Жанр: Журнал
Статьи по военной истории и военному искусству
..., русские на Востоке могут ставить перед своими войсками
решительные цели. Венгрия, Померания, Силезия, не говоря уже о Восточной Пруссии и
Галиции, находятся в "зоне досягаемости" русских армий. Потеря этих территорий
практически лишает Центральные державы возможности продолжать войну.
Но если отход на рубеж Вислы и Сана ставит Австро-Венгрию и Германию перед лицом
катастрофы, то для русских потеря западных провинций малосущественна - с чисто
военной точки зрения. Иными словами, география диктует Центральным державам
оборонительную стратегию: их армии не имеют перед собой практически достижимой
осмысленной оперативной цели. Речь может идти только о действиях против живой силы
противника, об ослаблении его мощи и оттеснении его войск к востоку - о создании базы
для будущих операций.
Шлиффен не обсуждал всерьез основную оперативную идею войны против России.
Замысел двойного удара на Седлец принадлежит, насколько можно судить, Конраду фон
Гетцендорфу. Шлиффен (в дальнейшем - Мольтке и Людендорф) не возражали против
этой схемы, за отсутствием чего-то более разумного.
Возможность использовать "польский мешок", как ловушку для русской армии,
учитывалась, разумеется, обеими сторонами еще в предвоенном планировании. Именно
исходя из этой возможности, немцы стремились все-таки удерживать Восточную
Пруссию, а русские - развертывать свои войска на восточном берегу Вислы. Операция на
окружение в Польше не стала бы для русских неожиданной. Уже поэтому она имела не
много шансов на успех. К тому же дорожная связность Польши высока, и русские
получали возможность действовать по внутренним линиям.
Вообще говоря, Германия, вероятно, исходила из того, что после вывода Франции из
войны Россия пойдет на заключение мира на более или менее приемлемых условиях. При
этом, разумеется, предавалась Австро-Венгрия (которая в лучшем случае могла
рассчитывать на довоенные границы, но подобная политика по отношению к данному
конкретному союзнику была предопределена со времен князя Бисмарка.
С точки зрения Шлиффена Восточный Фронт в первой кампании носил подчиненный
характер по отношению к Западному. 8-я армия Притвица в Восточной Пруссии получила
распоряжение действовать сугубо тактически: нанести короткий удар по ближайшей
русской армии, отойти, изматывать противника подвижной обороной, вынудить его
потратить время на овладение Восточной Пруссией, выделить силы на осаду
Кенигсберга и подойти к Висле не раньше, чем через 8 - 10 недель после начала
операции. С учетом времени, необходимого на подготовку форсирования крупной реки,
Шлиффен мог считать, что у него есть около трех месяцев до падения Данцига и развала
обороны в Померании.
Шлиффен считал, что 8-я армия сможет продержаться этот срок, только если она будет
действовать наступательно, воспользовавшись тем, что Восточная Пруссия еще в мирное
время оборудовалась, как театр военных действий, оптимизированный для мобильной
обороны.
Идея активно-оборонительных действий 8-й армии основывалась на том, что летценская
линия укреплений не давала возможности организовать взаимодействие между Наревской
и Неманской русскими армиями и могла прикрыть развертывание войск для маневра
против внутреннего фланга любой из русских армий. ("Контрольное решение" Шлиффена
для выпускной задачи академии Генерального Штаба 1901 г.)
Конечно, рано или поздно взаимодействие будет налажено, и армии сомкнут внутренние
фланги. Останется, однако, возможность для действий против внешних флангов, опираясь
на Кенигсберг или Бреславль. Чтобы решить эту проблему русским снова понадобится
время. И даже после этого можно будет потянуть еще несколько недель на линии Вислы.
Шлиффен требовал от Австро-Венгрии, сосредоточив силы, начать наступление против
России. Единственной реальной целью этого наступления был срыв сосредоточения
русских войск в левобережной Польше. (Такое развертывание Шлиффен считал
маловероятным, но оно было вполне возможным. Во всяком случае, стоило
подстраховаться.)
