Жанр: Юмор
Ванна Архимеда (сборник стихов и прозы Обэриутов)
...ел на улицу. По противоположной стороне шел
инвалид на механической ноге и громко стучал своей
ногой и палкой. Шесть мальчишек бежало за инвалидом,
передразнивая его походку.
Я завернул в свою парадную и стал подниматься
по лестнице. На втором этаже я остановился; противная
мысль пришла мне в голову: ведь старуха должна начать
разлагаться. Я не закрыл окна, а говорят, что при
открытом окне покойники разлагаются быстрее. Вот
ведь глупость какая! И этот чертов управдом будет только
завтра! Я постоял в нерешительности несколько
минут и стал подниматься дальше.
Около двери в свою квартиру я опять остановился.
Может быть, пойти к булочной и ждать там ту милую
дамочку? Я бы стал умолять ее пустить меня
к себе на две или три ночи. Но тут я вспоминаю, что
сегодня она уже купила хлеб и, значит, в булочную
не придет. Да и вообще из этого ничего бы не вышло.
Я отпер дверь и вошел в коридор. В конце коридора
горел свет, и Марья Васильевна, держа в руках какую-то
тряпку, терла по ней другой тряпкой. Увидя меня,
Марья Васильевна крикнула:
— Ваш шпрашивал какой-то штарик!
— Какой старик? — сказал я.
— Не жнаю,— отвечала Марья Васильевна.
— Когда это было? — спросил я.
— Тоже не жнаю,— сказала Марья Васильевна.
— Вы разговаривали со стариком? — спросил я
Марью Васильевну.
— Я,— отвечала Марья Васильевна.
— Так как же вы не знаете, когда это было? —сказал
я.
283
— Чиша два тому назад,— сказала Марья Васильевна.
— А как этот старик выглядел? — спросил я.
— Тоже не жнаю,— сказала Марья Васильевна
и ушла на кухню.
Я пошел к своей комнате.
Вдруг,— подумал я,— старуха исчезла. Я войду
в комнату, а старухи-то и нет. Боже мой! Неужели
чудес не бывает?!
Я отпер дверь и начал ее медленно открывать. Может
быть, это_ только показалось, но мне в лицо пахнул
приторный запах начавшегося разложения. Я заглянул
в приотворенную дверь и на мгновение застыл на месте.
Старуха на четвереньках медленно ползла ко мне навстречу.
Я с криком захлопнул дверь, повернул ключ и отскочил
к противоположной стенке.
В коридоре появилась Марья Васильевна.
— Вы меня жвали? — спросила она.
Меня так трясло, что я ничего не мог ответить и только
отрицательно замотал головой. Марья Васильевна
подошла поближе.
— Вы ш кем-то ражговаривали,— сказала она.
Я опять отрицательно замотал головой.
— Шумашедший,— сказала Марья Васильевна и
опять ушла на кухню, несколько раз, по дороге, оглянувшись
на меня.
Так стоять нельзя. Так стоять нельзя
,— повторил
я мысленно. Эта фраза сама собой сложилась где-то
внутри меня. Я твердил ее до тех пор, пока она не дошла
до моего сознания.
— Да, так стоять нельзя,— сказал я себе, но продолжал
стоять как парализованный. Случилось что-то ужасное,
но предстояло сделать что-то, может быть, еще более
ужасное, чем то, что уже произошло. Вихрь кружил мои
мысли, и я только видел злобные глаза мертвой старухи,
медленно ползущей ко мне на четвереньках.
Ворваться в комнату и раздробить этой старухе
череп. Вот что надо сделать! Я даже поискал глазами
и остался доволен, увидя крокетный молоток, неизвестно
для чего уже в продолжение многих лет стоящий
в углу коридора. Схватить молоток, ворваться в комнату
и трах!..
Озноб еще не прошел. Я стоял с поднятыми плечами
от внутреннего холода. Мысли мои скакали, путались,
возвращались к исходному пункту и вновь скакали, захватывая
новые области, а я стоял и прислушивался
к своим мыслям, и был как бы в стороне от них, и был
как бы не их командир.
— Покойники,— объясняли мне мои собственные
мысли,— народ неважный. Их зря называют покойники,
они скорее беспокойники. За ними надо следить и следить.
