Жанр: Мемуары
Гамбургский счет. (Эссе, статьи, воспоминания)
...что в комнате
должен стоять шум.
Рассыпалась живопись. Поверхность картин стала как гусиная кожа. Миру было
холодно.
Нагорная проповедь Александра Бенуа почти все разъясняла.
Редько*, он жив еще, и журнал
Развлечение
, и многие другие кричали
у-лю-лю
.
Существовал тогда отдельно и не ходил в
Бродячую собаку
Союз молодежи
.
Хлебников в
Бродячей собаке
, я думаю, был два раза.
Есть такая книга 1913 года — третий сборник
Союза молодежи
, и на сорок восьмой
странице Хлебниковым написано, что государство будет разрушено в 1917 году.
А до этого, в 1912 году, в
Пощечине общественному вкусу
дал Хлебников сводку
годов: разрушение великих империй, и последняя цифра была 1917, и написано было
— Некто 1917.
Трудно прожить свою жизнь против собственной шерсти.
Вот эти приблизительные пророчества, в которых верно чувство конца:
Но в 534 году было покорено царство Вандалов, не следует ли ждать в 1917 году
падения государства?
(Велимир Хлебников,
Учитель и ученик. О словах, городах и народах
) Взор на
1917 год: "
Испания — 711. Россия — 1237.
Вавилон — 587. ' 'ч'' '
Иерусалим — 70. ' ' ' "" Самария 6 по Р. X. "" • "•" *'
428
Трудно было появиться в литературе.
Первые десять лет печатал себя я сам.
Шумели диспуты. Ласковые слова говорил Чуковский ядовитым голосом. Возил свой
голос по городам, по местечкам.
Хороший испорченный материал. Нельзя жить, очевидно, без самоотвержения. Жалко
настоящего литератора.
Индия— 317. А' ^
Израиль — 723. , * i
Рим - 476. , •
Гунны - 142.
Египет — 1517.
Вандалы — 534.
Египет - 672.
Карфаген — 146.
Авары — 796.
Византия — 1453. к
Сербия - 1389. - -,
Англия - 1066.
Корея — 660.
Индия - 1858.
Индия - 1526.
Иудея — 134.
Некто- 1917.
(Велимир Хлебников)
Шумели диспуты. Стояли выставки. На выставках висели непроданные картины. Сзади
картин были на смех написаны цены — семьсот рублей, восемьсот. Картин никто не
покупал. Иногда только проскакивала какая-нибудь картина рубля за гри.
Художник Потипака, не знаю куда он сейчас исчез, жил в комнате у сапожника,
который ему верил.
Татлин ходил высокий, бледный, и его картин боялись. Художники спорили, чтобы не
висеть с ним рядом. Ходил Школьник, с тяжелыми веками.
Ольга Розанова. Спандиков. И Малевич, изумительнейший из изумительных. На его
картины, еще досупрематичес-кие, на его конусообразных баб все глядели с
изумлением и теряли на миг самоуверенность.
И тут из провинции приехал Давид Бурлюк. Не тот Давид, который живет сейчас в
Нью-Йорке. Не гот, который сейчас ничего не понимает. А прежний Давид Бурлюк,
гениальный организатор, художник большого мастерства, человек, сознательно
изменяющий живопись. Человек в ободранных брюках, одноглазый, остроумный и с
лорнетом.
Вот тут и зашумело.
Он спорил и понимал. И в своем плацдарме в живописи понимал хорошо, соединял,
нападал. Ходил в Эрмитаж, зарисовывал мускулы и сознательно писал новое.
Это был вождь.
В Училище живописи, ваяния и зодчества ходил человек худой, широкоплечий. Очень
молодой.
С измученным лицом мастерового, с черными погубленными зубами, с плоской грудью,
с широкими плечами.
Волосы черные, отброшены назад. Черная, широкая, из бумажного бархата блуза.
Черный, вероятно, художнический галстук.
Отец его в глухой провинции был лесничий. Две сестры его — работницы на заводе.
Сам он пишет картины.
Любил импрессионистов.
