Жанр: Мемуары
Лосев
... философии. Мой спецвопрос заинтересовал Кольмана, и он так увлекся,
что долго обсуждал со мной, к удивлению молчаливой комиссии, тонкости жанровых
своеобразий и философских школ в древней Греции. Поставил он мне пятерку и был
страшно как-то оживлен, доволен. Кстати сказать, по марксизму-ленинизму я схватила
едва-едва тройку, потом пересдала на четверку. Не хотелось учить - и все тут.
После экзамена среди аспирантов прошел забавный слух, что Тахо-Годи сдавала
Кольману спецвопрос на английском языке. Это был, конечно, вздор. Но Кольман с
акцентом говорил на русском, а я многие вещи разъясняла, ссылаясь то на немецкие, то на
английские источники, и тут произошла какая-то аберрация. Правда, мои сотоварищи по
аспирантуре и общежитию не раз просили меня писать письма по-английски (тогда
почему-то стали получать из Англии от студентов письма). Я английский любила, хорошо
его знала, как и французский, почти с детства, и вообще питала страсть к языкам. Сама учила
итальянский, испанский и польский, по совету своего дядюшки, любившего польских
романтиков. У меня от дяди сохранились словари, грамматики, прекрасные антологии.
Потом пришлось всю эту лирику забросить, сохранить языки только для научного
употребления. За границу не посылали, осталась без разговорной практики, хотя когда-то
бойко говорила, чему есть свидетели. В общем, философию сдала успешно. Но это полдела.
Материалы по Гомеру А Ф. предписал мне взять с собой, когда я поехала в очередной
раз к маме на Кавказ. Там, каждый день, сидя под сенью древес, среди аромата роз,
жужжания пчел, под синим небом в нашем маленьком садике, напоминающем по своей
интимной замкнутости и благоуханию какую-то живую декорацию к идиллиям Феокрита, я
читала Гомера.
Стояла блаженная жара и блаженная тишина. Никто не мешал. Как будто мир
отгорожен навеки и его вообще не существует. Как-то раз это уединение нарушил мой
сотоварищ по аспирантуре (он был зарубежник) Сергей Гиждеу. У него во Владикав-казе
жили родичи, хорошо всем известный знаменитый офтальмолог профессор Гиждеу, и
Сережа приехал его навестить. Зашел ко мне, и мы с упоением беседовали о поэзии,
особенно вцепились в Рильке, которого наше поколение тогда еще не знало, а мы уже читали
его по-немецки . То вдруг появилась моя подруга Юдифь. Она участвовала в экспедиции
геологов под руководством своей матери Софьи Исааковны, которая многие годы
преподавала в Институте нефти и газа имени Губкина, была опытным геологом. Эти
последние очень любят места под Владикавказом для практики студентов. Знаю наверняка,
так как другой геолог, наш друг, профессор Павел Васильевич Флоренский, старший внук о.
Павла, не раз вывозил студентов в наши края и даже как-то прихватил туда с собой мою
маленькую тогда племянницу Леночку, о чем она красочно вспоминает.
Так вот, Юдифь отправлялась потом дальше по Военно-Грузинской дороге в Тбилиси
(она даже изучала грузинский язык), а все ехавшие туда всегда проезжали через Владикавказ
- начало этого двухсоткилометрового пути.
Хорошо и как-то духовно-родственно было встретиться с Юдифью вне институтских
стен, всей этой учебной сутолоки и неприятностей. А вообще жили мы достаточно
уединенно. Время от времени я вспоминала рассказы Лосевых о том, как они в 1936 и 1937
годах тоже проезжали Владикавказ, отправляясь в далекое путешествие, и жили,
оказывается, несколько дней на Ингушской турбазе. Она же помещалась напротив нашего
особняка (Осетинская ул., 4), бывший дом (а внутри - настоящие дворцовые апартаменты)
миллионера из Грозного, нефтяника Талы Чермоева.
