Жанр: Юмор
Ванна Архимеда (сборник стихов и прозы Обэриутов)
...огу. Я
сел на скамейке, взял в руки свою правую ногу и подтянул
ее к лицу. Мне удалось поцеловать большой палец
на ноге. Я был счастлив. Я понял счастье других людей.
Все преклонялись передо мной! И не только люди,
даже звери, даже разные букашки ползали передо мной
и виляли своими хвостами. А кошки! Те просто души
во мне не чаяли и, каким-то образом сцепившись лапами
друг с другом, бежали передо мной, когда я шел по
лестнице.
В то время я был действительно очень мудр и все
понимал. Не было такой вещи, перед которой я встал
бы в тупик. Одна минута напряжения моего чудовищного
ума, и самый сложный вопрос разрешался наипростейшим
образом. Меня даже водили в Институт
Мозга и показывали ученым профессорам. Те электричеством
измеряли мой ум и просто опупели.
Мы
никогда ничего подобного не видали
,— сказали
они.
Я был женат, но редко видел свою жену. Она боялась
меня: колоссальность моего ума подавляла ее. Она не
жила, а трепетала, и, если я смотрел на нее, она начинала
икать. Мы долго жили с ней вместе, но потом она,
кажется, куда-то исчезла, точно не помню.
Память — это вообще явление странное. Как трудно
бывает что-нибудь запомнить и как легко забыть! А то
и так бывает: запомнишь одно, а вспомнишь совсем
другое. Или: запомнишь что-нибудь с трудом, но очень
крепко, а потом ничего вспомнить не сможешь. Так
тоже бывает. Я бы всем советовал поработать над своей
памятью.
Я был всегда справедлив и зря никою не бил, потому
что когда кого-нибудь бьешь, то всегда шалеешь, и тут
можно переборщить. Детей, например, никогда не надо
бить ножом или вообще чем-нибудь железным, а женщин,
наоборот, не следует бить ногой. Животные — те,
говорят, выносливы. Но я производил в этом направлении
опыты и знаю, что это не всегда так.
256
Благодаря своей гибкости я мог делать то, чего никто
не мог сделать. Так, например, мне удалось достать
рукой из очень извилистой фановой трубы заскочившую
туда случайно серьгу моего брата. Я мог, например,
спрятаться в сравнительно небольшую корзинку и закрыть
за собой крышку.
Да, конечно, я был феноменален!
Мой брат был полная моя противоположность: вопервых,
он был выше ростом, а во-вторых, глупее. Мы
с ним никогда не дружили. Хотя, впрочем, дружили,
и даже очень. Я тут чего-то напутал: мы именно с ним
не дружили, а всегда были в ссоре. А поссорились мы
с ним так. Я стоял около магазина: там выдавали сахар,
и я стоял в очереди и старался не слушать, чего говорят
кругом. У меня немножечко болел зуб, и настроение
было неважное. На улице было очень холодно, потому
что все стояли в ватных шубах и все-таки мерзли. Я
тоже стоял в ватной шубе, но сам не очень мерз, а мерзли
мои руки, потому что то и дело приходилось вынимать
их из карманов и поправлять чемодан, который я держал,
зажав ногами, чтобы он не пропал. Вдруг меня
ударил кто-то по спине. Я пришел в неописуемое
негодование и с быстротой молнии стал обдумывать,
как наказать обидчика. В это время меня ударили по
спине вторично. Я весь насторожился, но решил голову
назад не поворачивать и сделать вид, будто я ничего не
заметил. Я только на всякий случай взял чемодан в руку.
Прошло минут семь, и меня в третий раз ударили по
спине. Тут я повернулся и увидел перед собой высокого
пожилого человека в довольно поношенной, но все еще
хорошей ватной шубе.
— Что вам от меня нужно? — спросил я его строгим
и даже слегка металлическим голосом.
— А ты чего не оборачиваешься, когда тебя окликают?
— сказал он.
Я задумался над содержанием его слов, когда он
опять открыл рот и сказал:
— Да ты что? Не узнаешь, что ли, меня? Ведь я твой
брат.
Я опять задумался над его словами, а он снова открыл
рот и сказал:
— Послушай-ка, брат. У меня не хватает на сахар
четырех рублей, а из очереди уходить обидно. Одолжи-ка
мне пятерку, а мы с тобой потом рассчитаемся.