В начале войны быстрее мобилизующиеся австро-венгерские армии могли бы нанести
противнику поражение. Это поражение ставит под угрозу удара русские армии на
западном берегу Вислы и вынуждает командование отвести их на восток, отложив
решающую операцию против Германии на несколько недель. Если же, однако, русские
войска целиком развертываются на правом берегу, австрийский удар оказывается
направленным в пустоту. В результате, войска двуединой монархии, даже одержав победу,
попадают в стратегически тяжелое положение, тем более, что со временем перевес в
силах должен перейти к России. Шлиффен относился к этим чисто австрийским
проблемам с нордическим спокойствием: "Судьба Австро-Венгрии решается не на Буге, а
на Сене",
В августе-ноябре 1914 г. противники настойчиво проводят в жизнь свои довоенные
планы. Это привело к четырем большим встречным сражениям. Их стратегическимОдним из важнейших принципов военного искусства является принцип экономии сил,
утверждающий, что следует придерживаться такого плана операций, при котором
минимизируются свои потери. Следствием этого общего утверждения служит
стратегическое правило наносить удар по слабейшему пункту. Здесь под "пунктом" может
подразумеваться участок фронта, ТВД, один из партнеров по вражеской коалиции.
Австро-Венгрия была слабым звеном Четвертного Союза. Гибель ее предопределяла
победоносный для Антанты конец войны, поскольку и сам Шлиффен признавал, что
Германия не в силах бороться против "коалиции Кауница" и вести военные действия
одновременно на трех фронтах.
Русский Генеральный Штаб правильно оценил ситуацию и принял решение нанести
главный удар по Австро-Венгрии, имея целью разгромить ее вооруженные силы и вывести
двуединую монархию из войны. Однако, кампания 1914 г. была "темповой игрой". Немцы
могли выключить из борьбы Францию раньше, нежели Россия добьется решающего
результата в Венгрии. Даже если эти события произойдут одновременно, "размен"
Франции на Австро-Венгрию никак не мог устроить руководство Антанты. Поэтому от
России требовалось не только уничтожить Австро-Венгрию, но и активными действиями
против Германии выиграть темпы для Западного фронта.
Поскольку план Шлиффена строился на здоровой позиционной основе (русская
мобилизация действительно отставала от немецкой, овладение Восточной Пруссией и
форсирование Вислы действительно требовало 10 - 12 недель активного времени), речь
шла не столько о физическом воздействии на Германию, сколько о дополнительном
психологическом давлении на нервы ее командования.
Контуры кампании 1914 г. на Восточном фронте.
Восточно-Прусская операция.Кампания 1914 года зафиксировала разгром Австро-Венгрии (Галицийская битва) и
предопределила поражение Германии (переброска корпусов с запада на восток и провал
плана Шлиффена). Но при столь глобальных последствиях сама эта кампания
закончилась с неопределенным результатом. Несмотря на все достижения русских,
немцам удалось сохранить целостный и прочный фронт. Несмотря на эффектные
контрудары Людендорфа, русские войска перешли на левый берег Вислы и заняли
удобные позиции для дальнейших действий как против Германии, так и против АвстроВенгрии.
В целом обе воюющие стороны могли быть равно довольными (или равно недовольными)
итогами кампании. Вновь была доказана правота Шлиффена: австро-германский фронт
сохранял свою жизнеспособность значительно дольше тех 10 - 12 недель, которые
требовались. Искусно маневрируя небольшими силами, немцы сумели удержать даже
безнадежно слабые пункты своей позиции и к концу 1914 г. закрепиться на
неприятельской территории. Но одновременно была доказана и правота Великого Князя
Николая Николаевича: нервы германского командования не выдержали непредвиденно
раннего русского наступления, следствием чего стала бессмысленная переброска
корпусов с Запада на Восток и поражение на Марне.
С.Б. Переслегин
Приложение к Б. Такман "Августовские пушки".
Мировой кризис 1914 года: очерк стратегического
планирования.
Многое навсегда ушло из истории с залпами "салюта наций", прозвучавшими 11 ноября
1918 года - слишком многое, чтобы мысли историка не обращались снова и снова к
событиям Мирового Кризиса.
Дело не только и не столько в человеческих жертвах Великой войны, дело не в огромных
материальных и финансовых потерях. Хотя эти потери многократно превысили
осторожные подсчеты довоенных теоретиков, называть их "неисчислимыми" или
"превосходящими человеческое воображение" неоправданно. В абсолютных цифрах
людские потери были меньше, нежели от эпидемии гриппа 1918 - 1919 гг., а
материальные - уступали последствиям кризиса 1929 г. Что же касается относительных
цифр, то Первая Мировая Война не выдерживает никакого сравнения со средневековыми
чумными эпидемиями. Тем не менее, именно вооруженный конфликт 1914 г.
