Жанр: Юмор
Ванна Архимеда (сборник стихов и прозы Обэриутов)
...за длинной ямой,
по вытоптанному футбольному полю, очень длинноносые,
коротко остриженные мальчишки с криком гоняли
голову.
Временами они удовлетворенно били головой по воротам,
один мальчишка со свистком в зубах гундосо
взывал:
- Один! Три! Пять!
Имея в виду голы.
Почему-то ноги перетащили меня через кювет.
— Не сметь! Не сметь! — вопил я, не узнавая
собственного голоса.— Заступить...— проговорил мой
рот задребезжавшим звуком.
Пыль и булыжники оказались у самых глаз. Я хотел
оттолкнуться, рук не оказалось, шеи — тоже. Порывы
горячего ветра трепали волосы.
Два длинноносых громыхали бутсами, приближаясь.
Еще немного, еще секунда — и один из двоих длинноносых
занесет ногу...
— А поможет штырь,— услышал я знакомый голос,
звучавший откуда-то сверху.
Конец первой части
Часть вторая
О чем говорить дальше? Конечно же, про то, что
происходило накануне. Позвольте, быть может, это
случилось совсем не вчера? Ей-богу, не помню, ничего
не знаю. Мне известно одно: сегодня это сегодня. Я лежу
на чем-то мягком, глаза плотно зажмурены, но я боюсь
их открыть. Да, боюсь. Потому что никогда не отличался
решительностью. И все же рукой пытался пошевелить.
Оказалось — двигается. Тогда глаза открылись, похоже,
сами собой.
Уж не сон ли мне приснился? Представьте, я лежал
в собственной комнате, на собственной постели. А за
окном светило холодное ноябрьское солнце.
— Только штырь,— послышался знакомый, напоминавший
о недавнем голос, наверное из коридора. Оттуда
421
раздавалось и другое. Кто-то упорно хотел до меня
достучаться.
Обязан сообщить: с детских лет я живу в ком-квартире.
Иначе говоря, коммуналке. Что же необычного,
что кому-то понадобилась папироса, спички или чайная
ложка соли? Нет, сегодня все складывалось иначе.
Маляры
,— вспомнилось мне. Я же хотел уяснить
все, что случилось накануне или сколько-то дней
назад.
— Войдите! — прозвучал ничуть не изменившийся
басистый голос. Мой голос.
И в комнате появился не маляр с подручными,
не мой постоянный спутник в блужданиях по городу,
а соседка: Матильда Яковлевна. Ее дверь первая от кухни,
моя — вторая.
— Товарищ Дря,— обратилась она ко мне, хотя много
лет знала мое имя, иногда обращалась даже с отчеством,—
зачем вы наградили меня этим чудовищем?
На руках Матильда держала кошку, ту, коричневую,
на длинных ногах.
— Да и вообще натворили...
— Вы это про что?
— Сами знаете, господин Дря. Знаете, знаете... Вопреки
обычному явились под утро, стали громыхать
и всех в квартире разбудили.
— Быть не может. Чем же я громыхал?
— Ходулями, господин Фря, ходулями.
— Нет у меня никаких ходуль.
Да, действительно, ходуль в комнате не оказалось.
Зато стояла здоровенная мотыга.
— Зачем это вам? — спросила Матильда.
Я не знал, откуда появился совершенно ненужный
мне предмет, потому пробурчал что-то невнятное. Меня
волновало совсем другое. Кошка пыталась замяукать, я
же не сводил глаз с соседкиной головы... Как же я не
догадался там, у моста. И тут же вскочил с кровати.
Слава богу, ноги оказались там, где им положено быть.
— И вам не совестно спать одетым? — говорила
Матильда.
— Голова! — крикнул я.— Посмотри на голову, она
крепко держится? — говорил я, шумно волнуясь. Никогда
не называл я Матильду на
ты
. Сегодня все
прощалось.
Ее шею окаймляла фиолетовая полоска вроде цепочки.
— А шея?.. Посмотри...— выговаривал я.