Я помню
Асторию
уже в 1919 году. Показывает мне этот человек на отблеск
розового на белом. Говорит:
— Посмотри, вот раньше не видели, что тень цветная.
Человек в черной блузе с черным ртом, единственный сын вдовы, нежно говорящий о
матери в стихах. л,
Да. в стихах.
и
Имя его было — Владимир Маяковский.
Владимир Маяковский — человек большой живописной культуры.
Давид Бурлюк был человек семейный. Не просто явился в искусство Бурлюк. Явилось
сразу много Бурлюков — Давид, Владимир, Николай, Людмила, Вера.
И все разные.
Двигался Бурлюк фалангой. Включал в свою систему людей. Заключал коалиции,
ориентируясь больше на живописцев.
Владимир Маяковский был включен в его бурю вставным ветром.
За рост, голос и талантливость. Со спокойным убеждением вождя, что таланты
растут от удачи школы.
Владимир Маяковский, вероятно, и до этого писал стихи, И, может быть, совсем
обыкновенные, такие, какие пишутся молодыми, сильно взволнованными людьми.
Но первое его печатное стихотворение
Ночь
— вы помните — оно помещено в
Пощечине общественному вкусу
. Это стихотворение было написано почти под
диктовку Бур-люка. Он учил его, учил Маяковского, учил так, как учит живописец
живописца. Учил разбивать планы, вдвигать план в план, учил тому, что называлось
сдвигом.
Провинциал-художник не теряется в большом городе, потому что у него есть свой
метод отношения к вещам. Художник думает иначе, чем живописец. У него больший
профессионализм.
Багровый и белый отброшен и
скомкан,
в зеленый бросали горстями дукаты, ,i черным ладоням сбежавшихся окон раздали
горящие желтые карты. (Владимир Маяковский,
Ночь
)
В шатрах, истертых ликов цвель где, из ран лотков сочилась клюква, а сквозь
меня на лунном сельде скакала крашеная булка.
(Владимир Маяковский)
Автомобиль подкрасил губы у блеклой женщины Карьера, а с прилетавших рвали шубы
два огневые фокстерьера.
И лишь светящаяся груша о тень сломала копья драки,
Бурлюк учил Маяковского сдвигу.
Владимир Маяковский перенес культуру живописи на поэзию.
Сперва Владимир выходил на диспут скорее как живописец.
Еще висели на выставке его картины. Он шел от них.
Бунт вещей, знание, что вещи нам изменят, что вещи изменяют перед .этим свои
имена, был хорошо знаком Владимиру Маяковскому. Об этом знали футуристы давно.
Об этом в первом
Садке судей
было напечатано стихотворение
Журавль
. Об этом,
как и о войне, писал Хлебников.
Я был тогда совсем молодой кудрявый мальчик, с молодым голосом, с темпераментом,
от которого гнулись доски на трибуне, с несколькими мыслями.
Был я тогда скульптор и мог понимать литературу, потому что шел от ремесла.
Владимир ругался с публикой.
Это старый обычай в художнических диспутах.
Мы говорили тогда о веселых графинах, разбиваемых о головы публики.
Шкуры на нас дымились, как на травленых волках. Не от пота — от трения под
мышками.
Мы могли загореться во время бега.
А между тем родился эпос
*.
Рос Маяковский, рос с голоса.
Каждому писателю, когда он появляется, предлагают через несколько дней или через
несколько лет покаяние.
на ветке лож с цветами плюша повисли тягостные фраки. (Владимир
Читайте железные книги! Под флейту золоченой буквы полезут конченые сиги
,/
и золотокудрые брюквы.
Когда же, хмур и плачевен, загасит фонарные знаки, нлюбляйтегь под небом
харчевен в фаяшовыу чайников маки!
(Владимир Маяковский)
Злей но был и Кощей, Чем будет, может быть, восстание
вещей.
Зачем же вещи мы балуем? Вспенив поверхность вод, Плывет наперекор волне
железно-' стройный плот.