Спросите любого сторожа из мертвецкой. Вы думаете,
он для чего поставлен там? Только для одного:
следить, чтобы покойники не расползались. Бывают,
в этом смысле, забавные случаи. Один покойник, пока
сторож по приказанию начальства мылся в бане, выполз
из мертвецкой, заполз в дезинфекционную камеру и съел
там кучу белья. Дезинфекторы здорово отлупцевали этого
покойника, но за испорченное белье им пришлось рассчитываться
из своих собственных карманов. А другой
покойник заполз в палату рожениц и так перепугал их,
что одна роженица тут же произвела преждевременный
выкидыш, а покойник набросился на выкинутый плод
и начал его, чавкая, пожирать. А когда одна храбрая
.сиделка ударила покойника по спине табуреткой, то он
укусил эту сиделку за ногу, и она вскоре умерла от заражения
трупным ядом. Да, покойники — народ неважный,
и с ними надо быть начеку.
— Стоп! — сказал я своим собственным мыслям.—
Вы говорите чушь. Покойники неподвижны.
— Хорошо,— сказали мне мои собственные мысли,—
войди тогда в свою комнату, где находится, как ты
говоришь, неподвижный покойник.
Неожиданное упрямство заговорило во мне.
— И войду! — сказал я решительно своим собственным
мыслям.
— Попробуй! — насмешливо сказали мне мои собственные
мысли.
Эта насмешливость окончательно взбесила меня.
Я схватил крокетный молоток и кинулся к двери.
— Подожди! — закричали мне мои собственные
мысли. Но я уже повернул ключ и распахнул дверь.
Старуха лежала у порога, уткнувшись лицом в пол.
С поднятым крокетным молотком я стоял наготове.
Старуха не шевелилась.
Озноб прошел, и мысли мои текли ясно и четко. Я
был командиром их.
— Раньше всего — закрыть дверь! — скомандовал я
сам себе.
Я вынул ключ с наружной стороны двери и вставил
его с внутренней. Я сделал это левой рукой, а в правой
я держал крокетный молоток и все время не спускал
со старухи глаз. Я запер дверь на ключ и, осторожно
переступив через старуху, вышел на середину комнаты.
— Теперь мы с тобой рассчитаемся,— сказал я.
У меня возник план, к которому обыкновенно прибегают
убийцы из уголовных романов и газетных происшествий,
я просто хотел запрятать старуху в чемодан, отвезти
ее за город и спустить в болото. Я знал одно такое
место.
Чемодан стоял у меня под кушеткой. Я вытащил его
и открыл. В нем находились кое-какие вещи- несколько
книг, старая фетровая шляпа и рваное белье. Я выложил
все это на кушетку.
В это время громко хлопнула наружная дверь, и мне
показалось, что старуха вздрогнула.
Я моментально вскочил и схватил крокетный молоток.
Старуха лежит спокойно. Я стою и прислушиваюсь.
Это вернулся машинист, я слышу, как он ходит у себя
по комнате. Вот он идет по коридору на кухню. Если
Марья Васильевна расскажет ему о моем сумасшествии,
это будет нехорошо Чертовщина какая! Надо и мне
пройти на кухню и своим видом успокоить их.
Я опять перешагнул через старуху, поставил молоток
возле самой двери, чтобы, вернувшись обратно, я бы мог,
не входя еще в комнату, иметь молоток в руках, и вышел
в коридор. Из кухни неслись голоса, но слов не было
слышно Я прикрыл за собой дверь в свою комнату и
осторожно пошел на кухню: мне хотелось узнать, о чем
говорит Марья Васильевна с машинистом. Коридор
я прошел быстро, а около кухни замедлил шаги. Говорил
машинист, по-видимому, он рассказывал что-то случившееся
с ним на работе.
Я вошел. Машинист стоял с полотенцем в руках и
говорил, а Марья Васильевна сидела на табурете и слушала.
Увидя меня, машинист махнул мне рукой.
— Здравствуйте, здравствуйте, Матвей Филиппович,—
сказал я ему и прошел в ванную комнату. Пока
все было спокойно Марья Васильевна привыкла к моим
странностям и этот последний случай могла уже и забыть.
Вдруг меня осенило: я не запер дверь. А что, если
старуха выползет из комнаты?
Я кинулся обратно, но вовремя спохватился и, чтобы
не испугать жильцов, прошел через кухню спокойными
шагами.