— Определенно, рехнулся,— произнесла Матильда.—
Что это с вами?
— Вместо ненужной ругани возьми зеркало и посмотри.
Зеркало висело рядом с портретом козы. Я его снял
и передал Матильде.
Она долго рассматривала стекло зеркала, потом сунула
мне его обратно.
— Бесстыдник! Откуда вы взяли это мерзкое неприличие?
— У тебя же нет головы. Понимаешь ли ты почему?
— Еще бы. Лицо у меня голое, там его нет. А что
одетое — там голое.
Подозрения оправдались. Она ничего не помнила,
даже тех носатых. Но я тоже ничего не помнил, решительно...
В голову пришло самое обычное: избавиться
от Матильды. И как можно скорее. Это оказалось почти
невозможно. Тем более что решение мое мгновенно
переменилось.
— Я хочу тебя пригласить...
— Куда? — радостно согласилась она.
— В увеселительный сад или в кинематограф...
Но увы...
— Ты очень занят.
— Нет, то есть да... ко мне придут маляры.
— Он действительно рехнулся...— возмутилась Матильда.—
Какие там маляры... К нему приехала из Барселоны
мать и отчим...
— Как ты сказала? Мама! Нет, нет, я совершенно
свободен. Черт с ними, с малярами. А родные, что они,
они же не известили, я могу и не знать... Идем в ресторацию...
— Я же их весь вечер развлекала...
— Разве ты не была занята? — я окончательно
сбился...— О чем же вы разговаривали?
— Как ты живешь, где работаешь...
— Надо было сказать, как есть: конюх при скачках...
— Первый раз слышу.
Раздался звонок — три раза. Потом стук в дверь.
— Маляры! — проговорил я с надеждой.
— Нет — они!
И вот они вошли — маленькие, толстенькие. Началось,
как положено:
О, а, у!
Вчера они проводили вре423
мя у Матильды, поэтому сегодня сразу стали осматриваться.
— Зеркало, слава богу, здесь, портрет козочки —
тоже здесь. И кушетка моя любимая... А где шифоньер?
где люстра?..
— Ой, мамочка, о делах потом,— вмешалась в разговор
Матильда, предвидя неладное.— Вы же несколько
лет не видали вашего сыночка.
— Правильно сказано,— отрезал отчим.— Вечно ты
начинаешь...
— Да, о делах успеется,— заговорил обожаемый
сыночек.— Будем пить чай. У меня отличный цейлонский.
Сбегаю на угол, куплю кое-чего...
— Ничего не надо, у меня все есть,— сказала Матильда
тоном хозяйки и тут же исчезла. Исчез и я.
Выйдя в коридор, я увидел у всех дверей жильцов,
они выстроились как оловянные солдатики.
— Как вам не совестно, молодой человек!
— Дядя Федя, ну не надо, к нему же родичи из
Испании пожаловали, а вы с мелочами, самыми пустяшными...
Тогда жильцы, словно по команде, исчезли, двери
захлопнулись, иногда открываясь там, где жили наиболее
любопытные. Исчез на кухне и я, где и принялся
наливать в чайник воду, разжигать примус.
В это время в коридоре снова послышался хриплый
звонок. Нагруженная продуктовыми припасами,
мимо кухонных дверей проследовала Матильда, после
чего в коридоре появились маляры, человек семь, возможно,
восемь, все в одинаковых фуражках, каждый
с ведром и флейцем.
— Где его превосходительство? — вроде в шутку
спросил старший.
— Проходите, никуда не делся. Сейчас прибудет.—
И Матильда повела маляров в мою комнату, где
дверь оставалась открытой, и я слышал все, что там
происходило.
— Нам тут козу покрасить приказано...
— Верно. Вот она. Это по моему профилю,— сказала
маманя.— Зачем же столько народу? Хватит двоих.
Стольких в гостиницу и не пустят...
— Зачем, мадамочка, мы здесь и покрасим.
Я понял, что буду здесь совершенно лишний, и, не
интересуясь дослушивать, чуть слышно закрыл за собой
входную дверь.