При доме жил прежний денщик Чермоева, теперь сторож Николай, который неизменно
величал мою маму "барышня Нина". Он помнил ее с дореволюционных лет. Да, Лосевы
видели наш дом, а может быть, и меня поздним летом 37-го, девочкой, привезенной сюда из
Москвы в канун своего осеннего пятнадцатилетия. Сладко было мечтать, что мы, не зная
друг друга, были где-то совсем рядом. Все это не случайно.
Так сидела я и ежедневно трудилась, выписывая из Гомера и классифицируя на
карточках все оттенки метафор, сравнений, синекдох и т. п. Довольная своими приятными и
ничуть не обременительными занятиями, я, закончив обе поэмы (работала я быстро, как-то
лихорадочно, и сейчас происходит то же самое, если засяду, наконец, за письменный стол),
написала удовлетворенное письмо моим дорогим "взросленьким". И как же я была
поражена, когда получила в ответ строгую телеграмму (она хранится до сих пор): "Темпы
свидетельствуют небрежность работы. Лосев". Задумалась, заволновалась, стала все
перечитывать, перебирать, пересматривать. Много чего нашла пропущенного,
недосмотренного в спешке. Когда же вернулась осенью в Москву, всю работу еще раз
проверяла, уточняла, классифицировала, составляла статистические таблицы и поняла, что в
науке спешить нельзя. Как прав А. Ф., что работает ежедневно, регулярно, систематически,
из бесчисленных капелек-фактов создается целый мощный поток мыслей. Еще раз убедилась
я в этом, когда с друзьями году в 52-м по совету дядюшки мы пешком прошли Трусовское
ущелье и, главное, Кассарскую теснину (в стороне от подъема к Крестовому перевалу),
напоминавшую своими серными парами, нависшими скалами и мертвыми птицами дантов
ад. И там были свидетелями, как из груди отвесной скалы сочились тысячи капелек,
буквально капля за каплей источались, как они потом собирались в бойкий ручей, на
котором работала мельничка, а затем этот ручей на наших глазах превращался в бурный
поток, впадавший в Терек.
А. Ф. любил учить, научать, лепить ученика, создавать из него личность, необязательно
большую, но с присущими только ей качествами, и чтобы мыслил пытливо, добирался до
сути, привык к внимательной работе, с уважением относясь к исследуемому материалу, без
всяких вкусовых ощущений. Ученика не жалея, требовал строго. Многому научил меня
Лосев в работе над диссертацией. А еще больше я училась, помогая ему в его ежедневных
трудах.
И как хорошо! Совсем забыл обо мне Дератани. Так думала я по наивности. А он вовсе
и не забыл. Кончалась моя аспирантура, и было принято решение, что меня оставят на
кафедре . Уже будучи аспиранткой, я преподавала греческий на третьем курсе
классического отделения, где училась Юдифь. Но события развертывались стремительно, тут
уж ни с чем и ни с кем не считались, и летом, в июне, меня отчислили с моей ассистентской
полставки . Самое опасное, что не просто сняли с работы, а включили по наущению
Дератани в криминальные списки, куда включали и солидных ученых - и действительно
изгоняли - например, выдающегося биолога профессора Натали (предки были итальянцы);
попал туда и Б. И. Пуришев, наш друг, но потом обошлось. Был какой-то срок в плену у
немцев, хотя доказано, что там он чистил картошку и занимался хозработами, тщательно
скрывая свой с детства немецкий язык. У меня отец - враг народа - это даже не предлог, а,
само собой разумеется, какая-нибудь кара. Предлог благовидный был - укреплять кадрами
Ашхабад. Я уже об этом упоминала выше. Значит, прощайте, Лосевы, прощай, Москва,
прощай, диссертация. Для меня такое укрепление кадров - чистая ссылка, откуда не
вернешься. Но если учесть, что вовсю идут аресты, то эта ссылка, может, и спасение. Но
какой ценой.
