Жанр: Юмор
Ванна Архимеда (сборник стихов и прозы Обэриутов)
...т мне что-то вслед, но я иду не оглядываясь.
Я выхожу на улицу и иду по солнечной
стороне. Весеннее солнце очень приятно. Я иду пешком,
щурю глаза и курю трубку. На углу Садовой мне попадается
навстречу Сакердон Михайлович. Мы здороваемся,
останавливаемся и долго разговариваем. Мне надоедает
стоять на улице, и я приглашаю Сакердона Михайловича
в подвальчик. Мы пьем водку, закусываем
крутым яйцом с килькой, потом прощаемся, и я иду
дальше один.
Тут я вдруг вспоминаю, что забыл дома выключить
электрическую печку. Мне очень досадно. Я поворачиваюсь
и иду домой. Так хорошо начался день, и вот
уже первая неудача. Мне не следовало выходить на
улицу.
Я прихожу домой, снимаю куртку, вынимаю из жилетного
кармана часы и вешаю их на гвоздик; потом
запираю дверь на ключ и ложусь на кушетку. Буду
лежать и постараюсь заснуть.
С улицы слышен противный крик мальчишек. Я лежу
и выдумываю им казни. Больше всего мне нравится
напустить на них столбняк, чтобы они вдруг перестали
270
двигаться. Родители растаскивают их по домам. Они лежат
в своих кроватках и не могут даже есть, потому
что у них не открываются рты. Их питают искусственно.
Через неделю столбняк проходит, но дети так слабы,
что еще целый месяц должны пролежать в постелях.
Потом они начинают постепенно выздоравливать, но я
напускаю на них второй столбняк, и они все околевают.
Я лежу на кушетке с открытыми глазами и не
могу заснуть. Мне вспоминается старуха с часами,
которую я видел сегодня на дворе, и мне делается приятно,
что на ее часах не было стрелок. А вот на днях
я видел в комиссионном магазине отвратительные кухонные
часы, и стрелки у них были сделаны в виде
ножа и вилки.
Боже мой! ведь я еще не выключил электрической
печки! Я вскакиваю и выключаю ее, потом опять ложусь
на кушетку и стараюсь заснуть. Я закрываю глаза.
Мне не хочется спать. В окно светит весеннее солнце,
прямо на меня. Мне становится жарко. Я встаю
и сажусь в кресло у окна.
Теперь мне хочется спать, но я спать не буду. Я
возьму бумагу и перо и буду писать. Я чувствую
в себе страшную силу. Я все обдумал еще вчера. Это
будет рассказ о чудотворце, который живет в наше
время и не творит чудес. Он знает, что он чудотворец
и может сотворить любое чудо, но он этого не делает.
Его выселяют из квартиры, он знает, что стоит ему
только махнуть пальцем, и квартира останется за ним,
но он не делает этого, он покорно съезжает с квартир^!
и живет за городом в сарае. Он может этот сарай превратить
в прекрасный кирпичный дом, но он не делает этого,
он продолжает жить в сарае и в конце концов умирает,
не сделав за свою жизнь ни одного чуда.
Я сижу и от радости потираю руки. Сакердон Михайлович
лопнет от зависти. Он думает, что я уже не
способен написать гениальную вещь. Скорее, скорее за
работу! Долой всякий сон и лень! Я буду писать восемнадцать
часов подряд!
От нетерпения я весь дрожу. Я не могу сообразить,
что мне делать: мне нужно было взять перо и бумагу,
а я хватал разные предметы, совсем не те, которые мне
были нужны. Я бегал по комнате: от окна к столу, от
стола к печке, от печки опять к столу, потом к дивану
и опять к окну. Я задыхался от пламени, которое
пылало в моей груди. Сейчас только пять часов. Впереди
весь день, и вечер, и вся ночь.
Я стою посередине комнаты. О чем же я думаю?
Ведь уже двадцать минут шестого. Надо писать. Я придвигаю
к окну столик и сажусь за него. Передо мной
клетчатая бумага, в руке перо.
Мое сердце еще слишком бьется, и рука дрожит.