Извозчик подвернулся незамедлительно.
— Куда, барин, прикажете?
Я назвал первое, что пришло в голову.
— Далеко, батя. Значит, в подвальчик. Знакомое
местечко. Рублик отвалите?
— Поехали. Только быстрее...
В пролетке пахло кожей и, как всегда, дегтем. Ехали
долго, когда миновали футбольное поле, длинноносых
не оказалось, лодка у парикмахерской тоже отсутствовала.
В парикмахерской мирно светились электрические
огоньки.
— Ждать прикажешь или как?
— Жди, если не лень...
Я спустился по кривобокой лестнице,
Из общего гула выкриков и звуков пианолы я ничего
не расслышал, но почувствовал, кто-то схватил меня за
локоть.
— Здорово, братишка! Или не узнал? А я сразу. По
спине и по рассказу... Один глаз поболе, на щеке вмятина
— значит, он и есть. Наши ребята к тебе пешочком.
А меня вроде сторожем. Нас здесь всегда найти возможно.
Пиво у Ивановых отличное.
— Пиво — это хорошо...
— Сядем, только подале. Музыку не уважаю. Сейчас
кружки раздобуду, для начала по четыре и моченый
горох. Мы с детишками его прилюбили, даже с пристрастием.
Может, есть хочешь? Тут миноги преотличные.
В ближайший час, после шести, я сидеть не мог,
не говоря про то, чтобы стоять. Как же быть?
— Уладим: мы к девочкам на постой. Тут недалеко.
Ехали на извозчике долго... Девочек дома не оказалось.
Мамаша, главная в доме,— пустила.
— Все отлично,— говорил я,— мне бы прилечь.
И тут же прилег, не дожидаясь разрешения, прилег
на софе, как был — в башмаках и бушлате (одетый, когда
собирался на уголок), и сразу увидел хороший сон, как
гусыни гусака хоронили. И сон интересный, и девочки
пришли. Пригласили старичка извозчика. Побежали за
штофом... А когда мы с песней домой катили, извозчик
разговорился, стал рассказывать, как в здешних местах
лодки по воздуху — кого по загривку, кого пополам.
Дома все как было. Внизу у дверей поджидал мой
вечный спутник.
— Да ты, брат, не в себе. А поможет тебе только
штырь, только он. Ладно, до завтра. В конюшне увидимся.
И в комнате было как было. Зеркала, правда, не оказалось
и портрета тоже, и коричневая то ли сбежала, то
ли прихватил кто-то.
В постели разбросалась Матильда, моя будущая половина.
Я притулился рядом, досматривать тот занимательный
сон, который про гусынь и гуся.
А дальше все текло по-обычному, без приключений
или чего-то подобного.
КОЛОВОРОТ
Краткое сообщение
Наука много сделала, чтобы
облегчить земное существование
человека. И все же нашему прогрессу
более всего способствует
личный опыт .
Академик Р В
С некоторых пор у меня появилось настойчивое
желание открыть важный секрет. Хотя, говоря по совести,
какая' же тайна ходить задом наперед. Вопрос
в другом: полезно такое умение или бесполезно? Вы,
конечно, заявите: двигаться шиворот-навыворот прежде
всего неудобно. И вы, несомненно, правы — да, неудобно.
И все же горячо советую взять с меня пример, вроде
Элеоноры Фохт, которую многие уважают уже за то,
что она меня не посрамила. Заявляю самым решительным
образом: кто ей уподобится, получит ни с чем не
сравнимое преимущество. Сколько раз мое умение заставляло
отъявленных проходимцев выбрасывать на
тротуар или еще куда: кортики, пики, шампуры, мало
ли чего. Примеров, сами видите, множество. Начну
с самого что ни на есть заурядного, но убедительного.
Так вот.