И вот тихо договорились Алексей Федорович и Валентина Михайловна с нашими
друзьями Александром Ивановичем Белецким и его сыном Андреем - поехать мне в Киев,
тоже укреплять кадры на открывшейся там кафедре классической филологии и отделении,
которыми руководит Андрей Александрович Белецкий. Все это предприятие держалось в
строгой тайне.
В Институте последняя моя встреча с начальством, с деканом профессором И. В.
Устиновым была вполне драматична. Человек я сдержанный, никогда ни с кем не
скандалила, голоса не повышала, всю горечь всегда держала в себе, а туг вдруг не смогла
стерпеть, прорвало, наговорила и накричала на всех со слезами, с рыданиями, уж они и не
рады были, что вызвали меня на разговор. Помню, что с остервенением и злобой кричала:
"Буду преподавать, обязательно буду, в Москве, на классическом отделении, всем вам
назло". Закатила сущую истерику, но стыдно не было. За многие годы все обиды вылились, и
легче стало. Как в воду смотрела, выкрикивая растерянному декану свои провидческие
слова, над которыми мрачно ухмылялись. Да, стала преподавать, на классическом отделении,
сначала в Киеве, а потом, после смерти Дератани, и в Московском Университете. Вот как все
неожиданно исполнилось. Несомненно, с соизволения высших сил. Так завершилось мое
пребывание в МГПИ. Лосев остался там пока в полном враждебном окружении.
К счастью, никто меня не искал, не требовал. Это еще раз указывает на то, что
Дератани надо было просто отделаться от меня любым путем, а остальное его не заботило.
Выгнали - и хорошо. Может быть, я и уехала в Среднюю Азию, а может быть, скорее всего,
в Тбилиси. Знали, что я с Кавказа, и полагали, что там у меня друзья. Во всяком случае есть у
меня характеристика, посланная Дератани в Тбилисский Университет.
До последней минуты не хотелось уезжать, но пришлось. Ровно год - учебный год -
проработала я в Киеве, на кафедре у А. А Белецкого. Вспоминаю с чувством любви и
признательности это время. Вся семья Белецких: он сам, Мария Ростиславовна, сыновья -
ученейший Андрей с женой, красавицей Ниной Алексеевной, и студент Платон с женой,
тоже красавицей Славочкой (оба талантливые художники) - встретили меня, как родную.
Первые дни я блаженствовала у них в квартире на Рейтарской улице, неподалеку от св.
Софии. Затем нашли мне отдельную комнату в деревянном домике на проспекте Ленина (в
центре, бывшая Фундуклеевская). Там источали изобилие бесчисленные магазинчики и
ларечки с душистыми гроздьями винограда, персиков, слив - пройти мимо, не купив, просто
невозможно.
Университет имени Шевченко (бывший св. Владимира) еще толком не восстановлен.
Занимались там в холодных, сырых от полной неустроенности помещениях, но больше в
какой-то школе, куда ходили рука об руку с Андреем Александровичем уже к вечеру, через
вырытые для прокладки труб ямы, развалины сносимых домишек. Там частенько не горел
свет, выключалось электричество. И мы, зав. кафедрой и молодой ассистент, сидя за уютным
столом на Рейтарской, мечтали: а может быть, сегодня не пойдем, может, электричества не
будет. Иной раз мечта сбывалась, и мы радовались, как дети. Тогда Андрей Александрович
начинал читать какую-нибудь свою загадочную повесть о брате Юнипере или я пускалась
играть с пятилетней внучкой Белецких - прелестной Леночкой - с детьми я очень хорошо
ладила и они меня любили, а то слушали музыку или печатали на машинках, Андрей
Александрович - что-то для своей докторской (кандидатскую он защитил в Харькове, до
войны, и уже там, совсем молодой, заведовал кафедрой), а я - для студентов упражнения,
фразы для перевода - очень интересно печатать на машинке с греческим шрифтом, одно
удовольствие .