Я жду, чтобы немножко успокоиться. Я кладу перо
и набиваю трубку. Солнце светит мне прямо в глаза,
я жмурюсь и трубку закуриваю.
Вот мимо окна пролетает ворона. Я смотрю из окна
на улицу и вижу, как по панели идет человек на
механической ноге. Он громко стучит своей ногой и палкой.
— Тюк,— говорю я сам себе, продолжая смотреть
в окно.
Солнце прячется за трубу противостоящего дома.
Тень от трубы бежит по крыше, перелетает улицу
и ложится мне на лицо. Надо воспользоваться этой
тенью и написать несколько слов о чудотворце. Я хватаю
перо и пишу:
Чудотворец был высокого роста
.
Больше я ничего написать не могу. Я сижу до тех
пор, пока не начинаю чувствовать голод. Тогда я встаю
и иду к шкапику, где хранится у меня провизия.
Я шарю там, но ничего не нахожу. Кусок сахара,
и больше ничего.
В дверь кто-то стучит.
— Кто там?
Мне никто не отвечает. Я открываю дверь и вижу
перед собой старуху, которая утром стояла на дворе
с часами. Я очень удивлен и ничего не могу сказать.
— Вот я и пришла,— говорит старуха и входит
в мою комнату.
Я стою у двери и не знаю, что мне делать: выгнать
старуху или, наоборот, предложить ей сесть? Но старуха
сама идет к моему креслу возле окна и садится
в него.
— Закрой дверь и запри ее на ключ,— говорит мне
старуха.
Я закрываю и запираю дверь.
— Встань на колени,— говорит старуха.
И я становлюсь на колени.
Но тут я начинаю понимать всю нелепость своего
положения. Зачем я стою на коленях перед какой-то
старухой? Да и почему эта старуха находится в моей
комнате и сидит в моем любимом кресле? Почему я не
выгнал эту старуху?
— Послушайте-ка,— говорю я,— какое право имеете
вы распоряжаться в моей комнате, да еще командовать
мною? Я вовсе не хочу стоять на коленях.
— И не надо,— говорит старуха,— теперь ты должен
лечь на живот и уткнуться лицом в пол.
Я тотчас исполнил приказание.
Я вижу перед собой правильно начерченные квадраты.
Боль в плече и правом бедре заставляет меня
изменить положение. Я лежал ничком, теперь я с большим
трудом поднимаюсь на колени. Все члены мои
затекли и плохо сгибаются. Я оглядываюсь и вижу себя
в своей комнате, стоящего на коленях посередине пола.
Сознание и память медленно возвращаются ко мне. Я
еще раз оглядываю комнату и вижу, что на кресле у окна
будто сидит кто-то. В комнате не очень светло, потому
что сейчас, должно быть, белая ночь. Я пристально
вглядываюсь. Господи! Неужели это старуха все еще
сидит в моем кресле? Я вытягиваю шею и смотрю.
Да, конечно, это сидит старуха, и голову опустила
на грудь. Должно быть, она уснула.
Я поднимаюсь и, прихрамывая, подхожу к ней.
Голова старухи опущена на грудь, руки висят по бокам
кресла. Мне хочется схватить эту старуху и вытолкать
ее за дверь.
— Послушайте,— говорю я,— вы находитесь в моей
комнате. Мне надо работать. Я прошу вас уйти.
Старуха не движется. Я нагибаюсь и заглядываю
старухе в лицо. Рот у нее приоткрыт и изо рта торчит
соскочившая вставная челюсть. И вдруг мне делается
все ясно: старуха умерла.
Меня охватывает страшное чувство досады. Зачем
она умерла в моей комнате? Я терпеть не могу покойников.
А теперь возись с этой падалью, иди разговаривать
с дворником и управдомом, объясняй им, почему
эта старуха оказалась у меня. Я с ненавистью
посмотрел на старуху. А может быть, она и не умерла?
Я щупаю ее лоб. Лоб холодный. Р"ка тоже. Ну что мне
делать?
Я закуриваю трубку и сажусь на кушетку. Безумная
злость поднимается во мне.