Выхожу на Литейный, где много лет жил. Приближаюсь
к Невскому. И представляете, странность: шагает
за мной средних лет брюнетка, дамочка вроде приличная,
а ступает шаг за шагом. Я, конечно, насторожился,
и неспроста, так и следовало — с определенного
времени я всегда насторожен и вам советую. Что бы, вы
думали, произошло? Стоило мне, по своему обычаю,
вывернуться, продолжить путь, заглядывая в ее неумные
мигающие глаза, эта, простите за грубость, шароманка
сразу остановилась, сразу залезла самой себе,
простите за откровенность, под юбку, хотите — верьте,
хотите — нет, немного повозилась и вытащила, из того
места, небольшого размера топорик. Ну скажите, пожалуйста,
зачем обыкновенной брюнетке держать при
себе опасный для жизни другого человека предмет? Не
знаете. Я же сразу догадался и потому хвать ее по
правой щеке, хвать — по левой. Так что она сразу присела
и, не вызывая внимания окружающих, успокоилась.
А топорик хорош, такой в хозяйстве обязательно
пригодится. Сколько лет прошло, а, как видите, не забыл.
Некоторые знакомые называли милицию. Да разве
боги там восседают, как полагаете? Сунься я туда,
меня бы в главные виновники сразу бы записали. Мы же
с вами знаем действительно виноватого. Милиция что?..
Нет состава у гражданки, на которую заявление, и все.
А зачем той гражданке с тем предметом поспешно уходить,
милиции дела нет. Лень превыше всего.
Теперь другое приключение и на другой улице.
У Пяти Углов. Идет мне навстречу седой, длинноволосый,
бородатый. Чем-то он мне подозрительным показался.
Я, конечно, за ним. Думал, не иначе подозрительный
церковнослужитель. Расстегиваю, как положено,
пуговицу, отсчитываю по примете шаги. Думалось,
обойдется дело. А встречный ускоряет ход и ускоряет.
Вижу, дрянь дело, пора действовать. Нахожу подходящий
номер дома, выворачиваюсь, после чего шагаем
глядя друг другу в глаза. Скорее всего такая неожиданность
попутчику поднадоела. Почесал он в голове и
.
спрашивает:
— Чего это вы, любезнейший, задом наперед шествуете?
Меня как бы сразу и осенило...
— А ты чего привязался? Чего за пазухой прячешь?
А ну, выкладывай!
Старикашка вроде обозлился, хотя противоречить не
посмел. И представляете, я, в известной мере, не ошибся.
Наблюдаю, что будет дальше, а дальше вынимает мой
попутчик круглый предмет, размером с гусиное яйцо.
Думаю, не иначе старинного образца граната. Я, конечное
дело, не растерялся.
— Клади,— приказываю,— на панель.
Хоть он, по всему видно, распоряжением недоволен
остался, указание выполнил. И, совсем как та брюнетка
с Литейного, тут же от меня ходу. А я на него не смотрю.
Мать честная, никак осечка. На асфальте совсем не граната,
а лежит самая обычная просфора. Хочу поднять,
а булочное изделие тяжелее чугуна. До сих пор не разберусь,
почему такое получилось. Булку я, конечно, в бюро
находок не понес, "а в карман ухитрился засунуть
с таким расчетом, чтобы потом размочить и в голодную
минуту отобедать...
Забыл рассказать. Я же того встречного не в последний
раз увидал. Захожу в шашлычную, что неподалеку
от Знаменской церкви, вижу — стоит мой полузнакомец
не в рясе, а в ливрее с позументами и говорит обычные
для его сана слова:
— Проходите, граждане. Все места заняты...
А какой-то субъект, иначе не скажешь, сунул,
кажется, рублевку, дед его и пропустил. Вот как жизнь
учит...
А теперь другой случай. Пожалуй, самый занимательный.
Произошел он опять в центре, на этот раз неподалеку
от Публички — Публичной библиотеки. Там я
повстречал прелюбопытного человечка: пальто до пят,
на башке соломенная панамка, то ли мясник от Елисеева,
то ли артист. За все годы единственный попался —
не захотел, чтобы я перед ним выкручивался. Я к нему
боком — и он боком, я спиной — и он спиной поворачивается.