9 Ванна Архимеда
Я стал раздумывать о том, почему брату не хватает
четырех рублей, но он схватил меня за рукав и сказал:
— Ну так как же, одолжишь ты своему брату
немного денег? — И с этими словами он сам расстегнул
мне мою ватную шубу, залез ко мне во внутренний карман
и достал мой кошелек.
— Вот,— сказал он,— я, брат, возьму у тебя взаймы
некоторую сумму, а кошелек, вот смотри, я кладу тебе
обратно в пальто.— И он сунул кошелек в наружный
карман моей шубы.
Я был, конечно, удивлен, так неожиданно встретив
своего брата. Некоторое время я помолчал, а потом
спросил его:
— А где же ты был до сих пор?
— Там,— ответил мне брат и махнул куда-то рукой.
Я задумался: где это
там
, но брат подтолкнул
меня в бок и сказал:
— Смотри: в магазин начали пускать.
До дверей магазина мы шли вместе, но в магазине
я оказался один, без брата. Я на минутку выскочил из
очереди и выглянул через дверь на улицу. Но брата
нигде не было.
Когда я хотел опять занять в очереди свое место,
меня туда не пустили и даже постепенно вытолкали
на улицу. Я, сдерживая гнев на плохие порядки, отправился
домой. Дома я обнаружил, что брат взял из моего
кошелька все деньги. Тут я страшно рассердился на
брата, и с тех пор мы с ним никогда больше не мирились,
ф
Я жил один и пускал к себе только тех, кто приходил
ко мне за советом. Но таких было много, и выходило так,
что я ни днем ни ночью не знал покоя. Иногда я уставал
до такой степени, что ложился на пол и отдыхал. Я
лежал на полу до тех пор, пока мне не делалось холодно,
тогда я вскакивал и начинал бегать по комнате, чтобы
согреться. Потом я опять садился на скамейку и давал
советы всем нуждающимся.
Они входили ко мне друг за другом, иногда даже
не открывая дверей. Мне было весело смотреть на их
мучительные лица. Я говорил с ними, а сам едва сдерживал
смех.
Один раз я не выдержал и рассмеялся. Они с ужасом
кинулись бежать — кто в дверь, кто в окно, а кто и
прямо сквозь стену.
Оставшись один, я встал во весь свой могучий рост,
открыл рот и сказал:
— Прин тим прам.
Но тут во мне что-то хрустнуло, и с тех пор можете
считать, что меня больше нет.
(1936-1938}
ЛЕКЦИЯ
Пушков сказал:
— Женщина — это станок любви.
И тут же получил по морде.
— За что? — спросил Пушков.
Но, не получив ответа на свой вопрос, продолжал:
— Я думаю так: к женщине надо подкатываться
снизу. Женщины это любят и только делают вид, что они
этого не любят
Тут Пушкова опять стукнули по морде.
— Да что же это такое, товарищи! Я тогда и говорить
не буду,— сказал Пушков.
Но, подождав с четверть минуты, продолжал:
— Женщина устроена так, что она вся мягкая и
влажная.
Тут Пушкова опять стукнули по морде Пушков
попробовал сделать вид, что он этого не заметил, и
продолжал:
— Если женщину понюхать...
Но тут Пушкова так сильно трахнули по морде, что
он схватился за щеку и сказал:
— Товарищи, в таких условиях совершенно невозможно
провести лекцию. Если это будет еще повторяться,
я замолчу.
Пушков подождал четверть минуты и продолжал:
— На чем мы остановились? Ах да! Так вот. Женщина
любит смотреть на себя. Она садится перед зеркалом
совершенно голая. .
На этом слове Пушков опять получил по морде.
— Голая,— повторил Пушков.
Трах! — отвесили ему по морде.
— Голая! — крикнул Пушков.
Трах! — получил он по морде.
9* 259
— Голая! Женщина голая! Голая баба! — кричал
Пушков.
Трах! Трах! Трах! — получил Пушков по морде.
— Голая баба с ковшом в руках! — кричал Пушков.
Трах! Трах! — сыпались на Пушкова удары.
— Бабий хвост! — кричал Пушков, увертываясь от
ударов.— Голая монашка!
