Жанр: Мемуары
Гамбургский счет. (Эссе, статьи, воспоминания)
...нованностью.
Сейчас на Западе, освободив литературную речь от качки правильно грамматически
построенной фразы, создают образ из новой логики следования понятий и из нового
ракурса виденья.
Образ не приближает, не объясняет предмет, но вносит в него дополнительные
качества.
Ветхий чертеж
— неизвестно чей —
Первый неудавшийся проект кита.
Маяковский
Роман Валентина Катаева
Время, вперед!
сделан так: вначале пропущено
посвящение и первая глава, которая по пушкин-ско-стерновской традиции
передвинута в конец.
Вместе с ней как будто передвинута и основная коллизия романа: борьба за
скорость и аргументы против скорости, против опережения времени.
Борются два инженера. Но убыстритель Маргулиес позвонил и справился о скорости в
Москве, и ему протелефонировали статью из газеты
За индустриализацию
.
В этой статье, данной в романе, вопрос о качестве решен, решен оптом*.
Второй раз решается тот же вопрос уже в самом романе. Качество цемента можно
определить только через семь дней. Через семь дней раздавливают контрольные
кубики и Маргулиес оказывается победителем. Но сюжетное напряжение уже снято.
Узнает не читатель, узнает отрицательный герой, который за семь дней тоже мог бы
прочесть газету.
Сильно построенный роман, быстрый роман, в котором время все время пересекает
действие, как пути и поезда пересекают стройку. Роман сюжетно прост и сюжетно не
напряжен. Роман раскрашен образами и прокомментирован цифрами.
Катаев населил свой роман образами так, как Шура-художница обвешала стройку
плакатами.
Черепаху, клячу и велосипед окружал одинаковый ландшафт — фантастически яркие
папоротники, исполинская трава, карликовый бамбук, красное утопическое солнце
.
Но этот неправдоподобный пейзаж Шуры был ближе к делу, чем образы Катаева.
Катаев написал
Растратчиков
— роман легкий. Там люди, сорвавшиеся со своего
места, не могли найти нового интересного места. Старая проститутка, которая
преследовала их, как будто изображает неизбежную скуку.
Они бегут по ровной земле, в которой нельзя закопаться.
Если бы не приключение с киноактерами, которые, изобразивши старую жизнь, не
пожелали разойтись, то роман рассказывал бы очень интересно, как неинтересно
живут люди. Приключение, хорошо придуманное, разрушает строение романа, но роман
удачный.
Время, вперед!
изображает людей внутри жизни.
Растратчики
— это рыба на зеркале. В эту блестящую поверхность нельзя нырнуть.
Герои
Время, вперед!
живут внутри жизни.
**
Уменье дышать в новом материале — новое уменье. Для этого материала нужно иметь
не жабры, а легкие. Но роман Катаева дышит кислородными подушками образов.
Большое неравенство сюжета, большая его неразрешенность отсутствует. Роман
двигается старым умением автора.
Это стройка, заваленная образами.
В одном месте образ даже взбесился, конечно, с разрешения Катаева.
Лучший образ в романе — это ветер, ветер, который сквозняками выкидывает легкие
портьеры в гостинице, ветер, который превращается в буран.
Ветер, как булавками, пришпиливает все действие романа на розу ветров.
Роман парусится.
Буря мешает строительству, и все же ветер не врос в роман, а только разместился
в нем. И вот во время бури взбесился слон.
Ветер надувал его уши, как паруса. Слон в цирке отбивался от пыли хоботом. Слон
сорвался и побежал по строительству.
Он вбежал в роман, пытаясь населить его. Бежал эстетическим, экзотическим
образом, пытаясь освоить новый мир так, как строительство осваивает свою
площадку.
Связи в романе достигаются тем, что люди встречаются у одной бетоньерки, связи
достигаются тем, что писатель, введенный в роман, ощущает бессвязность вещей,
рассматривая строительство в бинокль. И знает о связях меньше, чем знает
читатель.