воспринимается нами (и воспринимался современниками) как страшная, непоправимая
катастрофа, приведшая к психологическому надлому всю европейскую цивилизацию. В
сознании миллионов людей, даже не задетых войной непосредственно, течение истории
разделилось на два независимых потока - "до" и "после" войны. "До войны" - свободное
общеевропейское юридическое и экономическое пространство (лишь политически
отсталые страны - вроде царской России - унижали свое достоинство паспортным и
визовым режимом), непрерывное развитие "по восходящей" - в науке, технике, экономике
; постепенное, но неуклонное возрастание личных свобод. "После войны" - развал Европы,
превращение большей ее части в конгломерат мелких полицейских государств с
примитивной националистической идеологией; перманентный экономический кризис,
метко прозванный марксистами "общим кризисом капитализма", поворот к системе
тотального контроля над личностью (государственного, группового или корпоративного).
Само по себе это уже обозначило характер следующей войны - Второй Мировой - и
послевоенного "холодного мира".
Данный очерк предлагает Вашему вниманию нетрадиционный подход к изучению
событий военной истории. Исследуя события Первой Мировой Войны, мы постараемся
"распаковать" их смысл. Для этого нам придется принять неумолимую логику развития
антагонистического межцивилизационного конфликта. Логику, воплощенную в
столкновения идей, картин мира и стратегических планов сторон. Логику,
проявляющуюся во взаимодействии отдельных людей - вершителей судеб и исполнителей
воли противостоящих эгрегоров.
Чаще всего военно-исторические труды носят либо мемуарный либо аналитический
характер. Для мемуаров характерно построение автором своей собственной личной
Вселенной, имеющей иногда очень мало точек соприкосновения с тем, что мы зовем
действительностью. В этом случае работа мемуариста - это конструирование
Отражения1, комфортного для автора.)
Заметим, что практически всегда "официальные истории" носят мемуарный характер и
написаны в стиле:
"Да! Мы победили, хоть и была сильна
Неправедной Силой ведома - Та сторона..." (Райан, Толкиенистский "эпос")
[Подстраничная сноска:
1. Под Отражением мы будем понимать некоторую последовательность событий
(мировую линию), зафиксированную конкретным наблюдателем.
При анализе шахматной партии комментатору нередко приходится отступать от
действительного хода борьбы, дабы показать оставшиеся за кулисами варианты,
возможности, которые не были реализованы в данной партии, но могли реализоваться
при ином стечении обстоятельств. Самим фактом своего существования ("Нельзя играть
17... Кb5 из-за 18. Л:g7+") эти возможности оказывают влияние на ход и исход партии.
Борьба на войне, будучи примером системы более сложной, нежели борьба на шахматной
доске, также требует от историка анализа вариантов - Отражений реальности. Поскольку
наши знания о прошлом принципиально содержат в себе неопределенность, историческая
Реальность не может быть определена объективно. (Пример: по немецким источникам в
ходе Германо-Польской войны 1939 г. германские войска взяли Львов. По советским
источникам Львов ими взят не был.) Поэтому имеет смысл не выделять Реальность, как
таковую, и рассматривать ее, как одно из Отражений, выделенное лишь числом
наблюдателей, отождествляющих себя с ним.]
История же аналитическая склонна отклонять официальные версии или по крайней мере
"проверять их на всхожесть". Это создает иллюзию объективности у всех, не исключая и
авторов. Однако, на мой взгляд, именно эта претензия на объективность является
главным недостатком аналитиков.
"Мемуаристы" по крайней мере осознают, сколь случаен был исход многих боевых
эпизодов. Постоянно ища оправдание сделанным ошибкам, они не могут отделаться от
мыслей: "Все могло быть по-другому. Если бы тогда я прислушался к мнению X... Если бы
я не повернул к востоку от Парижа... Если бы я вышел в море на час раньше... "
"Аналитики" же настолько увлечены желанием объяснить случившееся, как единственно
возможное, что отказывают случайности (равно как и субъективным факторам) в праве на
существование и делают далеко идущие выводы из совершенно недостаточных
предпосылок.
