Жанр: Мемуары
Лосев
...всем троим новогодний подарок.
В 1947 году по инициативе Б. М. Кедрова прошла философская дискуссия в связи с
выходом книги по истории философии всесильного академика Г. Ф. Александрова, зав.
отделом пропаганды и агитации ЦК ВКП(б).
Обсуждение напечатали в № 1 за 1947 год, которым открылся журнал "Вопросы
философии". Многие, в том числе и мы, восприняли это событие с энтузиазмом, и Валентина
Михайловна купила сразу пять или шесть экземпляров нового журнала, которые
сохранились в нашей библиотеке.
А. Ф. работал все 30-е и 40-е годы чрезвычайно интенсивно, несмотря на постигшие его
катастрофы, арест, лагерь, уничтожение дома, провал в Харькове с присуждением
докторской (ее присудили в 1943 году в Москве - и это было куда лучше), изгнание из МГУ,
травлю, организованную Дерата-ни и Тимофеевой. О том, какие рукописи Лосева лежали в
издательствах перед войной, я подробно говорила выше - не судьба была им выйти в то
печальное время.
Вот какой перечень подготовленных к изданию рукописей приводит Лосев в письме к
А. А Жданову(28/V-1948), воодушевленный сдвигами в развитии логики и особенно после
философской дискуссии 1947 года. Лосев просит содействовать в издании работ. Ответа от
Жданова не последовало. В этом перечне двенадцать номеров. Здесь труды по
математической логике (№ 1-3), по современным проблемам логики. Об этой последней
одобрительно писал Э. Кольман. Здесь же - логическое учение о числе, о типах логики и
диалектики, о методах логики. Отдельный блок составляют труды по истории античной
эстетики (два тома), греческой эстетической терминологии, социологическим основам
античной эстетики. Большое место занимает античная мифология (два тома) и мифология
эпохи матриархата. Всего, по подсчету автора, - 209 печатных листов. Недурная, прямо
скажем, цифра .
Не все могли выдержать спокойно лосевскую экспансию в науке, человека не раз
битого и не разбитого, непокорившегося. Отсюда активное стремление - задержать
печатание, не дать Лосеву места в современном научном мире, опорочить его ссылками на
книги 20-х годов.
В 1948 году Лосеву - 54 года, но он готов начать все сначала, силы есть, ум есть, талант
есть. Возможностей нет.
Удивляюсь той наивности, с которой А. Ф. обращается к Жданову, прося о
"внимательном и партийном просмотре" его трудов. Он готов выслушать сообщение о "всех
недостатках", готов на "компетентное редактирование" при подготовке к печати, если
работы "того заслуживают". Он просит вызвать для разговора к "авторитетному товарищу",
чтобы поднять вопрос об антиковедении, о классической филологии и, в частности, о
кафедре МГПИ. "Мое положение ложное и неправильное", - заключает Лосев.
Общественность должна узнать то новое, что сделано им за последние 18 лет, а не ссылаться
на 20-е годы.
Многие удивляются, как Лосев мог так много подготовить и напечатать, когда это
стало ему возможно. Недоумевающие, наверное, никогда не работали, как Лосев,
трудившийся, по сути дела, не только днем, но и ночью. А когда же еще можно продумать
весь текст до последней запятой, как не ночью. Ночь была не для сна. Катастрофы тоже не
страшили Лосева. Он преодолевал их молитвой и служением в уме Господу Богу. Для
Лосева, если вспомнить его стихи, "Ум - средоточие свободы, / Сердечных таинств ясный
свет. / Ум - вечно юная весна. Он - утро новых откровений,/ Игра бессмертных удивлений, /
Ум не стареет никогда". Написаны эти стихи в 1941 году. Но в них - вся дальнейшая жизнь
личности творящей, созидающей.
Что же говорить о 1948 годе, и как могли вынести "творческий порыв" чиновники от
науки, видевшие в сосланном на кафедру МГПИ, многажды битом Лосеве просто-напросто
конкурента по службе.