Вот черт! Так раскрутился — смотреть про-*
тивно. Вертится на удивление прохожим.
Тут я ему сюрприз и выдал, говорю:
— Думаешь, не вижу, чего у тебя во рту? Плюй,
иначе не поздоровится.
Плюнул, конечно. Слюна как слюна, главное в другом,
в удаче. Шампур из его глотки вылез, я его,
конечно, подобрал, а он все крутится, даже слезы на
лице выступили, а изо рта неизвестно что течет.
— Видали, граждане? — кричу прохожим, которые
собрались. И побежал к постовому. Да разве его найдешь,
когда тебе помощь необходима.
Вернуться на то место, каюсь, не смог. Запах длиннополый
распространял непереносимый.
Дома под шубу залез, чтобы скорее тот случай
забыть. Вспомнил дня через три, когда снова мимо Публички
проходил. И увидел невероятное. Как три дня назад,
длиннополый кручение продолжал. На лице ни носа,
ни других выпуклостей — до чего докрутился. Ни лицо,
ни голова, а тыква. А что особенно удивило — запаха
никакого, куда девался — неизвестно. И прохожие... На
длиннополого ноль внимания: кружишься — и черт с тобой,
своих дел невпроворот. Любопытная особенность:
клейщики афиш, эти сразу сообразили, как в свою пользу
кружителя использовать. Со всех сторон длиннополого
афишами облепили, про кубанских казаков,
про хор Пятницкого. Прямо скажем, интерес невелик,
а новая тумба в городе появилась. Как видите, от моего
открытия хоть небольшая, а хозяйственная польза...
Шли недели, может быть, месяцы, когда уже упоминавшаяся
Фохт меня чуть вопросом не озадачила,
спрашивает:
— Зачем ты иной раз задом наперед прогуливаешься?
— Так лучше, бабуся. Польза от подобного гуляния
неимоверная.— Кое-что старухе рассказал и название
сообщил:
колоборот
. Ничего бабуся Фохт не ответила.
Только гляжу, пошла тощим местом вперед. А за бабусей
и другие, и другие. Не все, конечно...
И стал мой секрет общеизвестным, или-общедоступным.
Интерес для каждого значительный, и благодарности
не требуется, разве комплексный обед в районной
столовой: суп горох, на второе — треска по-пролетарски,
значит с горчичкой, на третье — компот из сухофруктов.
А сверх того — ни копейки, ни полкопейки.
Можете слову открывателя раз и навсегда поверить.
С данным сообщением, считаем, покончено. Остается
не менее занимательное. Предупреждаю, к предыдущему
никакого отношения. Разговор пойдет про ту часть
человеческого тела, которая одних украшает, других,
вроде меня, безусловно уродует, разговор пойдет про
усы. Вспоминаются симпатичные усики той брюнетки
с Литейного или седые у неоправданно названного
священнослужителем. Ясно вижу курчавые, рыжие
у длинноволосого — то ли мясники, то ли лицедея, из
какого театра неизвестно... Разговор пойдет о других
усах, совсем о других... Я бы так выразился: об усах
самых что ни есть правительственных.
По несомненному распоряжению, кого неизвестно,
милицейские работники принялись, правду сказать,
очень вежливо тревожить граждан, носивших чуть
пониже носа, в некотором смысле, украшение. Этих
граждан, жителей нашего города, направляли в пикет
или отделение, ведя примерно такое собеседование:
— Вам, гражданин хороший, носить усы не положено...
Вам ходить с усами некрасиво. Сбрить придется,
и немедленно...
Или другой разговор:
— Что у вас, товарищ, за усы: смотреть невозможно.
То ли дело у товарища Буденного или у того, который
повыше. Придется данным вопросом подзаняться. В противном
отношении штраф или посерьезнее. Записываю.
Кто следующий?
Об усах разговор велся повсеместно, кто сбривает,
другие, наоборот, из желания понравиться отпускают,
прямо сказать, усищи.
Велись разговоры среди ребят, даже девчат, как я
сужу, особо важные: запомнилось одно предложение
самое дельное.