Буря. Слон бежит навстречу героям романа, чтобы они его увидали.
Герои едут на паровозе.
Легкой, упругой, длинной иноходью пронесся в черном облаке слон с прикованным к
ноге бревном. Бревно прыгало по кочкам, по насыпям, по штабелям материалов.
Слон остановился, как вкопанный, на переезде. Паровоз обдал его дымом, паром,
свистом, жаром железной копоти.
Слон шарахнулся в сторону, сбежал в котлован и напоролся на экскаватор.
Марион-6
, весь окутанный бурым дымом, стоял с опущенной стрелой и ковшом,
вгрызшимся в почву.
Слон оцепенел, по колено в рыхлой глине. "
Он растопырил уши и поднял хобот.
Экскаватор загремел цепью и поднял вверх стрелу. ""
Слон затрубил.
" ^
Экскаватор свистнул.
Так они стояли друг против друга с поднятыми хоботами,— два слона, один живой,
другой механический,— и не хотели уступить друг другу дорогу.
И у живого слона дрожали раздутые ветром уши и дико блестели
налитые кровью, маленькие, подвижные, как мыши, сумасшедшие глазки.
Состав шибко пробежал мимо.
— По улице слона водили, как видно, напоказ! — сказал Слободкин солидным басом
сквозь ветер.
Какой сложный путь реализации метафоры. Конечно, это сделано сознательно, почти
что на рецензию, для того, чтобы рецензент ошибся и напал или вступил в роман в
охраненной зоне.
Для Катаева самого слон — шутка. В переставленной главе он пишет, что слона не
было.
Но слон был.
Слон родился от неосвоения пространства стройки.
Но взбесившиеся метафоры не живут в романе. В романе не видно закона их
распределения.
Есть очень хорошие образы, любопытные описания.
Был май. Одно дерево отстало. Оно остановилось в недоумении по колено в большой
воде. Оно поворачивало голову вслед мигающему поезду, цветущее и кудрявое, как
новобранец
.
Это хорошо сделано. Но чье это восприятие?
Лучшие образы романа в романе не помещены, но так убедительны, что тянут к себе
внимание.
Буксирный пароход борется с непомерно выпуклой водой.
Вода вздулась, как невод. Вода блестит светлыми петлями сети. Сеть кипит. Сеть
тащит запутавшийся пароходик... Он бьет плавниками, раздувает красные жабры,
выгибается. Его
СНОСИТ ПОД МОСТ
.
Пароход сделан так реально, и сетчатое освещение на воде от утреннего солнца так
видишь, вода гак тянет пароход, что это уводит читателя от поезда.
Ветры образов дуют из романа, а не в роман.
Быстро работающие люди не разделены и не характеризованы в романе способом
видеть вещи.
Это дерево — дерево автора.
Но рядом американец, правда, американец-писатель, на заводском озере видит, что
это не озеро, а иол-озера, что его рисунок отрезан плотиной, и видит, что у
купающихся ноги, сокращенные преломлением воды и окрашенные водой, кажутся
лягушачьими лапами.
Лягушачьи лапы сами по себе нам не нужны. Что они дают для американца?
Тепляк дан со смещением масштабов. В нем огнетушитель кажется тюбиком для зубной
пасты. И это не то восприятие автора, не то восприятие прораба и десятника.
А дальше сбивается в масштабах домны и чернильницы Налбандов.
Это — дежурный инженер стройки. Он затяжелей в романе не ботинками, как Корнеев,
и не едою, как Маргулиес, а двойной
игрой. Он играет в большевика, который понимает и не признает старую
культуру.
На самом деле он автор фразы.
Строительство — не французская борьба
. Он враг
быстроты, он не решается на нее, хотя и хочет взять ее для славы. Но так она не
берется, потому что это не французская борьба.
Но, может быть, его мало в романе, он не выдерживает того места, где он должен
осуществить сюжет?