Вечером можно позвонить на Арбат, в Москву, или ждать телефон оттуда, услышать
родные голоса и уже совсем поздно, увы, надо возвращаться в свой деревянный домик. А там
я непонятно как живу.
Просто так. Плачу деньги - и все. Даже не прописана в Киеве, и отдел кадров как-то
совсем этим не обеспокоен .
Из Киева то езжу поездом в Москву, на краткий миг, то летаю самолетом. Бедный
Андрей Александрович очень страдает от таких отлучек, но поделать ничего не может. А то
присылают мне из Москвы с оказией (через родичей Яснопольских, украинского академика
Лошкарева) маленькие посылочки с чем-либо вкусненьким, для утешения, например, с
черной икрой. Тогда этих деликатесов в Москве было сколько угодно после денежной
реформы, отмены карточек и т. п.
Белецкие устроили (узнав все от Валентины Михайловны) мне прекрасный день
рождения 26 октября, с цветами, конфетами, подарками - и от себя, и от Лосевых. До сих
пор живы у меня хрустальная вазочка для цветов и чайная чашечка с блюдцем и десертной
тарелкой. А той, что устроила праздник, хлопотливой, заботливой Марии Ростиславовны -
давно нет на свете. Нет и дорогого мне Александра Ивановича - храню его карточку, письма
Алексею Федоровичу и мне - спрятаны далеко, все обещаю передать их в Киев, аподнятьиз
архива сил нет, письма замечательные.
Как хорошо все вместе встречали Новый год, с поздравлениями, написанными
искусным византийским почерком Андрея Александровича, тоже с подарками, с елкой. Или
вечерние беседы за чайным столом, все друзья, все единомышленники, и особенно
интересно, когда собирались втроем - Александр Иванович, Леонид Арсеньевич
Булаховский и приехавший на сессию Академии наук - Н. К. Гудзий - все три друга.
Важные, ученейшие, выдающиеся (к Александру Ивановичу с почтением приходили домой
члены ЦК Украины). А какая простота и доброжелательность в обращении, да с кем, с
девчонкой, "гимназисткой", как называл меня Булаховский (нравилось ему мое коричневое
платье, напоминало старые времена его молодости), и я тоже вступала в эту
серьезно-шутливую беседу с участием острых на мысль и язык братьев, старшего Андрея,
младшего Платона. Чего стоил один его диалог с самим собой, где употреблялось только
одно слово "бандура" и производные от него. Виктор Максимович Жирмунский - тот был
солиден, казался взрослым среди всех этих ученых мужей, любителей высокой поэзии,
тонкой иронии, забавных мистификаций, - но если дошло дело до науки, то только держись,
шутки в сторону.
Господи, неужели все это было, и все ушло, и никого из них, этих собеседников почти
что платоновских симпосиев, нет на свете. И мы - тогда юные и молодые - теперь, как
скромно говорят, "на возрасте", а по-старинному - попросту старики .
Тем более остры воспоминания о киевских днях, каких-то солнечно-теплых, даже
зимой, не говоря уж о блаженной весне и благодатной плодоносной осени.
Однажды, в пору зрелости яблок и груш в киевских садах (как мы любили гулять на
Владимирской горке и в Ботаническом и в Царском, над Днепром), ранним утром пошла я
пешком по дороге, вблизи днепровского берега, паломницей в Киево-Печерскую лавру.
Тогда, как ни странно, там открылся мужской монастырь при всеобщем церковном
запустении. Его закрыли в, казалось бы, более либеральные времена. От реки веет холодком,
но день разгорится жаркий, хорошо идти под нависшими деревьями, прячась в их теплую
тень. Хорошо карабкаться по кручам, нависшим над Днепром, и через какой-то пролом в
стене вдруг выбраться в монастырский сад. Это вам не грубая проза - взять да и приехать на
трамвае к воротам лавры. Да, деревья, отягощенные плодами, сказочны, и тишина такая, что
слышно, как падают яблоки на густую пахучую траву.