"За доской, - пишет гроссмейстер Давид Бронштейн в предисловии к своей книге
"Международный турнир гроссмейстеров", - сидит живой человек со своими
сегодняшними мыслями и переживаниями, иной раз далекими от шахмат. Выбирая план
игры или даже очередной ход, он невольно сообразуется со своим положением в турнире,
вспоминает результат вчерашней партии, смотрит на доски других участников. Партия -
не анализ: все нужно рассчитать в уме, фигуры двигать нельзя, в справочник не
посмотришь, посоветоваться не с кем... Гроссмейстер задумался, бросил последний взгляд
на часы - пора решаться, рискну! Он переставил коня на е5. Легко, конечно, год спустя,
познакомившись со всеми анализами, просидев не один день над позицией, авторитетно
сообщить читателю: "Ошибка. Следовало предпочесть осторожное Ке1..." (Д.Бронштейн.
Международный турнир гроссмейстеров. М. 1983).
1. Структура конфликта.
Обычно, рассказ о политической истории Первой Мировой Войны начинают с аннексии
Германией Лотарингии и Эльзаса. Находясь в безнадежном военном положении,
Франция была принуждена подписать мирный договор, который даже немцы не считали
сколько-нибудь справедливым. Аннексии, против которой возражал Бисмарк,
персонифицирующий политическое руководство новоявленной Империи, требовали - и
добились - победители из Прусского Генерального Штаба. Свои резоны имелись у обеих
сторон.
Франция - в лице правительства, парламента и народа - отказалась признать захват
Эльзаса и Лотарингии.
Это означало, что отныне при любых правительствах и при любых обстоятельствах Париж
будет вести последовательную антигерманскую политику, причем тяга к возвращению
утраченных территорий станет во Франции национальной сверхидеей, если не
национальной паранойей. Само по себе, это, конечно, делало неизбежной (в более или
менее отдаленном будущем) новую франко-германскую войну, но никак не предрешало ее
общеевропейского характера.
Надо заметить, что, поставив своей непременной целью возвращение восточных
департаментов (и ориентировав соответствующим образом пропаганду), Франция не
проявила должной государственной мудрости. Ее политика стала предсказуемой. Это
означало, что вне всякой зависимости от авторитета своей армии и степени
экономического процветания Франция перестала быть субъектом международной
политики и сделалась ее объектом. Грамотно используя ограничения, которые "великая
цель" возвращения Эльзаса накладывала на внешнеполитические акции Третьей
Республики, Францией стало возможно манипулировать. Но в таком случае французская
политика должна быть признана несамостоятельной, и говорить о германо-французских
противоречиях, как о причине или даже одной из причин Первой Мировой Войны нельзя.
Внимательно посмотрев на довоенную политическую карту Европы, мы увидим, что
объяснить характер и происхождение Мирового Кризиса 1914 г., отталкиваясь от
геополитических интересов стран-участниц конфликта, невозможно. Германия играет в
Мировой Войне роль нападающей стороны, не имея вообще никаких осмысленных
территориальных притязаний. (Идеологи пангерманизма говорили, разумеется, об
аннексии Бельгии, русской Польши и Прибалтики, но как серьезная политическая цель
эти завоевания никогда не рассматривались, поскольку теории "жизненного
пространства" еще не существовало, а с геополитической точки зрения пространство
Империи и без того было избыточным. Что же касается требования о переделе колоний,
то сомнительно, чтобы оно вообще когда-либо выдвигалось.2 Франция, выступающая под
знаменем реванша и возврата потерянных территорий, напротив, обороняется. Россия,
которой исторической судьбой уготовано южное направление экспансии (Зона проливов
и Ближний Восток), планирует операции против Берлина и Вены. Пожалуй, только
Турция пытается (правда, безуспешно) действовать в некотором соответствии со своими
геополитическими целями.
[Подстраничная сноска:
2. Несомненно, в бульварной прессе появлялись статьи, требующие расширения
германской колониальной империи. С похожими высказываниями выступали и
функционеры Морской Лиги. Однако, нет никаких оснований считать, что эти заявления
имели какое-либо конкретное политическое содержание. Во всяком случае, ни в военной,
ни в технической, ни в экономической политике Германской Империи не прослеживается
колониальная составляющая. Что же касается германской дипломатии, то ее, похоже,
проблема передела колоний не интересовала вообще. В Рейхстаге ленивые дебаты по
этому поводу закончились резолюцией социал-демократов, призывающих
"колонизировать не острова, а Вислу".]