Крюк лазает по остову С проворством какаду
Летят, как листья в непогоду, Трубы, сохраняя дым и числа года. Мост, который
гиератическим
стихом
Висел над шумным юродом, Объяв простор в свои кова, Замкнув два влаги рукава, Во
г медленно трогается в путь С медленной походкой вельможи, Которого ошита
золотом грудь... (Велимир Хлебников, поэма
Журавль
)
И вот
сегодня
с утра ' , .
в душу ' ' '
врезал матчиш губы. . '
Я ходил, подергиваясь, • ',
руки растопыря,
а везде по крышам танцевали трубы.
и каждая коленями выкидывала 44!
Старик е кошками ' '
Вот видите! ' '
Вещи надо рубить!
Недаром в их .ысках провидел врага я!
— Будь как все, И МЫ тебя Человек с растянутым лицом
ПрОСТИМ за ТО, ЧТО пишешь. д, может быть, вещи надо любить'
Маяковский вместо ЭТОГО ПО- Может быть, " вещей душа др"гая?
ехал с Василием Каменским, то- (Маяковский, трагедия
Владимир Маяковский
) гда еще не сорокапятилетним v
юношей*, поехал по стране читать стихи.
Был еще Игорь Северянин.
Он из племени людей с волосами, откинутыми назад, и вдох•"
новенными глазами.
Племя вдохновенных глаз не "W
бездарно.
' '
Оно происходило от Фофанова, текло через Лохвицкую.
Там был сын Фофанова — Олимпов. Сейчас он где-то управдом.
Пишет стихи в домовой книге.
Был еще в полотняной куртке Василиск Гнедов, написавший собрание сочинений
страницы в четыре.
Там была поэма
Буба-буба
.
На этом она и кончалась.
Была у пего еще
Поэма конца
— она состояла из жеста рукой крест-накрест.
Стихи Гнедова — стихи талантливого человека.
Как и все мы, он был очень беден, носил чужие сапоги.
Вымывшись, сидел в бане долго, часами.
Потому что нога разогревалась и чужой сапог на нее не налезал.
Владимир Маяковский сменил черную куртку художника на желтую кофту футуриста.
Сперва желтую, потом желтую с черным. И откуда-то еще цилиндр.
Не поговорить ли нам и тут о том, что писатель не бронзовый. Что писатель боится
читателя, верит в него, смотрит.
Мы люди душевно легкоранимые, потому что нам нужна наша так называемая душа.
Мы люди от сотворения мира странные.
Сейчас я держу книжку. Эта книжка 1764 года. И в ней описывается встреча с
автором на улице.
Как я вчерашний день по обычаю моему в такое время, когда молодые господа и
писатели наши по аллеям ходят, в саду прогуливалась, и по лицам мне
встречающихся нравы познавать старалась, то попался мне некто весьма изрядный и
от прочих со всем отменный человек. Он шел в мыслях, подбодрившись левою рукою,
притом иногда улыбался, по чему казался быть весьма доволен, разговаривая руками
и губами, хотя при том и никого не было, другою рукою вертел свою шляпу и,
поровнявшись со мною, чуть было с задумчивости не споткнулся
.
Так ходил, вероятно, в какой-нибудь Греции, дорической или микенской, Гомер.
Личный Гомер. Стилизатор. Поэт. Вероятно, подражатель и, может быть, делатель
замечательных щитов. Шел, держа в руках свою древнегреческую шляпу.
Так ходили мы всегда по улице, разговаривая сами с собой, вертя в руках свою
европейскую, греческую, таитянскую шляпу или кепи.
Светает. Настойчиво светает. Светает во всех рассказах этой книги. Светлеет.
Едут пролетки, сереет. Кажется чистой мостовая. У фонаря стоит лужа. В луже
облака. Там вдали белое, совершенно чистое здание, Дом Красной Армии.
Светает. Светает сейчас.
Не помню, который это был год.
Светает в Петербурге. Владимир уже в доме на Надеждин-ской. Дом красный.
Мы долго сидели у Бриков. Шли по улице, покрытой асфальтом.