Марья Васильевна стучала пальцем по кухонному
столу и говорила машинисту:
— Ждорово! Вот это ждброво! Я бы тоже швиштела!
С замирающим сердцем я вышел в коридор и тут
уже чуть не бегом пустился к своей комнате.
Снаружи все было спокойно. Я подошел к двери и,
приотворив ее, заглянул в комнату. Старуха по-прежнему
спокойно лежала, уткнувшись лицом в пол. Крокетный
молоток стоял у двери на прежнем месте. Я взял его,
вошел в комнату и запер за собой дверь на ключ. Да,
в комнате определенно пахло трупом. Я перешагнул через
старуху, подошел к окну и сел в кресло. Только бы
мне не стало дурно
т этого, пока еще хоть и слабого,
но все-таки уже нестерпимого запаха. Я закурил трубку.
Меня подташнивало, и немного болел живот.
Ну что же я так сижу? Надо действовать скорее,
щжа эта старуха окончательно не протухла. Но, во всяком
случае, в чемодан ее надо запихивать осторожно,
потому что как раз тут-то она и может тяпнуть меня
за палец. А потом умирать от трупного заражения —
благодарю покорно!
— Эге! — воскликнул я вдруг.— А интересуюсь я:
чем вы меня укусите? Зубки-то ваши вон где!
Я перегнулся в кресле и посмотрел в угол по ту сторону
окна, где, по моим расчетам, должна была находиться
вставная челюсть старухи. Но челюсти там
не было.
Я задумался: может быть, мертвая старуха ползала
у меня по комнате, ища свои зубы? Может быть, даже
нашла их и вставила себе обратно в рот?
Я взял крокетный молоток и пошарил им в углу Нет,
челюсть пропала. Тогда я вынул из комода толстую байковую
простыню и подошел к старухе. Крокетный молоток
я держал наготове в правой руке, а в левой я держал
байковую простыню.
Брезгливый страх к себе вызывала эта мертвая старуха.
Я приподнял молотком ее голову: рот был открыт,
глаза закатились кверху, а по всему подбородку, куда
я ударил ее сапогом, расползлось большое темное пятно.
Я заглянул старухе в рот, нет, она не нашла свою челюсть
Я отпустил голову. Голова упала и стукнулась
об пол.
Тогда я расстелил по полу байковую простыню и подтянул
ее к самой старухе. Потом ногой и крокетным
молотком я перевернул старуху через левый бок на спину.
Теперь она лежала на простыне. Ноги старухи были
согнуты в коленях, а кулаки прижаты к плечам. Казалось,
что старуха, лежа на спине, как кошка, собирается
защищаться от нападающего на нее орла. Скорее прочь
эту падаль!
Я закатал старуху в толстую простыню и поднял ее
на руки. Она оказалась легче, чем я думал. Я опустил
ее в чемодан и попробовал закрыть крышкой. Тут я ожидал
всяких трудностей, но крышка сравнительно легко
закрылась. Я щелкнул чемоданными замками и выпрямился.
Чемодан стоит передо мной, с виду вполне благопристойный,
как будто в нем лежит белье и книги. Я
взял его за ручку и попробовал поднять. Да, он был,
конечно, тяжел, но не чрезмерно, я мог вполне донести
его до трамвая.
Я посмотрел на часы двадцать минут шестого. Это
хорошо. Я сел в кресло, чтобы немного передохнуть
и выкурить трубку.
Видно, сардельки, которые я ел сегодня, были
не очень хороши, потому что живот мой болел все сильнее.
А может быть, это потому, что я ел их сырыми?
А может быть, боль в животе была и чисто нервной.
Я сижу и курю. И минуты бегут за минутами.
Весеннее солнце светит в окно, и я жмурюсь от его
лучей. Вот оно прячется за трубу противостоящего дома,
и тень от трубы бежит по крыше, перелетает улицу и ложится
мне на лицо. Я вспоминаю, как вчера в это же
время я сидел и писал повесть. Вот она: клетчатая бумага,
и на ней надпись, сделанная мелким почерком:
Чудотворец был высокого роста
.
Я посмотрел в окно. По улице шел инвалид на механической
ноге и громко стучал своей ногой и палкой.