Вот так же через несколько лет, идучи пешком от Звенигорода до Поречья на свидание
к Лосевым, в морозный, сверкающий зимний день слышала я в полной тишине робкий
шорох падающих с еловых веток невесомых снежинок.
Там, в лавре, перед одним из храмов - толпа богомольцев, со всей России, настоящих
паломников, странников, убогих, больных, на костылях, старых, молодых, с младенцами на
руках, с мешками за плечом, с каким-то дорожным скарбом. Все под разгорающимся
солнцем воду пьют из какого-то фонтанчика, на головах платки, темные, белые, и говор, и
рассказы степенные, и радостные возгласы нежданной встречи.
В монастырском саду - нездешняя тишина, а тут, у храма - разноликая и разноязычная,
шумливая, как-то вдохновенно-радостная толпа - достигли цели, пришли наконец к святому
месту.
Никогда более я не слышала такого величавого пения суровых мужских голосов, как в
этом храме, никогда более не видела столь торжественную "катавасию" - "нисхождение"
(греч.) седобородых, строгих старцев в старых бедных рясах, среди бедного, темного,
известью беленого нищего храма. Пели они великую вечернюю песнь "Свете тихий святая
славы, бессмертного Отца небесного, святого блаженного, Иисусе Христе". Время
остановилось. Непонятно, как промелькнул день, прохладой уже вечерней повеяло, "солнце
познало запад свой", а уходить не хотелось, так бы и сидел на этих еще теплых от жара
солнца каменных плитах, так бы слушал говор ручья в траве монастырского сада, треск
кузнечиков, шорох падающих яблок. Нет, все это было нездешнее, а возвращаться пришлось.
Возвращаться пришлось в Москву. Надо было оставить приветливый Киев, дорогих
друзей, первых моих учеников - и поныне всех помню; они теперь профессора, доктора
наук, заведующие кафедрами, доценты, кандидаты . Много воды утекло.
В Москву ехала защищать кандидатскую диссертацию и устраиваться на работу. В
одиночку я, конечно, ничего не смогла бы сделать, но Алексей Федорович и Валентина
Михайловна принимали меры.
Шла упорная борьба за право защитить диссертацию в Московском Университете, куда
вот-вот должен был перейти заведовать кафедрой Дератани. Следовало успеть, пока он еще
не член факультета, не член Ученого совета и не раскинул там свои сети. Оппоненты готовы
выступить, и значительные - профессор М. Н. Петерсон, замечательный лингвист,
сравнительное языкознание, корректный, аккуратный, весь застегнут на пуговицы внешне и
внутренне, доброжелательный, официальный. Но это только так кажется. Он с
Анциферовыми и Лосевыми - единой православной гонимой веры, тщательно скрываемой, и
готов помочь. Со мной ласков и предупредителен до трогательности, ценит мою работу по
Гомеру. Другой оппонент - тоже профессор и доктор наук, Сергей Иванович Радциг, старый
знакомец Лосевых и давний недруг Дератани. Он тоже доброжелателен, а главное, возмущен
партийным интриганом, который вот-вот влезет на кафедру в Университет. Сергей Иванович
тяжко болел, перенес общее заражение крови, спасли только что вошедшим в моду
пенициллином. В больнице читал мою диссертацию, но к защите, слава Богу, поправился.
Дает свой подробный отзыв и Андрей Александрович Белецкий - заведующий киевской
кафедрой. Но главное преткновение - все тот же Дератани, который уже интригует с
деканом филфака МГУ Николаем Сергеевичем Чемодановым, занимающим также
ответственный пост и в Министерстве высшего образования.
В общем, приходится туго. И если бы не помощь зам. министра высшего образования
академика А. В. Топчиева, хорошо разобравшегося во всей истории попыток удушить Лосева
и его ученицу, провал был бы обеспечен. Просто не разрешили бы защиту. А куда еще
деваться? Не в Ленинград же. Там, во-первых, издавна не любят московскую классическую
филологию (теперь это, к счастью, забыто), а главное, хватает своих скандалов и забот. Все
тоже воюют друг с другом и с космополитами, которых что-то очень много расплодилось.