— Вот сволочь! — говорю я вслух.
Мертвая старуха как мешок сидит в моем кресле.
Зубы торчат у нее изо рта. Она похожа на мертвую
лошадь.
— Противная картина,— говорю я, но закрыть старуху
газетой не могу, потому что мало ли что может
случиться под газетой.
За стеной слышно движение: это встает мой сосед,
паровозный машинист. Еще того не хватало, чтобы он
пронюхал, что у меня в комнате сидит мертвая старуха!
Я прислушиваюсь к шагам соседа. Чего он медлит? Уже
половина шестого! Ему давно пора уходить. Боже мой!
Он собирается пить чай! Я слышу, как за стенкой шумит
примус. Ах, поскорее ушел бы этот проклятый
машинист!
Я забираюсь на кушетку с ногами и лежу. Проходит
восемь минут, но чай у соседа еще не готов
и примус шумит. Я закрываю глаза и дремлю.
Мне снится, что сосед ушел и я, вместе с ним, выхожу
на лестницу и захлопываю за собой дверь с французским
замком. Ключа у меня нет, и я не могу попасть
обратно в квартиру. Надо звонить и будить остальных
жильцов, а это уж совсем плохо. Я стою на площадке
лестницы и думаю, что мне делать, и вдруг вижу, что
у меня нет рук. Я наклоняю голову, чтобы лучше
рассмотреть, есть ли у меня руки, и вижу, что с одной
стороны у меня вместо руки торчит столовый ножик, а с
другой стороны — вилка.
— Вот,— говорю я Сакердону Михайловичу, который
сидит почему-то тут же на складном стуле.—
Вот видите,— говорю я ему,— какие у меня руки?
А Сакердон Михайлович сидит молча, и я вижу,
что это не настоящий Сакердон Михайлович, а глиняный.
Тут я просыпаюсь и сразу же понимаю, что лежу
у себя в комнате на кушетке, а у окна, в кресле,
сидит мертвая старуха.
Я быстро поворачиваю к ней голову. Старухи в кресле
нет. Я смотрю на пустое кресло, и дикая радость
наполняет меня. Значит, это все был сон. Но только где
же он начался? Входила ли старуха вчера в мою комнату?
Может быть, это тоже был сон? Я вернулся вчера
домой, потому что забыл выключить электрическую
печку. Но, может быть, и это был сон? Во всяком случае,
как хорошо, что у меня в комнате нет мертвой
старухи и, значит, не надо идти к управдому и возиться
с покойником!
Однако сколько же времени я спал? Я посмотрел на
часы: половина десятого, должно быть утра.
Господи! Чего только не приснится во сне!
Я спустил ноги с кушетки, собираясь встать, и вдруг
увидел мертвую старуху, лежащую на полу за столом,
возле кресла. Она лежала лицом вверх, и вставная челюсть,
выскочив изо рта, впилась одним зубом старухе
в ноздрю. Руки подвернулись под туловище, и их не
было видно, а из-под задравшейся юбки торчали костлявые
ноги в белых, грязных шерстяных чулках.
— Сволочь! — крикнул я и, подбежав к старухе,
ударил ее сапогом по подбородку.
Вставная челюсть отлетела в угол. Я хотел ударить
старуху еще раз, но побоялся, чтобы на теле не остались
знаки, а то еще потом решат, что это я убил ее.
Я отошел от старухи, сел на кушетку и закурил
трубку. Так прошло минут двадцать. Теперь мне стало
ясно, что все равно дело передадут в уголовный розыск
и следственная бестолочь обвинит меня в убийстве. Положение
выходит серьезное, а тут еще этот удар сапогом.
Я подошел опять к старухе, наклонился и стал
рассматривать ее лицо. На подбородке было маленькое
темное пятнышко. Нет, придраться нельзя. Мало ли что?
Может быть, старуха еще при жизни стукнулась обо
что-нибудь? Я немного успокаиваюсь и начинаю ходить
по комнате, куря трубку и обдумывая свое положение.
Я хожу по комнате и начинаю чувствовать голод
все сильнее и сильнее. От голода я начинаю даже дрожать.