Когда А Ф. решил возобновить вопрос об античной эстетике, об ее наиболее
безобидной филологической части, главах о Гомере, Гесиоде и лириках, кафедра немедленно
приняла все доступные ей враждебные меры.
Началось с обсуждения рукописи, которое, однако, длилось с июня по декабрь 1948
года под занавес правления Дератани. Этот последний вместе с неизменной своей
помощницей Тимофеевой инспирировали отзыв сотрудника Института философии АН
СССР.
Сотрудник этот, Иван Борисович Астахов (его называли хромым бесом за
злокозненность и хромоту, он ходил с палкой), якобы писал отзыв по поручению дирекции
Института. Как в дальнейшем выяснилось, это была чистейшая ложь для запугивания
Лосева . Астахов "работал" под русского мужичка, который всегда готов резать
правду-матку. Мужичком он никаким не был, а заплечных дел мастером даже очень. Русский
мужик всегда отличался трезвым, быстрым умом, смекалкой и умением схватить самую суть.
И. Астахов - воинствующий невежда на уровне пролеткульта. Он даже не сообразил, что его
втянули в гиблое дело, где он может проявить себя не только как полный профан, но
встретить протест известных ученых и вызвать (это главное) неудовольствие высоких
партийных чиновников .
В июне месяце, 10-го дня 1948 года был представлен поразительный огромный отзыв
И. Астахова под названием "О трудах по древнегреческой эстетике А Ф. Лосева",
обращенный к декану факультета языка и литературы И. В. Устинову и зав. кафедрой Н. Ф.
Дератани. Устинов - опытный администратор, человек осмотрительный, старался не
обострять отношений с А. Ф., хотя, изгоняя меня, вел себя неприлично. После ухода
Дератани и после смягчения климата в 1956 году Иван Васильевич резко изменился в
благожелательную к нам сторону (может быть, потому, что его жена Татьяна занималась
древними языками в аспирантуре у Лосева?).
Отзыв И. Б. Астахова гласил: "Вся теоретико-эстетическая часть не имеет никакой
ценности". Труд Лосева - "продукт философской сумятицы, хаоса, неразберихи", там "ни
одной верной мысли". "Эту часть работы следует просто элиминировать" (подумайте,
иностранное слово!). Опираясь на презумпцию виновности Лосева, Астахов перечеркивает
всю фактологию автора, все приводимые тексты, которые необходимы в работах по
классической филологии. Оказывается, "надо удалить документацию", ибо приведение
текстов - "труд напрасный, ненужный", ведь никому в голову не придет "проверять эти
ссылки", и "удалить статистические таблицы" как "безнадежный формализм", удалить
обобщения, которые только запутывают дело. А так как у Лосева нет никаких
"общетеоретических основ, необходимых для философа", все это "не научный анализ, а
домыслы", и достаточно сделать просто краткий терминологический словарь . Теория
Лосева рождена не материализмом, но "иссохшим и бесплодным, как смоковница,
идеализмом". Подумать только! Знает евангельскую смоковницу!
Астахов, которому попал в руки громадный, абсолютно неведомый (в античности он -
нуль) материал, действует просто.
Терминологии самого Астахова можно посвятить целую работу, настолько эта
терминология типична для него и для того времени. "Чистейший идеализм", "старые басни
буржуазно-идеалистической науки", "непонимание сущности древней демократии",
"беспочвенный характер", "гегелевская триада", "Лосев не знает, как стиль гомеровских
поэм великолепно охарактеризован Белинским, Гоголем и мн. др.", "Идеализм причесан под
материализм" (это о телесности идей у Платона). "Целая пропасть отделяет эстетику Лосева
от марксизма", "не совпадает с марксизмом", "чудовищное извращение, ничего общего с
марксизмом не имеющее", "карикатура на марксизм" (а это почуял здорово и правильно, но
тогда - смертельно опасно!).