Но тут Пушкова ударили с такой силой, что он
потерял сознание и как подкошенный рухнул на пол.
12 августа 1940
УПАДАНИЕ
Два человека упало с крыши. Они оба упали с крыши
пятиэтажного дома, новостройки. Кажется, школы. Они
съехали по крыше в сидячем положении до самой
кромки и тут начали падать.
Их падение раньше всех заметила Ида Марковна.
Она стояла у окна в противоположном доме и сморкалась
в стакан. И вдруг она увидела, что кто-то с крыши
противоположного дома начинает падать. Вглядевшись,
Ида Марковна увидела, что это начинают падать сразу
целых двое. Совершенно растерявшись, Ида Марковна
содрала с себя рубашку и начала этой рубашкой скорее
протирать запотевшее оконное стекло, чтобы лучше
разглядеть, кто там падает с крыши Однако сообразив,
что, пожалуй, падающие могут, со своей стороны, увидеть
ее голой и невесть чего про нее подумать, Ида
Марковна отскочила от окна и спряталась за плетеный
треножник, на котором когда-то стоял горшок с цветком.
В это время падающих с крыши увидела другая
особа, живущая в том же доме, что и Ида Марковна, но
только двумя этажами ниже. Особу эту тоже звали Ида
Марковна. Она, как раз в это время, сидела с ногами на
подоконнике и пришивала к своей туфле пуговку.
Взглянув в окно, она увидела падающих с крыши. Ида
Марковна взвизгнула и, вскочив с подоконника, начала
спешно открывать окно, чтобы лучше увидеть, как
падающие с крыши ударятся об землю Но окно не открывалось.
Ида Марковна вспомнила, что она забила
окно снизу гвоздем, и кинулась к печке, в которой
она хранила инструменты: четыре молотка, долото и
клещи.
Схватив клещи, Ида Марковна опять подбежала к
окну и выдернула гвоздь. Теперь окно легко распахнулось.
Ида Марковна высунулась из окна и увидела, как
падающие с крыши со свистом подлетали к земле.
На улице уже собралась небольшая толпа. Уже раздавались
свистки, и к месту ожидаемого происшествия
не спеша подходил маленького роста милиционер.
Носатый дворник суетился, расталкивая людей и поясняя,
что падающие с крыши могут вдарить собравшихся
по головам.
К этому времени уже обе Иды Марковны, одна
в платье, а другая голая, высунувшись в окно, визжали
и били ногами
И вот наконец, расставив руки и выпучив глаза,
падающие с крыши ударились об землю.
Так и мы иногда, упадая с высот достигнутых,
ударяемся об унылую клеть нашей будущности.
7 сентября 1940
ВЛАСТЬ
Фаол сказал:
Мы грешим и творим добро вслепую.
Один стряпчий ехал на велосипеде и вдруг, доехав до
Казанского собора, исчез. Знает ли он, что дано было
сотворить ему: добро или зло? Или такой случай: один
артист купил себе шубу и якобы сотворил добро той
старушке, которая, нуждаясь, продала эту шубу, но зато
другой старушке, а именно своей матери, которая жила
у артиста и обыкновенно спала в прихожей, где артист
вешал свою новую шубу, он сотворил, по всей видимости,
зло, ибо от новой шубы столь невыносимо пахло каким-то
формалином и нафталином, что старушка, мать
того артиста, однажды не смогла проснуться и умерла.
Или еще так: один графолог надрызгался водкой и
натворил такое, что тут, пожалуй, и сам полковник
Дибич не разобрал бы, что хорошо, а что плохо. Грех от
добра отличить очень трудно
.
Мышин, задумавшись над словами Фаола, упал со
стула.
— Хо-хо,— сказал он, лежа на полу,— че-че.
Фаол продолжал:
Возьмем любовь. Будто хорошо,
а будто и плохо. С одной стороны, сказано: возлюби,
а с другой стороны, сказано: не балуй. Может, лучше
вовсе не возлюбить? А сказано: возлюби. А возлюбишь
— набалуешь. Что делать? Может, возлюбить, да
не так? Тогда зачем же у всех народов одним и тем же
словом изображается возлюбить — и так, и не так? Вот
один артист любил свою мать и одну молоденькую
полненькую девицу. И любил он их разными способами.
Он отдавал девице большую часть своего заработка.