Нас об этом оповещает славная газета "Культура и жизнь", которую издевательски называют
"Культура или жизнь?", наподобие разбойничьего клича "Кошелек или жизнь?".
А. В. Топчиев укротил своим авторитетом Н. С. Чемоданова , диссертацию после
всех бюрократических, но необходимых процедур поставили на защиту. Я вооружилась
старым большим портфелем А. Ф. (другого не было) и отправилась на Совет. Там С. И.
Радциг, внимательно разобрав мой труд, трогательно говорил о том, как в далеком Дагестане
занимаются Гомером, хотя я с 1934 года в стране моего раннего детства не бывала (мы
приехали в Москву в 1930-м, а отец - в 1929 году). М. Н. Петерсон хвалил статистику и
наблюдения над мифологическим субстратом поэтического языка, А. А. Белецкий дал
ученейший во всех отношениях отзыв, сопроводив характеристикой педагогической.
Общественная, от парткома факультета Киевского Университета, была своевременно
представлена и зачитана, потом в киевской университетской газете даже поместили статью
Андрея Александровича о моих научных и преподавательских успехах.
Совет голосовал единогласно. В первом ряду сидели Н. Ф. Дера-тани, профессор Б. И.
Пуришев, профессор Дмитрий Евгеньевич Михальчи. Эти двое последних живо обсуждали
мою защиту и затем в одобрительных тонах рассказывали о ней другим, что сослужило
хорошую службу при моем устроении на работу. Алексей Федорович и Валентина
Михайловна сидели где-то в глубине.
Как полагается, надо было вначале вспомнить о советской передовой науке под
руководством И. В. Сталина, а в конце поблагодарить его за заботу. Но случился конфуз. Я
благодарила всех, кого было положено, но благодарности Сталину никто не услышал, хотя
мне казалось, что я ее произнесла. Потом мне делали за это выговор - ритуал нарушен, - но,
видимо, я физически не могла вслух поблагодарить человека, погубившего мою семью,
знавшего издавна лично и даже ценившего моего отца.
Кандидатская степень открывала дорогу в Москву и работу по специальности. Я
покидала Киев .
Как-то получалось очень странно - за всю свою немалую жизнь работала я только в
трех местах. Год в Киеве, почти десять лет в Московском областном пединституте и теперь,
уже почти 40 лет, в Московском Университете . Каждый раз начиналась моя работа после
каких-нибудь жизненных неурядиц, грозивших полной потерей возможности преподавать.
Вне преподавания в вузе я не мыслила свою повседневную деятельность, любила учить
и любила учеников. В Москве же такую работу было найти непросто. Сложилось так, что
всегда все места бывали заняты, а если случались катаклизмы (их в конце сороковых было
много), то все равно шло перераспределение по кафедрам, и снова ни одного вакантного
места. Тем более с такой специальностью, как классическая филология - изменить ей ни за
что не хотелось. Это значило бы изменить делу Лосева.