— Вот если бы наиболее в стране главный ничем
другим, только своими усами, и занимался, и его сподвижники,
разумеется. Пусть бы усы их (особенно главного
для всего человечества) в час по аршину, не задерживаясь,
увеличивались. Он их стрижет, а они растут.
Вот он и остальные ничем другим, только усами бы и занимались.
Ни на что другое время бы не оставалось.
Дело бы куда лучше пошло...
Думается, никаких добавлений не требуется. И так
все ясно, и для меня, и каждому.
Ленинград — Всеволожск
Период оттепели
СЛУЧАЙ В
КРИВОМ ЖЕЛУДКЕ
История, которую я собираюсь рассказать, произошла
с хорошим приятелем лучших друзей моего старогостарого
знакомого. Мало того, произошел тот случай
с моим родным братом.
Он долго спал в тот день, спал по самой обыкновенной
причине: вместо того чтобы прозвонить, будильник,
принадлежавший тому спящему человеку, вдруг переместился
на городскую площадь, где находился ресторанчик
с самым обыкновенным названием:
Кривой же430
лудок
Это название предложили жившие по соседству,
кажется, товароведы. Одно могу сказать, с тех пор
в
Кривом желудке
стали подавать обыкновенных кривых
кур и лишь изредка необыкновенных.
Скорее всего вы не слыхали, что за кривые куры
бродят по некоторым переулкам нашего города. Многие
не слыхали. Однако про кур потом. Только будильник,
переместился в
Кривой желудок
, сразу попросил
подать кривую курицу. Ему, конечно, отказали. Тогда
пришелец принялся звонить, пока не прибежал вполне
обходительный работник пожарного ведомства, спрашивает:
— Чего звонишь?
Этот, то есть сразу притихший будильник весь
затрясся. Откуда ему знать, кто перед ним стоит, да еще
с кривым перевязанным затылком.
Ах да, совсем забыл выполнить обещанное, рассказать
о перевернутых курах. Пожалуй, ничего интересного
про них не скажешь, когда в ресторанчике и
столы, и фужеры, и лафитники, даже передняя часть
буфетчицы — все-все перекручено. Помните, как называется
ресторанчик?
Перекрученные внутренности
.
И опять забыл поделиться: в туалете тех
Перекрученных
внутренностей
висело трюмо, совсем махонькое,
почти незаметное. В нем даже передняя часть
буфетчицы или другая обыкновенная внешность могла
показаться вполне прямой. Как видите, к всеобщей кривизне
многие приспособились, кроме самого главного:
директора коммунального банка, одного там Кривошеина,
нет, другого главного, тоже Кривошеина.
Благодаря своей фамилии другой Кривошеий приказал
все изменить, в первую очередь название, но об этом
в другой раз, а тогда по прошествии некоторого времени
будильнику все же что-то подали, кажется незначительную
пичужку, которая в меню была обозначена цыпленком,
кривым разумеется. Проглотил будильник ту называемую
цыпленком пичужку и стал перемещаться,
конечно в обратном направлении. Металлический объем
с винтами, цепочками, разными там гвоздиками
переполнен, ничего ни стучит, ни цвиркает. Вот будильник,
добравшись до дома, и стал подпрыгивать, каждый
раз дергая ручку дверного колокольчика. Тогда тот,
крепко спавший, перевернулся на другой бок, громко
сказав:
— Порви кривой полотенец.— И побежал.
Про дальнейшее рассказывать неинтересно. А забавляет
меня то, что происходило до перемещения
будильника на опрокинутую площадь. Как же так? Ему
предложили ничтожного цыпленка, после чего этот всеми
установленный распорядитель минутных и часовых
стрелок, металлический предмет, был просто обязан
подождать, пока желтый шарик начнет Господом Богом
предписанное превращение. В конце концов шарик непременно
бы оказался многоцветной кривой округлостью.