Вот на стене вылеп головы кобылы. Вот фонарь, врытый посредине улицы, высокий
фонарь, не тот, про который я писал сейчас. Железный, тяжелого ажура. Железо XIX
века.
Светает
Все шире разверзается неба рот.
Ночь
пьет за глотком глоток он От окон зарево От окон жар течет. От окон густое
солнце льется на спящий город.
Святая месть моя1
Опять
над уличной пылью
ступенями строк ввысь поведи1
До края полное сердце
вылью
в исповеди!
(Владимир Маяковский)
Фонари вот так же вречаны были в середину улицы. Дома похожи Вот так же, из
ниши, головы кобыльей вылеп.
(Владимир Маяковский,
Человек
)
Светает. Кажется, весна.
Шумят невысокие деревья у красного дома.
Небо уже расступилось. Пошли розоветь, голубеть облака.
Дома стоят, как пустые.
Идем.
Маяковский простой, почти спокойный, идет.
Стихи. Кажется, мрачные. Про несчастную любовь. Про ту несчастную любовь, сперва
ко многим, потом к одной.
Любовь, которую нельзя заесть, нельзя запить, нельзя записать стихами.
Идем. Кажется, посредине улицы. Просторно. Над нами небо. — Посмотри,— говорит
Владимир,— небо — совсем Жуковский*.
Святая книга моя
,— говорил в одном стихотворении в то время Маяковский.
Написал —
святая месть моя
.
Очень ему было тогда трудно. Писал он о себе, писал о городе, о боге, которым
был недоволен, о разрушении мира.
Облако в штанах
уже было написано для одной женщины и посвящено другой.
Очень утомительно говорить с трибуны, бороться с толпой, очень трудно быть
анекдотом своего времени, длинным эстрадным анекдотом. Человек будущего часто
смешон.
Революция издавна привлекала Маяковского. Он вместе с другими футуристами и
иначе, чем другие, революцию ждал.
Женщина, которой посвятил Маяковский
Облако в штанах
, эта женщина переплела
книгу в парчу. Парча — самая неподходящая обложка для
Облака
, но женщина перед
этим любила какие-то стихи,
Розы и морозы
или
Песок и морозы
, кажется**. И
еще какую-то стишину
его жилета томен вырез
, не помню дальше, а потом где-то
грустит и умирает ирис
.
Очень трудно и утомительно быть поэтом.
В доме Бриков на стене висел большой рулон бумаги, метра на полтора в ширину. На
этих метрах писали, развертывая рулон, стихи. Рисовал Бурлюк. Клеили,
переделывали. Кушнер написал стихи:
Посмотри, о Брик, как там " Наследил гиппопотам
Гиппопотам, кажется, был работы Бурлюка. Нэ это Маяковский ответил:
Бегемот в реку шнырял, , • „,.,,'
Обалдев от Кушныря
Была уверенность большой школы, что мы все переделаем. Был широкий диван.
На диване подушки Я забивал их за диван. И спорил с рыжим, голубоглазым Романом
Якобсоном, который не был еще формалистом.
Тут же была светловолосая сестра Лили Брик, Эльза.
А книге
Zoo
тогда надо было считать минус семь лет.
Маяковский уже прорастал, как овес, через рогожу, черную
рогожу газет и журналов, которые не хотели его пропускать. Он познакомился с
Горьким.
Рассказывал мне потом Горький, как читал Маяковский в лесу отрывки поэмы. А
поодаль пыжился воробей, отскакивал, подсматривал, удивлялся.
Удивлялся и Горький.
Да, еще до этого, в квартире художницы Ермолаевой, где-то на Бассейной, был еще
там Натан Венгров, и пришел Горький, читал стихи Маяковский.
Маяковский заплакал, от волнения, не от Горького, конечно, не его он боялся.
Тут была женщина. А потом, для себя неважно, что бронзовый.
Очень трудно было Маяковскому напечататься. Об этом писал Чуковский.
Уговаривали книгопродавца и издателя Ясного. Он не пошел. Издал Брик, Осин
Максимович.
Метранпаж, когда рукопись Маяковского пришла в друюе издательство (
Парус
Тихонова), отказался набирать строчки в разбивку, отказался давать стихи без
знаков препинания и победил.