Я еще раз шарю в шкапике, где хранится у меня
провизия, но ничего не нахожу, кроме куска сахара.
Я вынимаю свой бумажник и считаю деньги. Одиннадцать
рублей. Значит, я могу купить себе ветчинной
колбасы и хлеб и еще останется на табак.
Я поправляю сбившийся за ночь галстук, беру часы,
надеваю куртку, выхожу в коридор, тщательно запираю
дверь своей комнаты, кладу ключ себе в карман и выхожу
на улицу. Надо раньше всего поесть, тогда мысли
будут яснее и тогда я предприму что-нибудь с этой падалью.
По дороге в магазин мне приходит в голову: не
зайти ли мне к Сакердону Михайловичу и не рассказать
ли ему все, может быть вместе мы скорее при275
думаем, что делать. Но я тут же отклоняю эту мысль,
потому что некоторые вещи надо делать одному, без свидетелей.
В магазине не было ветчинной колбасы, и я купил
себе полкило сарделек. Табака тоже не, было Из магазина
я пошел в булочную.
В булочной было много народу, и в кассе стояла
длинная очередь. Я сразу нахмурился, но все-таки
в очередь стал. Очередь подвигалась очень медленно,
а потом и вовсе остановилась, потому что у кассы произошел
какой-то скандал.
Я делал вид, что ничего не замечаю, и смотрел
в спину молоденькой дамочки, которая стояла в очереди
передо мной. Дамочка была, видно, очень любопытной:
она вытягивала шейку то вправо, то влево и поминутно
становилась на цыпочки, чтобы лучше разглядеть, что
происходит у кассы. Наконец она повернулась ко мне и
спросила:
— Вы не знаете, что там происходит?
— Простите, не знаю,— сказал я как можно суше.
Дамочка повертелась в разные стороны и наконец
опять обратилась ко мне:
— Вы не могли бы пойти и выяснить, что там
происходит?
— Простите, меня это нисколько не интересует,—
сказал я еще суше.
— Как не интересует? — воскликнула дамочка.—
Ведь вы же сами задерживаетесь из-за этого в очереди!
Я ничего не ответил и только слегка поклонился.
Дамочка внимательно посмотрела на меня,
— Это, конечно, не мужское дело стоять в очередях
за хлебом,— сказала она.— Мне жалко вас, вам приходится
тут стоять. Вы, должно быть, холостой?
— Да, холостой! — ответил я, несколько сбитый
с толку, но по инерции продолжая отвечать довольно
сухо и при этом слегка кланяясь.
Дамочка еще раз осмотрела меня с головы до ног
и вдруг, притронувшись пальцем к моему рукаву, сказала:
— Давайте я куплю, что вам нужно, а вы подождите
меня на улице.
Я совершенно растерялся.
— Благодарю вас,— сказал я.— Это очень мило с вашей
стороны, но, право, я мог бы и сам.
— Нет, нет,— сказала дамочка,— ступайте на улицу.
Что вы собирались купить?
— Видите ли,— сказал я,— я собирался купить полкило
черного хлеба, но только формового, того, который
дешевле. Я его больше люблю.
— Ну, вот и хорошо,— сказала дамочка.— А теперь
идите. Я куплю, а потом рассчитаемся.
И она даже слегка подтолкнула меня под локоть.
Я вышел из булочной и встал у самой двери. Весеннее
солнце светит мне прямо в лицо. Я закуриваю
трубку. Какая милая дамочка! Это теперь так редко.
Я стою, жмурюсь от солнца, курю трубку и думаю
о милой дамочке. Ведь у нее светлые карие глазки.
Просто прелесть какая она хорошенькая!
— Вы курите трубку? — слышу я голос рядом с собой.
Милая дамочка протягивает мне хлеб.
— О, бесконечно вам благодарен,— говорю я, беря
хлеб.
— А вы курите трубку! Это мне страшно нравится,—
говорит милая дамочка.
И между нами происходит следующий разговор:
О н а: Вы, значит, сами ходите за хлебом?