Критик зашел так далеко, что, опровергая решительно все в работах Лосева, превратил
свой отзыв в какой-то чудовищный гротеск. Оказалось, что Лосев "пользуется ненаучной
терминологией", в работах его "все неверно от начала до конца", "все рождено фантазией",
автор не освоил того, "что достигнуто современной наукой" (Астахов, видимо,
по-настоящему оценивает себя корифеем антиковедения. А это уже глупость, бросающаяся в
глаза. Надо ведь знать меру даже в подлости). Критик поражен такими словами, как
"трагический бурлеск", "авантюрная сказка" и т. д. И вообще "вся теоретико-эстетическая
часть не имеет никакой ценности", все это "не научный анализ, а домыслы", при этом
домыслы потаенные, "как по мысли, так и по стилю".
Сокрушив Лосева заодно с Гомером, Гесиодом и лириками, Астахов делает
единственный правильный, по нашему мнению, а по его - крамольный, вывод: "Эту
концепцию Лосев нигде не заимствовал, он ее сам изобрел". Как хорошо. Самобытность
идей Лосева признают не только враги, эмигрантские философы, но сам ортодоксальный
Астахов.
В завершение сакраментальные слова: работа "не представляет интереса в научном
отношении". "Работы Лосева как не отвечающие научным требованиям решительно
невозможно рекомендовать к изданию". Где бессмертное пушкинское: "Суди, дружок, не
свыше сапога!" .
Лосев не сдавался. Он ответил решительно и гневно на пасквиль Астахова, названный
профессором Дератани "дружеской критикой". Автор обсуждаемой рукописи осветил
полную "безграмотность" Астахова и даже уличил его в полемике с Кратким курсом
ВКП(б). Марксистский канон Лосев знал хорошо и с врагами боролся их же оружием.
В своем ответе "гражданину Астахову" Лосев подчеркнул политическую подоплеку
так называемого отзыва, которая нужна тем, "кто к таким невеждам обращается за
рецензиями" .
Одновременно Алексей Федорович послал письмо академику М. Б. Митину (он был
академиком еще с 1939 года, с молодых лет), члену ЦК, одному из главных марксистских
авторитетов в течение десятков лет. Как ни странно, М. Б. Митин, к которому и мне по делам
Алексея Федоровича приходилось лично обращаться, и самому А. Ф., был отзывчив к нашим
просьбам и уважительно относился к Лосеву, о чем есть целый ряд свидетельств. М. Б.
Митин сыграл главную роль в деле о докторской степени Лосева (1943 г.), и у него в руках
были старые работы А. Ф. и новые рукописи. К письму А. Ф. приложил положительные
отзывы, которыми он заранее запасся. Что делать, война есть война, а Лосев по натуре воин.
Он послал свои работы на отзывы профессору В. Ф. Асмусу, непререкаемому
авторитету в историко-философских проблемах, А. И. Белецкому, в это время уже
вице-президенту Украинской АН, члену-корреспонденту АН СССР, известному
искусствоведу И. А. Ильину, старшему научному сотруднику и ученому-секретарю кафедры
эстетики Академии общественных наук при ЦКВКП(б).
Отзыв от А. И. Белецкого(2/VII-1948) констатировал, что "издание работ А. Ф. Лосева
будет событием не только в нашей науке", труд Лосева "произведет в мире сенсацию", во
всей зарубежной литературе нет аналогии такой работе.
Отзыв И. А. Ильина (4/VII-1948) утверждал, что метод Лосева "исключительно
плодотворен", "выводы предельно интересны", таких работ нет "ни на Западе, ни у нас".
В. Ф. Асмус в своем отзыве (26/Х-1948) дал "весьма высокую оценку" "выдающейся
по оригинальности теме, по объему текстов, по тщательному анализу". На такой труд, писал
В. Ф. Асмус, "отважиться может ученый, который не только изучил по оригинальным
текстам всю совокупную литературу, но который владеет искусством воссоздавать
смысловую структуру и возводить ее к ее оригиналу - к породившему ее
общественно-политическому укладу".