Простое как мычание
вышло со всеми знаками
препинания.
Метранпаж перемычал.
Вся русская литература перемечена, перемычена, переправлена метранпажами.
, Желтая кофта к тому времеj
ни уже была сменена пиджаком. Маяковский постригся, починил зубы. Те зубы,
которые остались в стихах:
скалю гнилые зубы
.
Он окреп, выровнялся, успокоился.
Мы не были и тогда богемой.
на чост шаг рассеянВынесешь
ный —
думать,
хорошо внизу бы.
Это я
под мостом рачлился Сеной,
зову,
скалю гнилые зубы
(Владимир Маяковский,
Флейта-позвоночник
)
Футуристы не славились своими любовными похождениями.
Не мы пили в
Собаке
. Мы были другие люди.
Потом
Летопись
с Горьким, Тихоновым, Сухановым, Базаровым , с молодой красивой
Ларисой Рейснер и с Бабелем, который тогда подписывался Баб-Эль. По голову
держал также сутуло и поднято, манерой горбатого человека, хотя он не горбатый.
Шла война. Мы были совсем молодые.
Маяковского забрали. Горький его устроил в автомобильную роту к капитану Криту
чертежником. Увлечение войною у Маяковского было не больше пяти дней. Увлечение
зрительное. Увлечение войной, как катастрофой. , , r, f
Бродячая собака
, конечно, настроилась патриотически, и там Маяковский прочел
свои стихи. Было мною народу. И когда Владимир сказал:
Вам ли, любящим баб да блюда, • '
жизнь отдавать в угоду?! , \, t, , ,, •
Я лучше в баре блядям буду , *
подавать ананасную воду! —
то какой был визг. " '
?"••'', , ,
Это был бар. г -
• Вино запретили, и вода была ананасная. % ' Женщины очень плакали.
*
Перед этим была у Владимира жизнь кинематографическая. Он писал сценарии. Сам
играл. Ленты сохранились. Играл он Мартина Идена, названного им Иваном Новом.
Иван Нов писал стихи Маяковского, влюблялся, зарабатывал деньги для женщин
стихами. Дружил с Бурлюком, думал о самоубийстве, играл револьвером, вылезал в
окно, а потом уходил в неизвестность.
Была еще вещь непоставлепная, где знаменитый футурист для купчихи Белотеловой
издавал стихи, чтоб прославиться, но забыл подписать свое имя и потом бегал
подписывать на всех экземплярах.
Вещь посвящена славе, взятой юмористически.
А спал футурист у себя дома на велосипеде.
Таков был тогдашний размах индустриализации.
Снимался Маяковский в сентиментальной вещи
Учительница рабочих
(
Барышня и
хулиган
).
Вообще во всех лентах ои исправлялся.
Фирма, в которой он работал, называлась
Нептун
.
Просмотры были в
Метрополе
.
Там, где сейчас городская станция.
Ссорясь с предпринимателем, Владимир говорил:
— Вы не думайте, я ведь не только актер, я могу и стихи писать.
Теперь повернем истории колесо. Меняется стихов мера. Нет, подождем.
Новый год в квартире Бриков. Год 1915-й. Значит, более пятнадцати лет тому
назад. Место действия — Жуковская, 7. Квартира в три комнаты и коридор.
Эта квартира в три комнаты вобрала в себя больше горя, вдохновения, упреков,
ссор, воспоминаний, чем Ясная Поляна.
Во второй комнате рояль. Елка привешена к потолку. Моя работа. Мы тогда и рояли
на потолок привинчивали.
Тоскливо было на войне.
Мы решили устроить Новый год костюмированным.
Горели елочные свечи. Потушен был электрический свет.
Хозяйка была с открытыми плечами, плечи выходили из куска шелковой шали.
Хозяйка совсем молодая.
' Михаил Кузмин, он дружил тогда с нами, сидел, кажется, некостюмированным. У
него глаза красивой старухи, большие запавшие глаза, с просторными веками,
широкий, немного плоский лоб. с лысиной, покрытой зачесанными волосами, как
лаврами.