Двое рабочих и с ними старуха, держась за бока, хохотали
над смешной походкой инвалида.
Я встал. Пора! Пора в путь! Пора отвозить старуху
на болото! Мне нужно еще занять деньги у машиниста
Я вышел в коридор и подошел к его двери.
— Матвей Филиппович, вы дома? — спросил я.
— Дома,— ответил машинист.
— Тогда, извините, Матвей Филиппович, вы не богаты
деньгами? Я послезавтра получу. Не могли бы вы
мне одолжить тридцать рублей?
— Мог бы,— сказал машинист. И я слышал, как он
звякал ключами, отпирая какой-то ящик. Потом он
открыл дверь и протянул мне новую красную тридцатирублевку.
— Большое спасибо, Матвей Филиппович,— сказал
я.
— Не стоит, не стоит,— сказал машинист.
Я сунул деньги в карман и вернулся в свою комнату.
Чемодан спокойно стоял на прежнем месте.
— Ну, теперь в путь, без промедления,— сказал я
сам себе.
Я взял чемодан и вышел из комнаты.
Марья Васильевна увидела меня с чемоданом и крикнула:
— Куда вы?
— К тетке,— сказал я.
— Шкоро приедете? — спросила Марья Васильевна.
— Да,— сказал я.— Мне нужно только отвезти
к тетке кое-какое белье. А приеду, может быть, и сегодня.
Я вышел на улицу. До трамвая я дошел благополучно,
неся чемодан то в правой, то в левой руке.
В трамвай я влез с передней площадки прицепного
вагона и стал махать кондукторше, чтобы она пришла
получить за багаж и билет. Я не хотел передавать единственную
тридцатирублевку через весь вагон и не решался
оставить чемодан и сам пройти к кондукторше.
Кондукторша пришла ко мне на площадку и заявила,
что у нее нет сдачи. На первой же остановке мне пришлось
слезть.
Я стоял злой и ждал следующего трамвая. У меня
болел живот и слегка дрожали ноги.
И вдруг я увидел мою милую дамочку: она переходила
улицу и не смотрела в мою сторону.
Я схватил чемодан и кинулся за ней. Я не знал,
как ее зовут, и не мог ее окликнуть. Чемодан страшно
мешал мне: я держал его перед собой двумя руками
и подталкивал его коленями и животом. Милая дамочка
шла довольно быстро, и я чувствовал, что мне ее не догнать.
Я был весь мокрый от пота и выбивался из сил.
Милая дамочка повернула в переулок. Когда я добрался
до угла — ее нигде не было.
— Проклятая старуха! — прошипел я, бросая чемодан
на землю.
Рукава моей куртки насквозь промокли от пота
и липли к рукам. Я сел на чемодан и, вынув носовой
платок, вытер им шею и лицо. Двое мальчишек остановились
передо мной и стали меня рассматривать. Я
сделал спокойное лицо и пристально смотрел на ближайшую
подворотню, как бы поджидая кого-то. Мальчишки
шептались и показывали на меня пальцами. Дикая
злоба душила меня. Ах, напустить бы на них столбняк!
И вот из-за этих паршивых мальчишек я встаю, поднимаю
чемодан, подхожу к подворотне и заглядываю
туда. Я делаю удивленное лицо, достаю часы и пожимаю
плечами. Мальчишки издали наблюдают за мной.
Я еще раз пожимаю плечами и заглядываю в подворотню.
— Странно,— говорю я вслух, беру чемодан и тащу
его к трамвайной остановке
На вокзал я приехал без пяти минут семь. Я беру
обратный билет до Лисьего Носа и сажусь в поезд.
В вагоне кроме меня еще двое. Один, как видно, рабочий,
он устал и, надвинув кепку на глаза, спит. Другой,
еще молодой парень, одет деревенским франтом: под
пиджаком у него розовая косоворотка, а из-под кепки
торчит курчавый кок. Он курит папироску, всунутую
в ярко-зеленый мундштук из пластмассы.
Я ставлю чемодан между скамейками и сажусь.
В животе у меня такие рези, что я сжимаю кулаки, чтобы
не застонать от боли.
По платформе два милиционера ведут какого-то
гражданина в пикет. Он идет, заложив руки за спину
и опустив голову.
Поезд трогается. Я смотрю на часы десять минут
восьмого
О, с каким удовольствием спущу я эту старуху в болото!