Дела развернулись дальше. Осенью, 15 сентября 1948 года, состоялось заседание
кафедры, на которое А. Ф. не пошел. Сил не хватало. Там было передано лицемерное письмо
Дератани к Алексею Федоровичу, в котором он опять-таки лгал, что отзыв Астахова -
указание Г. Ф. Александрова, что кафедра готова к "дружественной критике", предлагал
"все прошлое забыть" и призывал к "дружественной совместной работе". Упоминалось и о
моей судьбе, заботившей Лосевых. Оказывается, меня предназначили совершенно нормально
работать на периферию укреплять классическую филологию в Ашхабаде. Там, правда, тогда
и не пахло античностью, но зато были землетрясения. Как всегда, и здесь, в письме, - ложь.
Дератани включил меня в список высылаемых из института сотрудников по разным,
большею частью биографическим причинам. Об этом я уже писала. В письме же все
выглядело вполне пристойно. Однако на всякого мудреца (а, может быть, и хитреца)
довольно простоты. Я работала целый год в Киеве, и до защиты диссертации никто из врагов
об этом не догадывался.
Следующая кафедра состоялась 14 декабря 1948 года. Там зачитали заявление А. Ф. по
поводу отзыва Астахова, причем было указано, что отношения к ИФ АН СССР он не имеет
(об этом у меня выше). Лосев прямо назвал ссылку на Институт философии "демагогическим
приемом". В письме он пишет "Считаю позором для себя и для кафедры участие в
обсуждении отзыва о филологической и даже лингвистической работе", который
принадлежит человеку, не имеющему "отношения ни к классической филологии, ни к
античности вообще" и который "даже не может прочитать в подлиннике анализируемые
мною тексты".
А. Ф. направил с этим заявлением три положительных отзыва, чтобы их зачитали на
кафедре, присоединили к протоколу, а копию протокола срочно потребовал ему вручить.
Это примечательное заседание нашло отражение в интересном документе, выписке из
протокола № 8 от 14 декабря 1948 года, которую аккуратная Н. М. Черемухина, секретарь
кафедры, переслала А. Ф. Итог был следующий. Кафедра не может вынести "окончательного
суждения", так как профессор Лосев не явился на заседание и не представил своих работ.
Последнее - совсем странно, так как все работы лежали на кафедре и именно оттуда попали
к Астахову. Даже есть упрек рецензенту, что он "не все работы разобрал с достаточной
полнотой", а затем уже совсем иезуитское заключение: отзыв тов. Астахова "абсолютно не
является пасквилем". Руководство несколько свысока, но снисходительно заявляет, что
профессор Лосев "желает перестроиться и избавиться от формализма и идеалистических
концепций, но это ему не всегда удается и в процессе перестройки у него появляются
ошибки" (бедняга Лосев!). Но "кафедра готова помочь Лосеву перестроиться" (какое
великодушие!), послать работы на дополнительный отзыв и назначить заседание со
специалистами для "окончательного решения вопроса о печатании работ профессора
Лосева".
Обратите внимание на терминологию, какая снисходительность к заблудшему
идеалисту и формалисту. Хорошо, что не космополиту. Был разгар космополитизма, и можно
было под этим соусом вообще выгнать из института, арестовать, ведь отзыв Астахова явился
самым откровенным идеологическим, а значит, политическим доносом. Обратите внимание
также на "перестройку". Вот когда появилось это примечательное словечко, а отнюдь не в
1985-м вместе с Горбачевым. Куда там! На десятки лет раньше и по такому благородному
поводу - оказать помощь слабо подкованному в марксистской теории товарищу по науке.