А сюжет осуществляют не все в романе.
Сюжет, как и образ,— не внешняя часть произведения, это не арматура, которая
заливается потом бетоном. Благодаря сюжету изменяется жизнеотношение внутри
романа.
Сюжет поворачивает героя.
У Катаева, несмотря на удвоение психологии героев, удвоение традиционное, герои
не круглые, неспособные к превращению, хотя соблазненный сыном кулака рабочийтатарин
и прибегает на стройку в решительный момент.
Герои не драматичны, поэтому образы не входят в роман.
У инженера Налбандова есть ошибка в масштабе, но нет колебаний. У него есть
усталость, отказ от этого мира, нашего мира, соединенного масштабами. Это имеет
эмоциональный тон.
Но рядом тут же в романе даются образы, как будто потерянные из писательского
кармана.
Катаев не верит в заинтересованность читателя прямым делом своего романа. Он
удваивает психологию героев, у каждого второе дело.
Маргулиес построен на том, что он все время забывает поесть, вся его линия
затоплена мыслью о котлете.
Корнеев все время думает о чистоте своих покрашенных ботинок. Это много для
Корнеева, потому что у него на руках еще забота об уезжающей женщине.
Бригадир Ищенко, цепко перебирающий маленькими босыми ногами, круглый, хорошо
поставленный в роман бригадир, закреплен в романе рождением ребенка.
Все герои пришиты в романе двойным швом так, как прошивается американская
прозодежда со многими карманами.
А в карманах у них насыпаны цифры, сведения.
Роман одиаграммлен, как будто художница Шура прошлась по роману после Катаева.
А между тем или
а в это время
, как говорят, в романе действительно живут два
человека: Феня, которая приехала рожать к мужу, или, вернее, приехала закрепить
свое положение в жизни рождением, и женщина, уезжающая от прораба.
Феня приехала в роман и на стройку умело, без образов, или с такими образами,
которые нужны для нее. Она обживает стройку.
Клава уезжает, наполняя международный вагон бестолковым и правдоподобным шумом.
Попадая на упругий линолеум международного вагона с знакомым подстаканником и
тяжелой пепельницей и дрожащим столиком, Клава уезжает из романа такой
правдоподобной.
Почти не виден параллелизм Фени и Клавы — женщины здешней, магнитогорской, и
женщины чужой.
Они и американец, сперва данный условно, но умирающий тревожно, хотя и
литературно, умирающий с некоторой опытностью, они втроем — удача романа.
И есть в романе сын кулака и середняк, который перестраивается, и совершенно
сослепу вставленный казак, который читает духовные песни, изображая то
враждебное окружение, в которое поставлено все строительство.
И середняк понимает (и читатель этому не удивляется) роль кулака и кулацкого
сына. И сам кулацкий сын сообщает середняку, что он кулацкий сын, читая письмо.
Середняк-нацмен возвращается на строительство, и сын кулака бежит с коробкой
спичек — поджечь.
Все это не сделано, и все это в несделанном виде нуждается в хорошем ветре,
который выдул бы все это в этом виде ко всем слонам.
Литература вещь живая. Удачи и неудачи в ней неразличимы.
Ошибкой или поступком Катаева является, что он брал тему в лоб и имел в
результате удачи не там, где их ждал.
Нашей общей судьбой является то, что Катаеву так трудно использовать свое старое
уменье сравнивать вещи и освещать их сопоставлениями в романе, написанном о
людях, с образами которых не учила нас обращаться литературная традиция.
ОБ ИСТОРИЧЕСКОМ РОМАНЕ И О ЮРИИ ТЫНЯНОВЕ
ВСТУПЛЕНИЕ
Кюхля
и
Смерть Вазир-Мухтара
предводительствуют отстающей от них толпою
исторических романов.
Эта толпа говорит голосом истории, но чаще бормочет, сращивая отдельные строки
мемуаров.