Жаль только, что я не захватил с собой палку,
должно быть, старуху придется подталкивать.
Франт в розовой косоворотке нахально разглядывает
меня. Я поворачиваюсь к нему спиной и смотрю в окно.
В моем животе происходят ужасные схватки; тогда я
стискиваю зубы, сжимаю кулаки и напрягаю ноги.
Мы проезжаем Ланскую и Новую Деревню. Вон
мелькает золотая верхушка Буддийской пагоды, а вон
показалось море.
Но тут я вскакиваю и, забыв все вокруг, мелкими
шажками бегу в уборную. Безумная волна качает и вертит
мое сознание...
Поезд замедляет ход Мы подъезжаем к Лахте. Я сижу,
боясь пошевелиться, чтобы меня не выгнали на остановке
из уборной.
— Скорей бы он трогался! Скорей бы он трогался'
Поезд трогается, и я закрываю глаза от наслаждения.
О, эти минуты бывают столь же сладки, как мгновения
любви! Все силы мои напряжены, но я знаю, что за этим
последует страшный упадок.
Поезд опять останавливается. Это Ольгино. Значит,
опять эта пытка!
Но теперь это ложные позывы. Холодный пот выступает
у меня на лбу, и легкий холодок порхает вокруг
моего сердца. Я поднимаюсь и некоторое время стою,
прижавшись головой к стене. Поезд идет, и покачивание
вагона мне очень приятно.
Я собираю все свои силы и, пошатываясь, выхожу
из уборной.
В вагоне нет никого. Рабочий и франт в розовой косоворотке,
видно, слезли на Лахте или в Ольгино. Я медленно
иду к своему окошку.
И вдруг я останавливаюсь и тупо гляжу перед собой.
Чемодана, там, где я его оставил, нет. Должно быть,
я ошибся окном. Я прыгаю к следующему окошку. Чемодана
нет. Я прыгаю назад, вперед, я пробегаю вагон
в обе стороны, заглядываю под скамейки, но чемодана
нигде нет.
Да разве можно тут сомневаться? Конечно, пока я
был в уборной, чемодан украли. Это можно было предвидеть!
Я сижу на скамейке с вытаращенными глазами,
и мне почему-то вспоминается, как у Сакердона Михайловича
с треском отскакивала эмаль от раскаленной
кастрюльки.
— Что же получилось? — спрашиваю я сам себя.—
Ну кто теперь поверит, что я не убивал старухи? Меня
сегодня же схватят, тут или в городе на вокзале, как того
гражданина, который шел, опустив голову.
Я выхожу на площадку вагона. Поезд подходит
к Лисьему Носу. Мелькают белые столбики, ограждающие
дорогу. Поезд останавливается. Ступеньки моего вагона
не доходят до земли Я соскакиваю и иду к стан10'
ционному павильону До поезда, идущего в город, еще
полчаса
Я иду в лесок Вот кустики мо/к/кевельника, за ними
меня никто не увидит Я направляюсь туда
По земле ползет большая зеленая гусеница. Я опускаюсь
на колени и трогаю ее пальцами Она сильно и жилисто
складывается несколько раз в одну и в другую
сторону.
Я оглядываюсь Никто меня не видит. Легкий трепет
бежит по моей спине.
Я низко склоняю голову и негромко говорю:
— Во имя Отца и Сына и Святого Духа, ныне и присно
и во веки веков Аминь . . . .....
f
imwuui
ОЛЕЙНИКОВ
На этом я временно заканчиваю свою рукопись,
считая, что она и так уже достаточно затянулась.
Конец мая и первая половина
июня 1939
НАЧАЛЬНИКУ ОТДЕЛА
Ты устал от любовных утех,
Надоели утехи тебе!
Вызывают они только смех
На твоей на холеной губе.
Ты приходишь печальный в отдел,
И отдел замечает, что ты
Побледнел, подурнел, похудел,
Как бледнеть могут только цветы!
Ты — цветок! Тебе нужно полнеть,
Осыпаться пыльцой и для женщин цвести.
Дай им, дай им возможность иметь
Из тебя и венки, и гирлянды плести.
Ты как птица, вернее, как птичка
Должен пикать, вспорхнувши в ночи.
Это пиканье станет красивой привычкой...