У меня грим был комический — я одет был матросом, и губы были намазаны, и
приблизительно выглядел я любовником негритянок.
Из всех речей я помню только речь Василия Каменского.
Его пиджак был обшит широкой полосой цветной материи. Одна бровь была сделана
выше другой, и черта уходила на лоб. Это был грим футуристов, ранних футуристов,
грим уже архаический.
В этом гриме, над роем колеблющихся желтых огней, говорил он человеческим
голосом:
— Да будет проклята война. Или проще говорил, человечней:
— Пусть кончится война, которую мы ненавидим, нам стыдно, что мы держались
за хвост лошади генерала Скобелева.
Возле этой лошади были митинги в Москве. Стояла она перед будущим Советом.
Потом война. Я оторвался от друзей, уезжал, приезжал. Служил я сперва солдатом
без выслуги, как сын еврея.
Среди шоферов много было нас, черненьких.
Снять карбюратор на ветру, на морозе обливать бензином руки очень трудно.
Я помню галицийские, карпатские, занесенные снегом дороги. Траншеи, выкопанные в
снегу. Метели, освещенные автомобильными фонарями. Дворы пересыльных пунктов.
Пехоту в сапогах, облепленных грязью. Дезертиров, идущих вдоль фронта.
Дезертиры блуждали между полковым и армейским тылом. '''" Трудно дезертиру
только переходить мосты. * Я помню пустые города.
Женщин, меняющих своих любовников при отступлении и наступлении.
Солдат, удивляющихся на золотые зубы австрийских проституток.
И тяжелые, не очень частые, вздохи разрывающихся тяжелых снарядов.
Война, наша старость, наше поражение, война и вина наша перед ней в том, что мы
ей не сопротивлялись.
Это моя вина, не вина Маяковского.
Не будем идти подряд.
Марсово поле. Взрывами копают могилу для жертв революции.
Марсово поле голо.
Дом на углу Морской. И подвале
Привал комедиантов
.
Там, за рекою,- дом Кшеоинской, беседка без крыши.
На углу, включенный в середину, через голову всех, говорит Ленин.
Во дворце Кшесинской ванна в полу, не ванна — бассейн. Вся засыпана бумагой.
На стенах плакаты.
В подвале. Займи случайно.
Сидели с Ларисой Рейснср. Маяковский ушел, потом прибежал обратно. На улице была
замечательная весна. Е^есна на берегу Невы. Весна с морем. С солнцем.
— Она забыла сумочку,— сказал Владимир Владимирович. Лариса Михайловна
посмотрела на него с завистью и ответила:
— Вот вы нашли теперь в жизни сумочку, будете ее носить.
— Я ее.— ответил он без обиды,— могу в зубах носить. Нева шла к морю.
Под мостами. Ветер дул от моря. Выла весна.
Владимир Владимирович, счастливый, хороший, веселый, крепкий, писал стихи.
г В)!
fr III
Владимир Владимирович обладал замечательным свойством понимать слова, сталкивать
эпитеты и возвышать жанры. Иронический романтизм, романтизм, преодолевающий
иронию, держал его стихи.
Последнее его стихотворение посвящено любви, отчаянию и Млечному Пути,
названному звездной Окою, и к этой космической поэзии, поэзии
Облака
идет
иронический припев:
...инцидент исперчен, любовная лодка разбилась о быт
.
В последнее письмо попал только припев.
Все ясно.
Знал Маяковский не очень много, если не считать живописи и поэзии.
Вещи и понятия, которыми он работал, общеизвестны.
Трудно было ему с сюжетом.
У него один сюжет — человек, передвигающийся во времени. Человек восходит на
небо и сходит с неба.
Выход на небо (или полет) в поэмах
Облако в штанах
(1915г.),
Флейтапозвоночник
(1916г.),
Человек
(1917г.),
Война и мир
(1917 г.),
Пятый
Интернационал
(1924 г.).