В окрестностях толпы есть люди, которые не знают, что произошло в центре, что
происходит впереди, толкутся на краю и стараются заглянуть через головы более
счастливых.
В этой толпе есть монтажные сводки высказываний о писателях, сводки наивные,
потому что сводятся разнохарактерные, разнонаправленные и разнопроизошедшие
анекдоты.
Ольга Форш, Алексей Толстой и Чапыгин с пестрыми героями, с самыми пестрыми, с
самыми цветными, невероятными, и впереди них отдельный, печальный Кюхля и друг
его Вазир-Мухтар.
Уже совершилось превращение, и новый взгляд на Кюхельбекера
и Грибоедова, новое отношение к архаистам, к группе революционных
писателей, хотевших высказать себя, боровшихся с победителями-карамзинистами,
сложно с ними соотнесенными, этот взгляд победил без сражения и занял поле, и
поле это не определено на карте.
ГЛАВА ОБ ИСТОРИКЕ ЛИТЕРАТУРЫ
Я работал над книгой
Материал и стиль в романе Льва Толстого Война и мир
.
В книге я попытался использовать карикатуры, для того чтобы показать, как
воспринимался роман при его первом появлении.
Думал и думаю сейчас, что Война и мир
— роман политический, что там дело идет
о Крымской кампании. И Наполеон III — истинный враг Толстого, истинная его цель
в нападении.
Одновременно я занимался вопросом об источниках романа. Нашел карикатуру 1868
года, под карикатурой было подписано: Литературные источники и художественные
оригиналы, послужившие автору материалами при создании эпопеи
.
На карикатуре был изображен пишущий человек, пол около письменного стола был
завален книгами, на книгах было написано: Рославлев, или Русские в 1812 году
,
Леонид, или Некоторые черты жизни Наполеона
Зотова, Аглицкий милорд Георг
и
французские: Я люблю тебя
и т. д.
И Рославлев
и роман Зотова были в библиотеке Льва Николаевича Толстого.
Аглицкий милорд
дан для снижения.
Карикатура мне была нужна.
Когда книга была издана, я показал карикатуру Тынянову. Юрий Николаевич взял,
посмотрел и сказал: Толстой сидит спиной, лица его не видно. Лицо его было,
значит, неизвестно карикатуристу. Он был новым человеком в литературе. Конторка
стоит перед камином. На камине фигурки. Справа в позе Наполеона I стоит Наполеон
III в треуголке
.
Действительно он стоял, наклонивши голову. Он был мне нужен, а я его не видал.
В книге
Как мы пишем
Тынянов писал о своем недоверии к документам. Документ
очевиден, но часто врет. Документ нужно уметь читать.
Тынянов умеет читать документ.
Есть в книге
Архаисты и новаторы
у Юрия Николаевича разбор тайной полемики
между Катениным и Пушкиным. Вокруг имен Катенина и Пушкина мдло документов. Их
литературная политическая борьба не была вскрыта.
Совершенно явный личный смысл вложен в Элегию
(1829). Герой элегии Евдор; в
картине ратной его жизни и отставки
легко различить автобиографические черты.
Место это по политической смелости намеков стоит того, чтоб его привести:
...Сам же Евдор служил царю Александру ..
Верно бы царь наградил его даром богатым,
Если б Евдор попросил; но просьб он чуждался.
После ж, как славою дел ослепясь победитель,
Клита убив, за правду казнив Каллисфена, ', ;""•
Сердцем враждуя на верных своих македонян, ,,
Юных лишь персов любя, питомцев послушных,
Первых сподвижников прочь отдалил бесполезных,—
Бедный Евдор укрылся в наследие предков. .
(Любопытна здесь игра на самом имени Александра.) Идеал поэта дан в стихах:
Злата искать ты мог бы, как ищут другие, *
•
Слепо служа страстям богатых и сильных... •?,
. жар к добродетели строгой, ,,^
Ненависть к злу и к низкой лести презренье.