Нет, все это, попросту сказать, необъяснимо. Да и
многое другое. Я, простите, понять отказываюсь. Почему
у того же будильника — вик да стинь? А у меня —
ногти и уши. Почему у меня то да се? А у него информация,
в крайнем случае — персифлексия.
Так я, понимаете ли, и живу: задаю вопросы, рассказываю
самому себе истории.
ПРИТЧА О НЕДОСТОЙНОМ СОСЕДЕ
Он имел толстый живот, носил широкие штаны и
убивал попадавшихся на пути собак, иной раз кошек.
Ранней весной он сменил штаны на узкие-узкие и
стал убивать главным образом котят.
А когда одним сияющим утром надел брюки-шаровары,
стал протыкать красивеньких детей, иной раз
обыкновенными ножницами, в другие, чаще дождливые,
дни —^тупыми ржавыми иголками.
Однажды, довольный самим собой, он вышел на
взморье, снял брючки-клеш, оставил их под вполне
новыми, хотя и успевшими прогнить мостками.
Тогда к нему приблизился немолодой человек, что
было ясно каждому по его рыжей челке и зеленоватому
носу, подошел к соседу и ткнул то ли пальцем, то ли
острием зонта в жирное брюхо того соседа.
Из образовавшегося отверстия поползли тонкие
смрадные кишки. Они ползли до тех пор, пока брюхо не
стало пустым.
Тогда тот, кому оно принадлежало, осел.
Его повезли на дрогах. Маленькая девочка махала
изнуренной, малинового цвета кобыле полосатым платочком.
Тем временем другая девчушка громко шептала:
— Ой-ё, ой-ё!
Кишки с требухой никто не стал есть, ни кошки,
ни собаки, ни вороны, решительно никто.
Нет, все же согласитесь, не бывало окончания мрачнее
и безобразнее, а самого случая красивее, хотелось
бы даже сказать, прекраснее.
ВЕЧНО СТОЯЩЕЕ
Реальное сновидение
Почему, зачем, для чего, главное, где, главное, перед
кем?
Предложенные вопросы к тому, который будет читать;
кому такое несчастье предстоит, ему и отвечу. Собственно,
ответа нет. Такого не жди. Ничего не жди. Иного
разъяснения дать не берусь, не смею...
Теперь про других, у которых глаза не на затылке,
как у всех, а сбоку, где нос. Посмотрите и размыслите,
иначе невозможно, иначе все, что предстоит: шипит,
булькает. И все это наверху, в пространстве, в просторах
черных и бесцветных...
Оно там и шагало, по необъятному, ничего не имея
позади, впереди. В глубинах ни с чем не соизмеримого
тела. Продолжало шагать и шагало...
Уже тогда, потеряв самое необходимое, что глотает,
что поворачивается — шея, плечи и уши. Затем всевозможное
другое: носоглотка и далеко торчащий нос, глазницы
и глаза. Имеются данные, даже гремоновобия.
И все же оно ступало, иначе не могло. Продолжая
крутить руками или другими равнодействующими сочленами.
Вскоре, лет через пятьсот, рук тоже не стало.
Они превратились в щеки. И тут же окаменели.
Зато оставались ноги — два или три упора. Но и они
стали затвердевать.
Сменилось тысячелетие...
И тогда окаменело многое другое — яйцо головы,
горло, шея, наконец окаменело почти все. Что-то оставалось
внутри. После чего окаменело все.
Не осталось и последнего. Самого последнего. Наипоследнейшего,
названного (всюду и везде) движением.
15 Ванна Архимеда
Вперед.
Назад.
Движение вбок.
Не двигалось ничего.
Кроме Ядликов, произносивших на окаменевшем затылке
единственное доступное тем крошкам созвучие:
ЗРЯ
И
ЗРЮ
Пока эти пернатые гномики, карлики, навозные блохи
не разложились. Там, в далеком необъятном просторе,
далеком мужественном мужестве, оставив после себя
тишину.
Та окаменелость, на которой они недавно суетились.
По мировому исчислению лет восемьсот назад, не более
того.
Пролетали из других миров странные плоскости...
...Закладка в соц.сетях