Мать частенько голодала, а девица пила и ела за троих.
Мать артиста жила в прихожей на полу, а девица имела
в своем распоряжении две хорошие комнаты. У девицы
было четыре пальто, а у матери одно. И вот артист
взял у своей матери это одно пальто и перешил из него
девице юбку. Наконец, с девицей артист баловался, а со
своей матерью не баловался и любил ее чистой любовью.
Но смерти матери артист побаивался, а смерти девицы
артист не побаивался. И когда умерла мать, артист
плакал, а когда девица вывалилась из окна и тоже
умерла, артист не плакал и завел себе другую девицу.
Выходит, что мать ценится, как уника, вроде редкой
марки, которую нельзя заменить другой
.
— Шо-шо, — сказал Мышин, лежа на полу,— хо-хо.
Фаол продолжал:
И это называется чистая любовь!
Добро ли такая любовь? А если нет, то как же возлюбить?
Одна мать любила своего ребенка. Этому ребенку
было два с половиной года. Мать носила его в сад и
сажала на песочек. Туда же приносили своих детей
и другие матери. Иногда на песочке накапливалось до
сорока маленьких детей. И вот однажды в этот сад
ворвалась бешеная собака, кинулась прямо к детям и
начала их кусать. Матери с воплями кинулись к своим
детям, в том числе и наша мать. Она, жертвуя собой,
подскочила к собаке и вырвала у нее из пасти, как ей
казалось, своего ребенка. Но, вырвав ребенка, она увидела,
что это не ее ребенок, и мать кинула его обратно
собаке, чтобы схватить и спасти от смерти лежащего
тут же рядом своего ребенка. Кто ответит мне: согрешила
ли она или сотворила добро?
— Сю-сю,— сказал Мышин, ворочаясь на полу.
Фаол продолжал:
Грешит ли камень? Грешит ли
дерево? Грешит ли зверь? Или грешит только один
человек?
— Млям-млям,— сказал Мышин, прислушиваясь к
словам Фаола,— шуп-шуп.
Фаол продолжал:
Если грешит только один человек,
то, значит, все грехи мира находятся в самом человеке.
Грех не входит в человека, а только выходит из него.
Подобно пище: человек съедает хорошее, а выбрасывает
из себя нехорошее. В мире нет ничего нехорошего,
только то, что прошло сквозь человека, может стать
нехорошим
.
— Умняф,— сказал Мышин, стараясь приподняться
с пола.
Фаол продолжал:
Вот я говорил о любви, я говорил
о тех состояниях наших, которые называются одним
словом любовь
. Ошибка ли это языка или все эти
состояния едины? Любовь матери к ребенку, любовь
сына к матери и любовь мужчины к женщине — быть
может, все это одна любовь?
— Определенно,— сказал Мышин, кивая головой.
Фаол сказал:
Да, я думаю, что сущность любви не
меняется от того, кто кого любит. Каждому человеку
отпущена известная величина любви. И каждый человек
ищет, куда бы ее приложить, не скидывая своих фузеляжек.
Раскрытие тайн перестановок и мелких свойств
нашей души, подобной мешку опилок...
— Хветь! — крикнул Мышин, вскакивая с пола.—
Сгинь!
И Фаол рассыпался, как плохой сахар.
29 сентября 1940
ПОБЕДА МЫШИНА
Мышину сказали:
— Эй, Мышин, вставай!
Мышин сказал:
— Не встану.— И продолжал лежать на полу.
Тогда к Мышину подошел Калугин и сказал:
— Если ты, Мышин, не встанешь, я тебя заставлю
встать.
— Нет,— сказал Мышин, продолжая лежать на
полу.
К Мышину подошла Селизнева и сказала:
— Вы, Мышин, вечно валяетесь на полу в коридоре
и мешаете нам ходить взад и вперед.
— Мешал и буду мешать,— сказал Мышин.
— Ну, знаете,— сказал Коршунов, но его перебил
Калугин и сказал: *
— Да чего тут долго разговаривать! Звоните в милицию.
Позвонили в милицию и вызвали милиционера.
Через полчаса пришел милиционер с дворником.
— Чего у вас тут? — спросил милиционер.
— Полюбуйтесь,— сказал Коршунов, но его перебил
Калугин и сказал.