Автобиографичны и литературные неудачи Евдора: ^ '1ч
Кроме чести, всем я жертвовал Музам;
Что ж мне наградой? — зависть, хула и забвенье. '' '
...Льстяся надеждой, предстал он на играх Эллады: i
Демон враждебный привел его! Правда: с вниманьем Слушал народ...
...но судьи поэтов
Важно кивали главой, пожимали плечами,
ч;
Сердца досаду скрывая улыбкой несмешной. ^
Жестким и грубым казалось им пенье Евдора. Новых поэтов поклонники судьи те
были... ...Юноши те предтечей великих не чтили... Друг же друга хваля и до звезд
величая, Юноши (семь их числом) назывались Плеядой. В них уважал Евдор одного
Феокрита.
Все это очень прозрачно. Катенин в 1835 г., в письме к Пушкину, указал, кого он
разумел под именем Феокрита. Единственно уважаемый Феокрит был Пушкин. Катенин
пишет в 1835 г. Пушкину: Что у вас нового, или лучше сказать: у тебя
собственно? ибо ты знаешь мое мнение о светилах, составляющих нашу поэтическую
Плеяду: в них уважал Евдор одного Феокрита (...)
(Архаисты и новаторы
, с. 161
—162).
Жестко и грубо писавший Катенин умел писать. Удар дошел до Пушкина.
Тынянов также вскрывает двупланный смысл катенинской Старой были
, посвященной
Пушкину и написанной, за исключением песни грека, метром Песни о вещем Олеге
.
Из двух стихотворений Тынянов строит сложную и точную историю литературной
борьбы.
Умение вскрывать документы важнее новых документов, потому что очень часто новые
документы второстепеннее*.
Мы знали историков литературы, работающих системой мозаики. Но слова звучат
тогда, когда знаешь цель разговора.
Тынянов овладел тайной истории и сделался романистом.
" ^ ГЛАВА О РОМАНИСТЕ-ИСТОРИКЕ
* ?i -
В изображении Грузии Тынянов-романист изменил заветам Тынянова — историка
литературы.
Там, где кончается документ, там я начинаю.
Представление о том, что вся жизнь документирована, ни на чем не основано:
бывают годы без документов. Кроме того, есть такие документы: регистрируется
состояние здоровья жен и детей, а сам человек отсутствует. И потом, сам человек
— сколько он скрывает, как иногда похожи его письма на торопливые отписки!
Человек не говорит главного, а за тем, что он сам считает главным, есть еще
более главное. Ну, и приходится заняться его делами, договаривать за него,
приходится обходиться самыми малыми документами. Важные вещи проявляются иногда
в мимолетных и не очень внушительных формах
(Как мы пишем
).
Весь цикл глав о Грузии написан по документам, по письмам людей, которые
захватили страну, и притворялись, что они спокойны, и писали письма о балконах.
Тынянов знает, что Грузия — страна, как и Персия, что это не подмосковное
Грибоедовых, что это не только исторический объект, но и исторический субъект.
В своих романах он стоит на фактах нового знания.
Но с романистом часто происходит то, о чем теоретик Юрий Тынянов говорит так:
Я думаю, что три четверти людей, так или иначе образованных, до сих пор
обходятся тем фактом, что Солнце движется вокруг Земли. Все, или по крайней мере
многие, учили в школе, что Земля движется вокруг Солнца, но из этого знания до
сих пор как-то ничего и не получилось.
Знание — знанием, а сознание — сознанием: средний интеллигент ходит, честно
говоря, с сознанием того, что Солнце всходит и заходит. Ему нечего делать с
таким громоздким и совсем неочевидным фактом, что Земля движется (
Как мы
пишем
, с. 158).
Нужно совершить над собою величайшее усилие для того, чтобы увидать этот факт. И
в самом черновом, учебническом виде факты таковы.
Я не во всем согласен с картой путешествия Вазир-Мухтара и узнаю в ней Персию,
узнаю Россию и не узнаю Грузии.