Ты ж молчишь... Не молчи. . не молчи...
КАРАСЬ
Н С Болдыревой
Жареная рыбка,
Дорогой карась,
Где ж ваша улыбка,
Что была вчерась?
Жареная рыба,
Бедный мой карась,
Вы ведь жить могли бы,
Если бы не страсть.
Что же вас сгубило,
Бросило сюда,
Где не так уж мило,
Где сковорода?
Помню вас ребенком,
Хохотали вы,
Хохотали звонко
Под водой Невы.
Карасихи-дамочки
Обожали вас —
Чешую да ямочки
Да ваш рыбий глаз.
Бюстики у рыбок —
Просто красота!
Трудно без улыбок
В те смотреть места.
Но однажды утром
Встретилася вам
В блеске перламутра
Дивная мадам
Дама та сманила
Вас к себе в домок,
Но у той у дамы
Слабый был умок.
С кем имеет дело,
Ах, не поняла,
Соблазнивши, смело
С дому прогнала.
И решил несчастный
Тотчас умереть
Ринулся он, страстный,
Ринулся он в сеть.
Злые люди взяли
Рыбку из сетей,
29S
На плиту послали
Просто, без затей
Ножиком вспороли,
Вырвали кишки,
Посолили солью,
Всыпвли муки
А ведь жизнь прекрасной
Рисовалась вам,
Вы считались страстным
Попромежду дам. .
Белая смородина,
Черная беда!
Не гулять карасику
С милой никогда
Не ходить карасику
Теплою водой,
Не смотреть на часики,
Торопясь к другой.
Плавниками-перышками
Он не шевельнет.
Свою любу
корюшкою
Он не назовет.
Так шуми же, мутная
Невская вода!
Не поплыть карасику
Больше никуда!
ПОСВЯЩЕНИЕ
Ниточка, иголочка,
Булавочка, утюг. .
Ты моя двуколочка,
А я твой битюг.
Ты моя колясочка,
Розовый букет,
У тебя есть крылышки,
У меня их нет.
Женщинам в отличие
Крылышки даны!
В это неприличие
Все мы влюблены.
Полюби, красавица,
Полюби меня,
Если тебе нравится
Песенка моя.
(1928}
КОРОТКОЕ ОБЪЯСНЕНИЕ
В ЛЮБВИ
Тянется ужин.
Блещет бокал.
Пищей нагружен,
Я задремал.
Вижу: напротив
Дама сидит.
Прямо не дама,
А динамит!
Гладкая кожа.
Ест не спеша...
Боже мой, Боже,
Как хороша!
Я поднимаюсь
И говорю:
— Я извиняюсь,
Но я горю!
(1928)
К И. Чуковскому от автора
Муха жила в лесу,
Муха пила росу,
Нюхала муха цветы
(Нюхивал их и ты').
Пользуясь общей любовью,
Муха питалась кровью.
Вдруг раздается крик:
Муху поймал старик.
Был тот старик паук —
Страстно любил он мух.
. Жизнь коротка, коротка,
Но перед смертью она сладка.
Видела муха лес,
Полный красот и чудес:
Жук пролетал на закат,
Жабы в траве гремят,
Сыплется травка сухая
ТАРАКАН
Милую жизнь вспоминая,
Гибла та муха, рыдая.
...И умирая.
Доедает муху паук.
У него 18 рук
У нее ни одной руки,
У нее ни одной ноги,
Ноги сожрал паук,
Руки сожрал паук,
Остается от мухи пух,
Испускает тут муха дух.
Жизнь коротка, коротка,
Но перед смертью она сладка
Автор!
(1929)
Таракан попался в стакан
Достоееский
Таракан сидит в стакане.
Ножку рыжую сосет.
Он попался. Он в капкане.
И теперь он казни ждет.
Он печальными глазами
На диван бросает взгляд,
Где с ножами, с топорами
Вивисекторы сидят.
У стола лекпом хлопочет,
Инструменты протирая,
И под нос себе бормочет
Песню
Тройка удалая
.
Трудно думать обезьяне,
Мыслей нет — она поет.
Таракан сидит в стакане,
Ножку рыжую сосет.
Таракан к стеклу прижался
И глядит, едва дыша...
Он бы смерти не боялся,
Если б знал, что есть душа.