Люди уходят в будущее, в
Мистерии-буфф
, движением, похожим на восхождение
Данте из ада в рай. Переносятся в будущее, замерзая, в
Клопе
. Уходят в будущее
на машине времени в
Бане
. Воскресают в поэме
Про это
.
Главное было здесь будущее. Тоска по иному времени, тому, которое за горами,
куда можно попасть.
Есть в цоэме
Про это
. Читайте на полях.
Шла революция. В мятлев-ском доме была редакция
Жизнь искусства
.
Николай Пунин в пенсне, похожем на монокль, и тихий, трудолюбивый, далеко
видящий Давид Штеренберг. Умело пишущий картины, умело одевающийся Альтман и
Осип Брик.
Старых художников, старых писателей не было. Они уехали, еще не вернулись, еще
не родились.
В городе было пусто. Футуристы писали плакаты, с самонадеянностью молодой школы,
верили в революцию, отождествляли себя с нею.
Александр Блок уже написал
Двенадцать
. Ходил затихший. И начинал, вероятно, в
последнем дневнике записывать цыганские романсы.
Цыганская песня, созданная русскими поэтами. Песня, в которой они или не
написали свои имена, или смыла эти имена с себя песня. Цыганская песня о
простом, элементарном, о бедном гусаре, просящемся на постой, о вечере, поле, об
огоньках, о том, что светает, о туманном утре, цыганская песня лежит вокруг всей
русской литературы. Медным всадником на петровском коне с улыбкой протягивает
над ней руку Пушкин.
Низки каменные барьеры, через ступеньки круглых лестниц приходит море в простой
песне, элементарной песне о шести метрах личной жизни, и затопляет каменный
город великой русской литературы.
Умирая, Блок выписывал страницу за страницей цыганВек
двадцатый.
Воскресить кого б? ,
— Маяковский вот. .
Поищем ярче лица — недостаточно поэт красив.— Крикну я
вот с этой,
с нынешней страницы:
— Не листай страницы!
Воскреси! Сердце мне вложи!
Кровищу — i до последних жил. В череп мысть вдолби! Я свое, земное, не
долил, на земле
свое не долюбил.
Ваш
тридцатый век
обгонит стаи
сердце раздиравших мелочей. Нынче недолюбленное
наверстаем
звездностью бесчисленных ночей/ Восьреси
хотя б за то, что я
поэтом ждал тебя,
откинул будничную чушь! Во(креси меня
хотя б за это! Воскреси --
свое дожить хочу! (Маяковский,
Про это
)
Напомню несколько романсных строк:
Вот мчится тройка удалая В Казань дорогой столбовой, И колокольчик, дар Валдая,
Гудет уныло под дугой.
(Федор Глинка)
Тройка мчится, тройка скачет, Вьется пыль из под копыт, Колокольчик звонко
плачет И хохочет и визжит
(Кн. П. А. Вяземский)
Две гитары, зазвенев, Жалобно заныли.. С детства памятный напев, Старый друг
мой, ты ли?
(Аполлон Григорьев)
ские романсы из
Полного сборника романсов и несен
в исполнении Вяльцевой.
Паниной и др.'.
Я услыхал голос гитары в старых уже его стихах, спрашивал его об этом голосе.
Он знал о нем.
Голос шел своей линией, образуя фугу с великой литературой, оттуда, от Аполлона
Григорьева.
Двенадцать
—
Медный всадник
, но
Медный всадник
не целиком свободный от
голоса гитары.
Не свободна поэма
Про это
, не свободен и весь Маяковский. Тот припев, который
стал голосом, который стал текстом письма.
Я слыхал цыган уже стариков, слыхал почти в первый раз.
Я тут человек посторонний, слыхал я их уже немолодым.
Стареют гитары.
Доски под струнами протерты уже почти насквозь.
Лев Толстой, мне кажется, я давно это слыхал и знал всегда, Лев Толстой любил
цыганскую песню.
Любил романс
Не зови меня к разумной жизни
.
Слушал романс за обедом на веранде.
Кушал свое вегетарианское.
Умный старик, знающий сезоны жизни.
И не ушедший от р
...Закладка в соц.сетях