Я: Не только за хлебом; я себе все сам покупаю.
О н а: А где же вы обедаете?
Я: Обыкновенно я сам варю себе обед. А иногда ем
в пивной.
Она: Вы любите пиво?
Я- Нет, я больше люблю водку.
О н а: Я тоже люблю водку.
Я: Вы любите водку? Как это хорошо! Я хотел бы
когда-нибудь с вами вместе выпить.
Она: И я тоже хотела бы выпить с вами водки.
Я: Простите, можно вас спросить об одной вещи?
Она (сильно покраснев): Конечно, спрашивайте.
Я: Хорошо, я спрошу вас. Вы верите в Бога?
Она (удивленно): В Бога? Да, конечно.
Я' А что вы скажете, если нам сейчас купить водку
и пойти ко мне. Я живу тут рядом.
Она (задорно): Ну что ж, я согласна
Я- Тогда идемте.
Мы заходим в магазин, и я покупаю пол-литра водки.
Больше у меня денег нет, какая-то только мелочь. Мы
все время говорим о разных вещах, и вдруг я вспоми277
наю, что у меня в комнате, на полу, лежит мертвая старуха.
Я оглядываюсь на мою новую знакомую: она стоит
у прилавка и рассматривает банки с вареньем. Я осторожно
пробираюсь к двери и выхожу из магазина. Как
раз против магазина останавливается трамвай. Я вскакиваю
в трамвай^ даже не посмотрев на его номер.
На Михайловской улице я вылезаю и иду к Сакердону
Михайловичу. У меня в руках бутылка с водкой, сардельки
и хлеб.
Сакердон Михайлович сам открыл мне двери. Он был
в халате, накинутом на голое тело, в русских сапогах
с отрезанными голенищами и в меховой с наушниками
шапке, но наушники были подняты и завязаны на макушке
бантом.
— Очень рад,— сказал Сакердон Михайлович, увидя
меня.
— Я не оторвал вас от работы? — спросил я.
— Нет, нет,— сказал Сакердон Михайлович.— Я
ничего не делал, а просто сидел на полу.
— Видите ли,— сказал я Сакердону Михайловичу,—
я к вам пришел с водкой и закуской. Если вы ничего
не имеете против, давайте выпьем.
— Очень хорошо,— сказал Сакердон Михайлович.—
Вы входите.
Мы прошли в его комнату. Я откупорил бутылку
с водкой, а Сакердон Михайлович поставил на стол две
рюмки и тарелку с вареным мясом.
— Тут у меня сардельки,— сказал я.— Так как мы
будем их есть: сырыми или будем варить?
— Мы их поставим варить,— сказал Сакердон Михайлович,—
а пока они варятся, мы будем пить водку
под вареное мясо. Оно из супа, превосходное вареное
мясо!
Сакердон Михайлович поставил на керосинку кастрюльку,
и мы сели пить водку.
— Водку пить полезно,— говорил Сакердон Михайлович,
наполняя рюмки.— Мечников писал, что водка
полезнее хлеба, а хлеб — это только солома, которая
гниет в наших желудках.
— Ваше здоровие! — сказал я, чокаясь с Сакердоном
Михайловичем.
Мы выпили и закусили холодным мясом.
— Вкусно,— сказал Сакердон Михайлович. Но в это
мгновение в комнате что-то резко щелкнуло.
— Что это? — спросил я.
Мы сидели молча и прислушивались. Вдруг щелкнуло
еще раз. Сакердон Михайлович вскочил со стула
и, подбежав к окну, сорвал занавеску.
— Что вы делаете? — крикнул я.
. Но Сакердон Михайлович, не отвечая мне, кинулся
к керосинке, схватил занавеской кастрюльку и поставил
ее на пол.
— Черт побери! — сказал Сакердон Михайлович.—
Я забыл в кастрюльку налить воды, а кастрюлька эмалированная,
и теперь эмаль отскочила.
— Все понятно,— сказал я, кивая головой.
Мы опять сели за стол.
— Черт с ними,— сказал Сакердон Михайлович,—
мы будем есть сардельки сырыми.