Конечно, никуда больше работы А. Ф. Лосева не посылали, ничего не обсуждали,
оставили в покое, из института не выгнали (еще придет время) - роль сыграло высокое
заступничество. Спасибо Валентине Михайловне, которая не только писала, но ходила в ЦК,
да и я в этом была повинна. Обивала там пороги кабинетов уже несколько лет и с людьми
встречалась, иной раз с хорошими, не очень большими, но от которых зависело, как дело
представить большим людям. С благодарностью вспоминаю человека небольшого,
сотрудника Отдела науки ЦК Николая Ивановича Арбузова, Николая Павловича Журавлева
из Министерства высшего образования и из людей больших - Александра Васильевича
Топчиева (зам. министра высшего образования, потом главный ученый-секретарь АН СССР),
а также ответственного работника ЦК, профессора МГПИ, у которого я не раз находила
поддержку, Степана Афанасьевича Балезина, знаменитого своими работами по коррозии
металлов. Да, все-таки были люди честные - и большие, и маленькие.
Но долго еще Н. А Тимофеева, ставшая зав. кафедрой по уходе в МГУ Дератани,
мучила Лосева. В "Олимпийской мифологии" она заставляла его выбрасывать ссылки на
иностранных ученых (космополитизм!), ликвидировала весь справочный аппарат (ученые
буржуазные!), вставляла слова о марксистско-ленин-ском подходе, требовала ссылок на
классиков марксизма, сочиняла к "Эстетической терминологии" предисловие с
прославлением Сталина и Жданова, посылала на злостные рецензии. Когда в это же время
готовилось к печати "Введение в античную мифологию", некоторые почтенные люди давали
отзывы, и, конечно, отрицательные.
Например, кандидат философских наук М. Хасхачих пишет, ничего не понимая в
историческом развитии мифологии. Ему невдомек теория рудиментов, которая с полной
ясностью изложена Лосевым (у Геры - коровьи глаза, у Афины - совиные, Артемида -
медведица) и которую за десятки лет мною обученные студенты-классики МГУ знают
наизусть.
То, видите ли, "в рукописи мало авторских обобщений", а если и есть, то "не
отличаются глубиной". А то конкретный анализ подменяется "философствованием",
"общими рассуждениями", и они, естественно, "противоречат марксистско-ленинской
теории". Терминология давно известная: "расплывчато", "сумбурно", даже стиль
"шероховатый", да еще "языковые и стилистические погрешности". Бедный Лосев!
М. Хасхачих больше озабочен не содержанием, а тем, что нет классиков марксизма. Их
и так всовывала Тимофеева. Но недостаточно. Ужасно. Всего две цитаты И. В. Сталина в
важном разделе, да и те "неумело использованы". Пропущен основной вывод Сталина: "В
этом ключ непобедимости большевистского руководства". Энгельс тоже "обойден", "не
приведен" Ленин с критикой социальных корней религии. Для рецензента, что религия, что
мифология - различия нет.
Итог суров: "Рукопись в таком виде нельзя рекомендовать к печати". Знал рецензент,
кого можно бить и не пускать.
Другой, не менее почтенный, а может быть, и более, тогда еще кандидат
искусствоведения (потом станет доктором, членом Академии художеств) В. В. Ванслов тоже
знал, какой отзыв писать о Лосеве. Единственно положительные черты у Лосева - эрудиция
и любовь к искусству - снисходительно похвалил. А вообще положительные стороны книги
"перекрываются ее недостатками". Философская сторона книги "наиболее слабая и
уязвимая". Это кандидат искусствоведения о философе Лосеве! Конечно, снова старая песнь:
"Неполно использованы классики марксизма". Опять только две цитаты: "одна Маркса и
одна Сталина". Как они считают цитаты, не понятно. Да и те цитаты не органичны, а
иллюстративны. Что касается "коренных" проблем диамата и истмата, то Лосев (так ему
надо!) "сползает на откровенно идеалистические позиции".
Автор вообще философски неграмотен - смешивает мифологию и язык, "извращенно
трактует марксистские положения о единстве языка и мышления", ну и, конечно,
"откровенный объективный идеализм, нечто среднее между объективным идеализмом
Платона, Лейбница и Гегеля". Вот это похвала! Но еще и "абстрактность" и "схолацизм"
(странный термин, сказал бы "схоластика").