Сравним эту ситуацию с Русско-Японской войной 1904 - 1905 гг. В этом конфликте
экономические интересы стран сталкивались в Корее и Манчжурии. Японские острова
перекрывали русскому флоту выход в Тихий океан. С другой стороны, географическое
"нависание" Российской Империи над Японией сдерживало японскую экспансию в
любом стратегическом направлении. При сильном русском Тихоокеанском флоте Япония
не могла продвигаться ни на континент, ни к южным морям, ни к архипелагам островов
центральной части Тихого океана. Эффект "стратегической тени" был
продемонстрирован Японии сразу же после заключения победного для нее
Симоносекского договора с Китаем.
Перед нами типичный геополитический конфликт, когда ни одна из сторон не может
достигнуть своих внешнеполитических целей без подавления другой. Такой конфликт не
вел фатально к войне: Япония могла не решиться на чрезвычайно рискованное нападение.
В этом случае она осталась бы второразрядной державой.
Стремление Японской империи к активной внешней политике (обусловленное логикой
борьбы за источники сырья и рынки сбыта) спровоцировало развитие конфликта и
переход его в военную стадию. Заметим, что несмотря на всю ожесточенность боевых
действий на море и на суше, война рассматривалась обеими сторонами, как
ограниченная. Ни для Японии, ни, тем более, для России преобладание в Корее и на
Тихом океане не было вопросом выживания. Потому Россия и заключила благоприятный
для Японии мир, далеко не исчерпав своих возможностей продолжать военные действия.
Война закончилась, как только ее стоимость превысила в глазах России значимость
конфликта.
Итак, в случае Русско-Японской войны стороны действовали в соответствии со своими
геополитическими интересами. Возникший конфликт они решили в форме ограниченной
войны.
В Первой Мировой Войне стороны действуют если не прямо против собственных
интересов (Германия, Австро-Венгрия), то во всяком случае "перпендикулярно" им
(Россия). Возникающий конфликт разрешается в форме всеобщей войны и крушения
цивилизации. Разумно предположить, что этот конфликт вообще не имел
геополитической природы.
Ортодоксальный марксизм, объясняющий происхождение Великой Войны
экономическими причинами - прежде всего острейшей конкурентной борьбой между
Германией и Великобританией, вероятно, ближе к истине, нежели геополитическая
концепция. Во всяком случае, Британо-Германское экономическое соперничество
действительно имело место. Резкий рост промышленного производства в Германии (при
сравнительно низкой стоимости рабочей силы) серьезно подорвал позиции "мастерской
мира" на рынках и вынудил правительство Великобритании перейти к
протекционистской торговой политике. Поскольку преференционные тарифы для стран
Британской Империи (идея Джозефа Чемберлена) провести через парламент не удалось,
протекционизм привел к заметному увеличению "транспортного сопротивления"
Империи. Это не могло не повлиять на состояние финансово-кредитной мировой системы
с центром в Лондоне и опосредованно - на мировую систему торговли. Между тем,
именно положение "мирового перевозчика" обеспечивало Великобритании
экономическое процветание и политическую стабильность.
На рубеже веков Германия переходит к строительству огромного военного и
гражданского флота. Пользуясь ясной поддержкой со стороны государства, крупнейшие
немецкие судоходные компании (ГАПАГ и Норддейчланд Лайн) выходят на первое место
в мире по суммарному тоннажу судов водоизмещением более 5.000 тонн. Суда этих
компаний последовательно завоевывают самый престижный в торговом судоходстве приз
- Голубую ленту Атлантики. Речь идет, следовательно, о самой основе экономического и
политического могущества Великобритании - о "владении морем".