Мудрая Валентина Михайловна каким-то невероятным шестым чувством понимала
людей, находила пути к их сердцу, душе, совести - назовите, как угодно. Даже в очень
плохих она всегда искала доброе начало и, представьте, находила отклик. Но, уверившись в
неисправимости дурного человека, была к нему беспощадной. Никого она не боялась (только
Бога) гэпэушников, эн-кавэдэшников, начальников и чиновников. Могла идти в любые
инстанции, защищая Лосева. Так и меня, обделенного судьбой, маленького человечка,
любимого, родственного по духу, она тоже защищала, как могла. Непонятно, какими путями,
но она нашла понимающих, хороших людей в таком запутанном и официальном лабиринте,
как Министерство высшего образования. Один из тамошних чиновников, Н. П. Журавлев,
еще молодой (годы шли, все мы старели, а душа Николая Павловича оставалась молодой и
романтичной), оказался чутким и добрым человеком, сразу отозвавшимся на мое трудное
положение. Через него в конце концов я оказалась на ставке в Московском областном
пединституте (гуманитарные факультеты помещались в здании бывшего Елизаветинского
Института благородных девиц), где читала античную литературу, Средних веков,
Возрождения, на литфаке (по кафедре зарубежной литературы) и вела латинский для
студентов инфака, латинский и греческий для аспирантов обоих факультетов (это уже по
кафедре иностранных языков и по кафедре французского языка). Сыграла роль и моя защита,
так как заведующему кафедрой зарубежной литературы МОПИ С. Д. Артамонову о ней в
тонах восторженных рассказывал д Б. И. Пуришев и Д. Е. Михальчи. Оценка таких знатоков
была чрезвычайно важной. Так почти десять лет я и проработала в МОПИ, куда пришла
совсем юной. Мое тамошнее начальство добродушно смеялось над тоненьким, похожим на
студентку 26-летним и. о. доцента Тахо-Годи. За студентку принимали в раздевалке и
старшекурсники, а мне это даже нравилось. Все-таки читаю лекции на I курсе, где 250
человек в огромной длинной аудитории, и все, затаив дыхание, слушают, а потом еще в
стенгазете пишут мне посвященные стихи: "Ты нам сонет Петрарки подарила...". С большим
энтузиазмом читала я лекции, памятуя наставления Лосева: "Каждый лектор не только
педагог, но и артист".
Так у меня это убеждение осталось на всю жизнь. В МОПИ я нашла внимательных,
доброжелательных слушателей и коллег, которых вспоминаю с чувством признательности.
Иные из этих первых моих слушателей остались близкими на долгие годы, стали сами
докторами наук, профессорами, как, например, безвременно ушедший Г. А. Хабургаев,
известный русист, А. М. Авдукова - прекрасный англист, или Людмила Пиц-кова
(Куличкова), знаток романских языков. А все началось с небольшого чиновника, но
душевного человека, с которым до самой его, тоже безвременной, кончины мы оставались
друзьями. Он как-то трепетно относился к судьбе Лосевых и моей и, поднявшись по
служебной лестнице достаточно высоко, неизменно приходил на помощь в критические
моменты. Все начинается с человеческих отношений, с внутреннего чувства понимания,
единения, сострадания, а проще -любви к ближнему своему.
Каждый год, весной, Валентина Михайловна начинала разыскивать дачу, где бы можно
спокойно провести летние месяцы. Меня же мудро отсылала к маме на Кавказ, да еще и
следила, чтобы я не засиживалась в городе, а обязательно поездила, посмотрела красоты
любимого ими Кавказа, о котором столько я наслушалась рассказов. Как они были правы,
Валентина Михайловна и Алексей Федорович, отсылая меня путешествовать в те времена,
когда я еще особых забот не имела читать лекции - разве это забота, это одно удовольствие,
даже если ты должен в 6 или 8 часов изложить всю античную литературу для бедных
заочников.
Пока же мы с дядюшкой моим ездили по окрестностям Владикавказа, в ингушские
места, в солнечную долину Армхи (Сталин ингушей всех выселил в 1944 году), где стоят
сторожевые средневековые башни, а брошенные дома заросли высокой травой и цепким
кустарником, через который не продерешься. Неприятно и даже страшновато рядом с этими
мертвыми домами, будто кладбище, где похоронили живыхлюдей. На всю жизнь с болью
запомнилось.
А вот в Кобани, где на высоком плато настоящий Мертвый город древних аборигенов
(в изучение кобанской культуры мой дядя профессор Л. П. Семенов внес значительный
вклад своими трудами), совсем не страшно, хотя все плато усеяно маленькими каменными
домиками, где покоятся кости, черепа и нехитрые глиняные горшки тысячи лет тому назад
исчезнувших обитателей.
То мы едем по Военно-Грузинской дороге в Ларе, где жив
...Поділитися у соцмережах