В романах Тынянова есть еще не раскрытые документы, есть показания современника,
не освобожденные от искажения.
Толстой так описывал вход Багратиона в клуб, где устраивал обед сам граф Ростов:
В дверях передней показался Багратион, без шляпы и шпаги, которые он, по
клубному обычаю, оставил у швейцара. Он был не в смушковом картузе, с нагайкой
через плечо, как видел его Ростов в ночь накануне Аустерлицкого сражения, а в
новом узком мундире с русскими и иностранными орденами и с Георгиевской
звездой на левой стороне груди. Он, видимо, сейчас, перед обедом,
подстриг волосы и бакенбарды, что невыгодно изменяло его физиономию. На лице его
было что-то наивно-праздничное, дававшее, в соединении с его твердыми,
мужественными чертами, даже несколько комическое выражение его лицу. (...) Он
шел, не зная, куда девать руки, застенчиво и неловко, по паркету приемной
(...)
.
Если бы Толстой зашел в Мцхетский собор, что и сейчас стоит на берегу озера
Загэса, он увидел бы, что весь пол этого собора вымощен могильными плитами царей
Грузии Багратидов. Увидел бы собор и понял бы, что быть принятым в доме графов
Ростовых для Багратиона было средней честью и что вообще Багратион знал, куда
девать руки.
Нам трудно писать историю России, потому что пишем мы ее из Москвы.
Даже в работах Покровского встречаются такие ошибки, как вписывание польского
вывоза хлеба, который проходил через Ригу (транзитом), в русский вывоз.
Такая ошибка есть и в романе
Смерть Вазир-Мухтара
.
Слишком провинциальна Нина Чавчавадзе. Тынянов поверил документам. Он не смотрел
в Зугдидах альбом Нины и не представлял ее в кругу грузинских поэтов, не учел ее
связи с мингрельским домом, где стоит мебель, подаренная Наполеоном. Не учел
связи дома Чавчавадзе с борьбой за Сванетию.
Александр Гарсеванович Чавчавадзе, отец Нины, боролся с русскими в 1804 году,
будучи камер-пажом. Воевал против персов и Наполеона. Был начальником области
Армянской и великим грузинским поэтом.
Любопытно было бы проверить влияние грузинской поэзии того времени на тематику и
образы поздних вещей Грибоедова.
Сами Чавчавадзе феодалы. Их сложные отношения с русским двором, конечно,
нуждались в раскрытии в романе.
Грибоедов мечтал быть вице-королем, ему нужна была опора, и бедный русский
дворянин, крупный чиновник, женился на дочери крупнейшего представителя
дворянских партий, связанных с владетельными домами.
Благочестивая легенда превратила Нину Чавчавадзе в провинциалку, и памятник в
подземелье монастыря, под горою Давида, вправо от фуникулера, стоит над легендой
и определен ею русской мистифицирующей надписью.
Я посмотрел бы документы о пенсии Нины и подумал бы — не была ли пенсия вдове
дана до замужества.
Так думаю я после разговора с Тицианом Табидзе, Паоло Яшвили, после разговора с
Марджанишвили, который по матери родня Чавчавадзе.
Вазир-Мухтар смотрел далеко, и умел планировать, и понимал, для чего он говорит
о любви к Нине в письмах к Булгарину. Наши ошибки, если это ошибки, определены
нашим прош-
' -
лым. Нам трудно заново перерешать все, и иногда, совершая огромные перевороты,
мы ошибаемся в том, что кажется нам очевидным, не требующим усилия.
Книги становятся живыми, после того, как они написаны. Часто переделать их почти
невозможно. Тынянов сейчас знает много больше про Кюхельбекера и Грибоедова и
умеет больше, чем тогда, когда начал писать романы. Но
Вазир-Мухтар
уже живет
и уже умер. И не может быть переделан, вероятно, хотя-Тынянов в последнем
издании романа выкинул кусок о царевичах, сидящих с кучером на кухне Грибоедова.