Экономическое содержание структурного конфликта, приведшего к Первой Мировой
Войне, очевидно. Увы, именно в данном случае динамика экономических показателей
выступает лишь отражением более глубоких социальных процессов. В конечном счете
Великобритания заплатила за участие в войне цену, неизмеримо превышающую все
реальные или надуманные потери от немецкой конкуренции. За четыре военных года
мировые финансово-кредитные потоки, ранее замыкавшиеся на Лондонское Сити,
переориентировались на Уолл-Стрит. Следствием стало быстрое перетекание английских
капиталов за океан. Великобритания начала войну мировым кредитором. К концу ее она
была должна Соединенным Штатам более 8 миллиардов фунтов стерлингов. (Для
сравнения - совокупные затраты Великобритании в ходе "дредноутной гонки" 1907 - 1914
гг. не превышали 50 миллионов фунтов.)
Разумеется, финансовые круги в Великобритании прекрасно оценили ситуацию и
выступили в 1914 г. против вступления страны в войну. (Равным образом,
категорическими противниками войны были германские промышленники.) Иными
словами, легенда о "заговоре банкиров против мира" не выдерживает критики. Вообще,
обосновывать неограниченную войну торговыми, финансовыми или иными деловыми
причинами - не слишком серьезно...
"Вещи, которые поважнее мира и пострашнее войны" редко лежат в меркантильной
плоскости, и обычно, определяются психологией масс, то есть - в рамках воззрений К.
Юнга - носят архетипический характер. Ожесточенность, с которой сражались народы,
указывает на то, что речь шла не о деньгах, не о сравнительно ничтожных
территориальных приобретениях, не о политическом престиже. Так защищают свой очаг,
свой образ жизни, свою культуру.
Колоссальные успехи цивилизации в XIX столетии были прежде всего успехами
Великобритании, "мастерской мира". Через всю английскую литературу викторианской
эпохи проходит невозмутимая гордость англичанина своим отечеством.
Но "владеющий преимуществом обязан атаковать под угрозой потери этого
преимущества". И нелегко осознать эту обязанность - снова и снова рисковать кораблями,
людьми, честью, судьбой народа - для того, чтобы только сохранить достоинство,
гордость, цивилизационный приоритет.
Германия за вторую половину XIX века превратилась из конгломерата третьестепенных
государств в сверхдержаву. Скорость ее экономического развития значительно превысила
английские темпы. На рубеже веков немцы впервые почувствовали себя великой нацией с
великим будущим.
Таким образом, в качестве основного вопроса войны выступает вопрос о
цивилизационном приоритете - о праве на лидерство, по сути, о владении миром.
(Разумеется, здесь "владение" следует понимать, не как оккупацию, а, скорее, в духовном
смысле. Некогда Сатана показал Христу "все царства земные" и сказал: "Поклонись мне,
и ты будешь владеть ими". Разговаривая с Сыном Божьим Князь Тьмы тоже не имел в
виду "чечевичную похлебку" завоевания.)
Конфликт дополнительно усугублялся тем, что Британская и Германская Империи
принадлежали к разным цивилизациям.
Это утверждение выглядит достаточно неожиданным, однако, его подтверждает весь ход
войны. В конце концов, как было показано А. Тойнби, именно межцивилизационные
конфликты отличаются максимальной ожесточенностью.
...Когда речь идет о судьбе того уникального транслятора между информационным
пространством и Реальностью, который мы называем своей Цивилизацией, никакая цена
не кажется чрезмерной.
Исследуя семиотическую культуру Третьего Рейха, Бержье и Понель пришли к выводу о ее
магическом характере. Под маской машинной, рационалистической, западной
цивилизации таилась совершенно иная - чуждая нам - структура. Интуитивно ощущая это,
многие авторы связывали германский фашизм со средневековьем. Однако, это не более,
чем упрощение, попытка найти подходящее слово для обозначения объекта, у которого
нет и не может быть имени. Таким же упрощением является и формула Бержье: нацизм
есть магия плюс танковые дивизии.
Установление структуры магической цивилизации гитлеровской Германии выходит за
рамки данной работы. Разумно, однако, поставить вопрос: неужели развитая чужая
цивилизация могла быть создана за неполные полтора десятилетия нацистского
господства? Не будет ли более естественным предположить, что ее формирование
началось задолго до Гитлера? В конце концов, "Общество Туле" было создано еще при
Кайзере...
Сложность в том, что немецкая цивилизация по очень многим параметрам близка к
классической западной. (Поэтому всегда есть соблазн объяснить отклонения, как ошибки
или преступления.) Можно даже сказать, что в статике эти цивилизации совпадают.
Различие в динамике - германская цивилизаци
...Закладка в соц.сетях