Но наука доказала,
Что душа не существует,
Что печенки, кости, сало —
Вот что душу образует.
Есть всего лишь сочлененья,
А потом соединенья.
Против выводов науки
Невозможно устоять.
Таракан, сжимая руки,
Приготовился страдать.
Вот палач к нему подходит,
И, ощупав ему грудь,
Он под ребрами находит
То, что следует проткнуть.
И, проткнувши, набок валит
Таракана, как свинью.
Громко ржет и зубы скалит,
Уподобленный коню
И тогда к нему толпою
Вивисекторы спешат
Кто щипцами, кто рукою
Таракана потрошат.
Сто четыре инструмента
Рвут на части пациента.
От увечий и от ран
Помирает таракан.
Он внезапно холодеет,
Его веки не дрожат...
Тут опомнились злодеи
И попятились назад.
Все в прошедшем — боль, невзгоды.
Нету больше ничего.
И подпочвенные воды
Вытекают из него.
Там, в щели большого шкапа,
Всеми кинутый, один,
Сын лепечет:
Папа, Папа!
Бедный сын.
Но отец его не слышит,
Потому что он не дышит.
И стоит над ним лохматый
Вивисектор удалой,
Безобразный, волосатый,
Со щипцами и пилой.
Ты, подлец, носящий брюки,
Знай, что мертвый таракан —
Это мученик науки,
А не просто таракан.
Сторож грубою рукою
Из окна его швырнет,
И во двор вниз головою
Наш голубчик упадет.
На затоптанной дорожке
Возле самого крыльца
Будет он, задравши ножки,
Ждать печального конца.
Его косточки сухие
Будет дождик поливать,
Его глазки голубые
Будет курица клевать.
(1934)
ОЗАРЕНИЕ
Все пуговки, все блохи, все предметы что-то значат.
И неспроста одни ползут, другие скачут.
Я различаю в очертаниях неслышный разговор:
О чем-то сообщает хвост, на что-то намекает
бритвенный прибор.
Тебе селедку подали. Ты рад. Но не спеши ее
отправить в рот.
Гляди, гляди! Она тебе сигналы подает.
НА ВЫЗДОРОВЛЕНИЕ ГЕНРИХА
Прочь воздержание. Да здравствует отныне
Яйцо куриное с желтком посередине!
И курица да здравствует, и горькая ее печенка,
И огурцы, изъятые из самого крепчайшего бочонка!
И слово чудное
бутылка
Опять встает передо мной.
Салфетка, перечница, вилка —
Слова, прекрасные собой
Меня ошеломляет звон стакана
И рюмок водочных безумная игра.
За Генриха, за умницу, за бонвивана
Я пить готов до самого утра.
Упьемся, други! В день его выздоровленья
Не может быть иного времяпровожденья.
Горчицы с уксусом живительным составом
Душа его пусть будет до краев напоена.
Пускай его ногам, и мышцам, и суставам
Их сила будет прежняя и крепость их возвращена.
Последний тост за Генриха, за неугасший пыл,
За все за то, что он любил:
За грудь округлую, за плавные движенья,
За плечи пышные, за ног расположенье,
Но он не должен сочетать куриных ног с бесстыдной
женской ножкой,
Не должен страсть объединять с питательной крупой.
Не может справиться с подобною окрошкой
Красавец наш, наш Генрих дорогой.
Всему есть время, и всему есть мера:
Для папирос — табак, для спичек — сера,
Для вожделения — девица,
Для насыщенья — чечевица!
ГЕНРИХУ ЛЕВИНУ
(По поводу влюбления
его в Шурочку Любарскую)
Неприятно в океане
Почему-либо тонуть.
Рыбки плавают в кармане,
Впереди — неясен путь.
Так зачем же ты, несчастный,
В океан страстей попал,
Из-за Шурочки прекрасной
Быть собою перестал?!
Все равно надежды нету
На ответную струю,
Лучше сразу к пистолету
Устремить мечту свою.
Есть печальные примеры —
Ты про них не забывай! —
Как любовные химеры
Привели в загробный край.
Если ты посмотришь в сад,
Там почти на каждой ветке
Невеселые сидят,
Будто запертые в клетки,
Наши старые знакомые
Небольшие насекомые:
То есть пчелы, то
...Закладка в соц.сетях
