут почему-то хозяева, уезжая, закрыли) и меня впускает. Собаки
безумствуют от восторга, подпрыгивают, лапами обнимают. Так шествуем мы во мраке,
счастливые, в дом (свет на аллее провели через много лет и зажигали там фонари).
А то вдруг приказали вернуть Рыжика в отчий дом. Идет печальная процессия, Иван,
его приятель, вечно навеселе, некто Коля, Николай Дмитриевич, ведут Рыжика. Я стою
огорченная, чуть не плачу. Опять на цепь. Ее, новую уже, сделала эта парочка и несут
собачьи кандалы торжественно впереди. Но Коля поворачивается неожиданно ко мне и
заговорщицки произносит: "Не извольте беспокоиться, все будет в лучшем виде". Значит,
все в порядке, кандалы сделаны так, что Рыжик без труда завтра же снова с нами.
Рано поутру меня будит зычный голос Федора Васильевича под соседним окном
спальни хозяев: "Саша, Саша, вставай, идем гулять". На часах около шести утра. Спиркин,
допоздна работавший с энциклопедическими статьями, мирно спит. Под окном звучит
настойчивый зов: "Александр Георгиевич, вставай!". Нет ответа. Тогда уже, совсем
по-деловому, по-партийному: "Товарищ Спиркин, вставай". Тут Александр Георгиевич
наконец понимает - делать нечего, надо вставать, и идут по аллеям Отдыха на утреннюю
прогулку, заодно обсуждая и решая массу неотложных дел. Так приучился наш Александр
Георгиевич в шесть утра ходить на обязательную прогулку в любую погоду в те времена,
когда уже никто под окном его не зазывал, ибо отношения в конце концов стали
прохладными, если не окончательно испортились.
Трудно было Александру Георгиевичу быть под прессом члена ЦК КПСС, одного из
организаторов советской философской науки. Александр Георгиевич пропадал с нами
каждый вечер, обсуждая вечный "левый берег Иордана и полосу Газы". А то, споря с
Алексеем Федоровичем, развалится ли эта телега и когда? "Нет, никогда, - говорил Алексей
Федорович и, сжимая кулак, повторял: - Вся сила в военной мощи. А она у нас вот какая", -
и сжимал крепче кулак. Спиркин жарко спорил, доказывая, что никакая военная мощь не
спасет, сама "развалится телега". Здесь он был провидцем. Все-таки человек другого
поколения, чем Алексей Федорович, хоть и испытал одиночку Лубянки. Слушали мы с ним,
сидя рядом, всю пражскую трагедию, плакал Александр Георгиевич от беспомощности. На
следующий день торжествующий Федор Васильевич, придя в наш двор, с гордостью объявил
о советских войсках в Праге. Каково это было слушать бедному Саше. Ничего не поделаешь.
Надо молчать.
С Алексеем Федоровичем Константинов был всегда любезен. Да какое там знакомство,
но ведь статьи принимал и визу ставил. Помню, сидим мы под кленами, работаем. Идет по
аллее Федор Васильевич, увидел нас, поздоровался и говорит: "Ах, Алексей Федорович, как
я вам завидую, сидите и наукой занимаетесь", - "Федор Васильевич, а что вам мешает, -
отвечает Лосев, - бросьте все да садитесь за работу". Прошел дальше, вежливо улыбаясь.
Уж кого только мы не пов
...Поділитися у соцмережах