— Я страшно есть хочу,— сказал я.
— Кушайте,— сказал Сакердон Михайлович, пододвигая
мне сардельки.
— Ведь я последний раз ел вчера, с вами в подвальчике,
и с тех пор ничего еще не ел,— сказал я.
— Да, да, да,— сказал Сакердон Михайлович.
— Я все время писал,— сказал я.
— Черт побери! — утрированно вскричал Сакердон
Михайлович.— Приятно видеть перед собой гения.
— Еще бы! — сказал я.
— Много, поди, наваляли? — спросил Сакердон
Михайлович.
— Да,— сказал я,— исписал пропасть бумаги.
— За гения наших дней,— сказал Сакердон Михайлович,
поднимая рюмку.
Мы выпили, Сакердон Михайлович ел вареное мясо,
а я — сардельки. Съев четыре сардельки, я закурил
т-рубку и сказал:
— Вы знаете, я ведь к вам пришел, спасаясь от преследования.
— Кто же вас преследовал? — спросил Сакердон
Михайлович.
— Дама,— сказал я. Но так как Сакердон Михайлович
ничего меня не спросил, а только молча налил в рюмки
водку, то я продолжал:
— Я с ней познакомился в булочной и сразу влюбился.
— Хороша? — спросил Сакердон Михайлович.
— Да,— сказал я,— в моем вкусе.
Мы выпили, и я продолжал:
— Она согласилась идти ко мне пить водку. Мы зашли
в магазин, но из магазина мне пришлось потихоньку
удрать.
— Не хватило денег? — спросил Сакердон Михайлович.
— Нет, денег хватило в обрез,— сказал я,— но я
вспомнил, что не могу пустить ее в свою комнату.
— Что же, у вас в комнате была другая дама? —
спросил Сакердон Михайлович.
— Да, если хотите, у меня в комнате находится другая
дама,— сказал я, улыбаясь.— Теперь я никого к себе
в комнату не могу пустить.
— Женитесь. Будете приглашать меня к обеду,—
сказал Сакердон Михайлович.
— Нет,— сказал я, фыркая от смеха.— На этой
даме я не женюсь.
— Ну, тогда женитесь на той, которая из булочной,—
сказал Сакердон Михайлович.
— Да что вы все хотите меня женить? — сказал я.
— А что же? — сказал Сакердон Михайлович, наполняя
рюмки.— За ваши успехи!
Мы выпили. Видно, водка начала оказывать на нас
свое действие. Сакердон Михайлович снял свою меховую
с наушниками шапку и швырнул ее на кровать. Я встал
и прошелся по комнате, ощущая уже некоторое головокружение.
— Как вы относитесь к покойникам? — спросил я
Сакердона Михайловича.
— Совершенно отрицательно,— сказал Сакердон
Михайлович.— Я их боюсь.
— Да, я тоже терпеть не могу покойников,— сказал
я.— Подвернись мне покойник, и не будь он мне
родственником, я бы,- должно быть, пнул бы его ногой.
— Не надо лягать мертвецов,— сказал Сакердон
Михайлович.
— А я бы пнул его сапогом прямо в морду,— сказал
я.— Терпеть не могу покойников и детей.
— Да, дети — гадость,— согласился Сакердон Михайлович.
— А что, по-вашему, хуже, покойники или дети? —
спросил я.
— Дети, пожалуй, хуже, они чаще мешают нам.
А покойники все-таки не врываются в нашу жизнь,—
сказал Сакердон Михайлович.
— Врываются! — крикнул я и сейчас же замолчал.
Сакердон Михайлович внимательно посмотрел на
меня.
— Хотите еще водки? — спросил он.
— Нет,— сказал я, но, спохватившись, прибавил. —
Нет, спасибо, я больше не хочу.
Я подошел и сел опять за стол Некоторое время
мы молчим.
— Я хочу спросить вас,— говорю я наконец.— Вы
веруете в Бога?