Итог. В таком виде книга А. Ф. Лосева не может быть напечатана. Заключение важное.
Искусствовед не простой, он сотрудник Института философии АН СССР, оттуда же, откуда
и Астахов. Но Астахов - неуч, ему простительно, Ванслов считается ученым - а ему не
стыдно. Лосев, правда, обошел своих злобных рецензентов. "Введение в античную
мифологию" напечатал в Сталинабаде с помощью заинтересованных в ней сотрудников
Пединститута. Вышла в 1954 году.
Интересно, как эти конъюнктурщики 1952 года читали (если только читали) книги
Лосева после 1956 года, ставшие обильно выходить год за годом? Проснулась ли совесть?
Или злость брала? Или зависть? Или жалели, что вовремя не добили?
Сам же А. Ф. по странной привычке настоящего ученого цитировал даже своих врагов,
уважая чуждое мнение, если оно обоснованно. Я всегда (женские эмоции) возмущалась: "Вас
ругают, а Вы их цитируете". Да что я. Помню, как М. А. Лифшиц, когда Лосев в
"Философской энциклопедии" напечатал большую статью "Эстетика", говорил возмущенно
автору: "Алексей Федорович, ну что вы там насобирали всякую сволочь, упоминаете,
ссылаетесь". "История науки, - ответил Лосев. - Для нас важен и древесный клоп. Все надо
изучать". Почему-то А Ф. всегда приводил в пример объективного научного исследования
этого несчастного древесного клопа. Он и классиков марксизма на этом же основании
изучал.
Кто не перенес в те страшные времена позорного давления, издевательства над
совестью, волей и душой человека, над научной истиной, тот никогда не поймет, каких мук
стоило печатание первых нескольких книжек после вынужденного 23-летнего молчания -
"Олимпийской мифологии" , "Эстетической терминологии ранней греческой литературы" ,
"Введения в античную мифологию" - в скромных "Ученых записках" МГПИ имени Ленина
или в таджикском Сталинабаде.
Радоваться сил не было .
Несмотря на кафедральные и иные препятствия, раздавались сочувственные голоса и
появлялись вестники с надеждой на издание некоторых рукописей.
В 1949 году началась переписка с далеким Тбилиси. Грузины из Института философии
Грузинской ССР решили перевести с греческого великого неоплатоника Прокла, издать этот
перевод вместе с грузинским переводом и комментариями христианского неоплатоника
Иоанна Петрици, философа и монаха XI века. Планировали также перевод Иоанна Итала (XI
в.). Письма шли от молодого тогда Шалвы Васильевича Хидашели, ученого-секретаря
Института философии Грузинской академии наук. С Шалвой Васильевичем мы будем
дружить долгие годы. Он неизменно посещал нас в Москве, был всегда скромен, отзывчив,
любил науку, много работал, и только в дальнейшем мы узнали, что сам он перенес большие
потрясения. Его супруга, известный ученый, фольклорист, была арестована и начала вновь
печататься в Москве уже через многие годы. В нашей библиотеке есть ее книги о грузинских
сказках. Брат ее - выдающийся художник-декоратор Большого театра, Вирсаладзе, чьим
талантом все восхищались. В его квартире около Смоленской площади останавливался
Шалва Васильевич.
Грузинский неоплатонизм - целый мир, неведомый России, но зато ведомый и Лосеву,
и Хидашели, который в дальнейшем выпустит книгу о грузинском Ренессансе. Вот откуда
началась связь Алексея Федоровича с грузинскими учеными, с 40-х годов, длилась до самой
его кончины и продолжалась потом. В год своего 90-летия А Ф. произнес замечательную
речь о грузинском неоплатонизме (она напечатана и записана на пленку), обрисовав строго
по пунктам, строго логически тип этого неоплатонизма. В книге "Эстетика Возрождения" А
Ф. посвятил очень важные страницы Восточному Ренессансу и специально грузинскому
неоплатонизму .