Это место документально, но документ написан самим Грибоедовым. Царевичи это
враги, соперники, и документ характеризует намерение Грибоедова.
Грузинские царевичи хорошо переводили французские стихи, и это были люди иной
культуры, чем Грибоедов, а не низшей культуры.
СЮЖЕТ РОМАНА
СМЕРТЬ ВАЗИР-МУХТАРА
Сюжет исторического романа связан тем, что фабула, основное действие, событие —
предсказаны историей. Так в историческом фильме Эйзенштейн мог для создания
мажорного конца только выбрать момент перерыва действия и кончил на том, что
броненосец
Потемкин
проходит мимо эскадры.
Исторические романисты в поисках сюжетной свободы часто строили роман на
неисторическом герое, на герое недокументированном, иногда объясняя им события.
Классическим примером можно считать Дюма.
Чаще в историческом романе герой является наперсником исторического лица.
Роман Тынянова не имеет подсобных вводных героев. Он документирован целиком.
Изобилие закрепленных точек, просле-женность всего хода предсказывают развитие
действия.
Роман построен поэтому несколько иначе.
У Гёте в
Страданиях молодого Вертера
герой погибает от самоубийства. На втором
плане романа есть сумасшедший от любви и убийца из-за любви. По мысли Гёте, это
другие, тоже безнадежные решения вопросов. Они отводят возможность побочных
решений той жизненной задачи, которую задает Гёте своему времени.
В романе Тынянова сюжет построен на проекции определенного положения на другое
положение.
Сюжет задается, его рисунок вскрывается вступлением к роману.
Его первая фраза:
На очень холодной площади в декабре месяце тысяча восемьсот двадцать пятого
года перестали существовать люди двадцатых годов с их прыгающей походкой
.
Грибоедов человек уничтоженного поколения. Человек без
любви и дружбы, узнающий себе подобных, тоже тогда не добитых на площади,
узнающий в толпе.
Часто не принимаемый ими.
Грибоедов решен как тип своего времени во всех возможностях.
Он изменил Ермолову. Сам Ермолов мечтает о победе над Россией. Ермолов
пораженец.
Старик раскрыл папку и вынул карту. Карта была вдоль и поперек исчерчена.
— Глядите,— поманил он пальцем Грибоедова,— Персия. Так? Табриз — та же
Москва, большая деревня, только что глиняная. И опустошенная. Я бы на месте
Аббаса в Табриз открыл дорогу, подослал бы к Паскевичу людей с просьбой, что,
мол, они недовольны правительством и, боясь, дескать, наказания, просят
поспешить освободить их... Так?.. Паскевич бы уши развесил... Так? А сам бы,— и
он щелкнул пальцем в карту,— атаковал бы на Араксе переправу, ее уничтожил и
насел бы на хвост армии...
Грибоедов смотрел на знакомую карту. Араке был перечеркнут красными чернилами,
молниеобразно.
— На хвост армии,— говорил, жуя губами, Ермолов,— и разорял бы транспорты с
продовольствием.
И он черкнул шершавым пальцем по карте
(с. 23).
Ермолов и Грибоедов повторены Самсон-Ханом, генералом русских изменников.
Поэтому его ненавидит Грибоедов. Он — возможность грибоедовской измены. То
предательство, которое испытывает Грибоедов от русского правительства, будущая
гибель Грибоедова предупреждены отражением его в лейб-гвардии Преображенского
полка поручике Вишнякове — русском агенте на Востоке.
Между Самсон-Ханом и Грибоедовым стоит разговор в палатке, разговор солдат,
среди которых и сосланные декабристы, бывшие друзья Грибоедова.
Солдаты говорят о Самсон-Хане, о бегстве и освобождении.
Грибоедов повторен Чаадаевым, живущим среди призраков, выключившим с
...Закладка в соц.сетях