У Сакердона Михайловича появляется на лбу поперечная
морщина, и он говорит:
— Есть неприличные поступки. Неприлично спросить
у человека пятьдесят рублей в долг, если вы видели,
как он только что положил себе в карман двести. Его
дело: дать вам деньги или отказать, и самый удобный
и приятный способ отказа — это соврать, что денег нет.
Вы же видели, что у того человека деньги есть, и тем
самым лишили его возможности вам просто и приятно
отказать. Вы лишили его права выбора, а это свинство.
Это неприличный и бестактный поступок. И спросить
человека:
Веруете ли вы в Бога?
— тоже поступок бестактный
и неприличный.
— Ну,— сказал я,— тут уж нет ничего общего.
— А я и не сравниваю,— сказал Сакердон Михайлович.
— Ну хорошо, — сказал я,— оставим это. Извините
только меня, что я задал вам такой неприличный и бестактный
вопрос.
— Пожалуйста,— сказал Сакердон Михайлович.—
Ведь я просто отказался отвечать вам.
— Я бы тоже не ответил,— сказал я,— да только
по другой причине.
— По какой же? — вяло спросил Сакердон Михайлович
— Видите ли,— сказал я,— по-моему, нет верующих
или неверующих людей. Есть только желающие верить
и желающие не верить.
— Значит, те, что желают не верить, уже во что-то
верят? — сказал Сакердон Михайлович.— А те, что желают
верить, уже заранее не верят ни во что?
— Может быть, и так,— сказал я — Не знаю.
— А верят или не верят во что? в Бога? — спросил
Сакердон Михайлович.
— Нет,— сказал я,— в бессмертие.
— Тогда почему же вы спросили меня, верую ли я
в Бога?
— Да просто потому, что спросить:
Верите ли вы
в бессмертие?
— звучит как-то глупо,— сказал я Сакердону
Михайловичу и встал.
— Вы что, уходите? — спросил меня Сакердон
Михайлович.
— Да,— сказал я,— мне пора.
— А что же водка? — сказал Сакердон Михайлович.—
Ведь и осталось-то всего по рюмке.
— Ну, давайте допьем,— сказал я.
Мы допили водку и закусили остатками вареного
мяса.
— А теперь я должен идти,— сказал я.
— До свидания,— сказал Сакердон Михайлович,
провожая меня через кухню на лестницу.— Спасибо
за угощение.
— Спасибо вам,— сказал я,— до свидания.
И я ушел.
Оставшись один, Сакердон Михайлович убрал со стола,
закинул на шкап пустую водочную бутылку, надел
опять на голову свою меховую с наушниками шапку
и сел под окном на пол. Руки Сакердон Михайлович
заложил за спину, и их -не было видно. А из-под
задравшегося халата торчали голые костлявые ноги,
обутые в русские сапоги с отрезанными голенищами.
Я шел по Невскому, погруженный в свои мысли.
Мне надо сейчас же пройти к управдому и рассказать
ему все. А разделавшись со старухой, я буду целые
дни стоять около булочной, пока не встречу ту
милую дамочку. Ведь я остался ей должен за хлеб
48 коп. У меня есть прекрасный предлог ее разыскивать.
Выпитая водка продолжала еще действовать,
и казалось, что все складывается очень хорошо и
просто.
На Фонтанке я подошел к ларьку и на оставшуюся
мелочь выпил большую кружку хлебного кваса. Квас
был плохой и кислый, и я пошел дальше с мерзким вкусом
во рту.
На углу Литейной какой-то пьяный, пошатнувшись,
толкнул меня. Хорошо, что у меня нет револьвера: я
убил бы его тут же на месте.
До самого дома я шел, должно быть, с искаженным
от злости лицом. Во всяком случае, почти все встречные
оборачивались на меня.
Я вошел в домовую контору. На столе сидела низкорослая,
грязная, курносая, кривая и белобрысая девка
и, глядясь в ручное зеркальце, мазала себе помадой
губы.
— А где же управдом? — спросил я.
Девка молчала, продолжая мазать губы.
— Где управдом? — повторил я резким голосом.
— Завтра будет, не сегодня,— отвечала грязная,
курносая, кривая и белобрысая девка.
Я выш
...Закладка в соц.сетях