Предназначался перевод Прокла не для печати (на это не решились даже грузины), а
для внутреннего употребления, чтобы сотрудники Института, изучая старогрузинский текст
Петрици, могли внимательно согласовывать его с точнейшим переводом Лосева и его
разъяснениями. Несмотря на такие условия, А. Ф. согласился, и мы начали работу, не
задержав ее и предоставив в срок. Уже в 1950 году(30/V) А Ф. сообщил Хидашели об
окончании перевода, приглашая приехать к нам летом. Летом все вместе встретились на даче
в Заветах Ильича. Сидели под деревьями скромного подмосковного уголка, пили чай,
беседовали. Впервые друг друга увидели, но как-то сразу возникла обоюдная симпатия и не
было препятствий для понимания. А все-таки хотелось увидеть плоды труднейшей работы не
за семью замками, а в нормальном издании, чтобы открыто прочитали все желающие.
Ждать же пришлось почти тридцать лет, пока "Первоосновы теологии" появились в
Тбилиси небольшим тиражом в 1972 году, но зато отдельной, небесно-голубой книжкой,
которую сразу раскупили, в том числе и студенты классического моего отделения МГУ,
бывшие в Тбилиси на конференции. Нина Брагинская тогда (теперь она почтенный доктор
исторических наук) радовалась, что успела купить эту книжку. Десятки лет рукопись Лосева
служила нескольким поколениям грузинских философов, находясь как бы в спецхране -
только для служебного пользования. Но все-таки вырвалась на свет . Этим всегда
заслуженно гордились и Ш. В. Хидашели, и директор Института Николай Зурабо-вич
Чавчавадзе. В 1993 году "Первоосновы теологии" с комментариями и статьей А. Ф. вышли
отдельной книжкой как приложение к журналу "Путь", издаваемому А. А. Яковлевым. Туда
я внесла ряд дополнений из VII тома "Истории античной эстетики" (кн. 2-я. М., 1988), где
большая часть посвящена Про-клу, и включила гимны Прокла, впервые переведенные нашей
с А Ф. ученицей, талантливой Ольгой Смыкой.
Появлялась на даче в Кратове (я уж не говорю о более позднем времени), тоже из
Грузии, Натэла Кечакмадзе, молодой философ (умерла она рано и неожиданно). Снова
неоплатонизм. Она занималась неоплатоником Иоанном Италом (XI в., Византия). Нужны
были лосевские консультации, пересмотр текстов. Опять-таки намечалась какая-то живая
работа с хорошими, достойными людьми.
Грузинские ученые оказались первыми, которые не испугались философа Лосева, не
устрашились так называемого "мистицизма" неоплатоников. Отсюда наша дружба с
грузинами.
Неожиданно неоплатонические проблески осветили и 1947 год. К своему великому
удивлению, А Ф. Лосев получил приглашение участвовать в трехтомной академической
"Истории греческой литературы". Для III тома ему предложили написать главу о
философской прозе неоплатонизма и его предшественников. Ученый-секретарь ИМЛИ
имени Горького Е. А. Беркова просила (29/IV-1947) представить главу к лету 1947 года. В
разгар кафедральных неурядиц А. Ф. погрузился в любимых им неоплатоников. Написал
огромную главу, причем с упором на литературные и художественные особенности этих
труднейших философов. Здесь Лосев - филолог, и более того, эстетик - проявил себя в
полной мере. Было, правда, у него предчувствие, что глава целиком не пройдет, слишком все
ново и необычно. Он даже написал специально письма членам редколлегии, просил не
сокращать. Но, конечно, не вняли, сократили. Спасибо, хоть в усеченном виде, но
напечатали главу о махровых мистиках-идеалистах. Да, это действительно был первый
слабый проблеск, но все-таки был. И люди читали, удивлялись. Правда, из печати том III
"Истории греческой литературы" вышел в 1960 году
...Поділитися у соцмережах