— Вот. Этот гражданин все время лежит тут на полу
и мешает нам ходить по коридору. Мы его и так и этак...
Но тут Калугина перебила Селизнева и сказала:
— Мы его просили уйти, а он не уходит
— Да,— сказал Коршунов.
Милиционер подошел к Мышину.
— Вы, гражданин, зачем тут лежите? — спросил
милиционер.
— Отдыхаю,— сказал Мышин.
— Здесь, гражданин, отдыхать не годится,— сказал
милиционер.— Вы где, гражданин, живете?
— Тут,— сказал Мышин.
— Где ваша комната? — спросил милиционер.
— Он прописан в нашей квартире, а комнаты не
имеет,-т- сказал Калугин.
— Обождите, гражданин,— сказал милиционер,— я
сейчас с ним поговорю. Гражданин, где вы спите?
— Тут,— сказал Мышин.
— Позвольте,— сказал Коршунов, но его перебил
Калугин и сказал—
Он даже кровати не имеет и валяется прямо на
голом полу.
— Они давно на него жалуются,— сказал дворник.
— Совершенно невозможно ходить по коридору,—
сказала Селизнева,— я не могу вечно шагать через мужчину.
А он нарочно ноги вытянет, да еще руки вытянет,
да еще на спину ляжет и глядит. Я с работы усталая
прихожу, мне отдых нужен.
— Присовокупляю,— сказал Коршунов, но его перебил
Калугин и сказал:
— Он и ночью тут лежит. Об него в темноте все
спотыкаются. Я через него одеяло свое разорвал.
Селизнева сказала.
— У него вечно из кармана какие-то гвозди вываливаются.
Невозможно по коридору босой ходить, того
и гляди ногу напорешь.
— Они давеча хотели его керосином поджечь,—
сказал дворник.
— Мы его керосином облили,— сказал Коршунов, но
его перебил Калугин и сказал:
— Мы его только для страха керосином облили, а
поджечь и не собирались.
— Да я бы и не позволила в своем присутствии
живого человека сжечь,— сказала Селизнева.
— А почему этот гражданин в коридоре лежит? —
спросил вдруг милиционер.
— Здрасте пожалуйста! — сказал Коршунов, но Калугин
его перебил и сказал1
— А потому, что у него нет другой жилплощади:
вот в этой комнате я живу, в этой вон она, в этой вот он,
а уж Мышин тут, в коридоре, живет.
— Это не годится,— сказал милиционер.— Надо,
чтобы все на своей жилплощади лежали.
— А у него нет другой жилплощади, как в коридоре,—
сказал Калугин.
— Вот именно,— сказал Коршунов.
— Вот он вечно тут и лежит,— сказала Селизнева.
— Это не годится,— сказал милиционер и ушел
вместе с дворником.
Коршунов подскочил к Мышину.
— Что? — закричал он.— Как вам это по вкусу
пришлось?
— Подождите,— сказал Калугин. И, подойдя к
Мышину, сказал: — Слышал, чего говорил милиционер?
Вставай с полу!
— Не встану,— сказал Мышин, продолжая лежать
на полу.
— Он теперь нарочно и дальше будет вечно тут
лежать,— сказала Селизнева.
— Определенно,— сказал с раздражением Калугин.
И Коршунов сказал.
— Я в этом не сомневаюсь Parfaitement! '
8 ноября 1940
Превосходно! (фр.)
ПОМЕХА
Пронин сказал:
— У вас очень красивые чулки.
Ирина Мазер сказала:
— Вам нравятся мои чулки?
Пронин сказал:
— О да. Очень.— И схватился за них рукой.
Ирина сказала:
— А почему вам нравятся мои чулки?
Пронин сказал:
— Они очень гладкие.
Ирина подняла свою юбку и сказала:
— А видите, какие они высокие?
Пронин сказал:
— Ой, да, да.
Ирина сказала:
— Но вот тут они уже кончаются. Тут уже идет
голая нога.
— Ой, какая нога! — сказал Пронин.
— У меня очень толстые ноги,— сказала Ирина.—
А в бедрах я очень широкая.
— Покажите,— сказал Пронин.
— Нельзя,— сказала Ирина,— я без панталон.
Пронин опустился перед ней на колени.
Ирина сказала:
— Зачем вы встали на колени?
Пронин поцеловал ее ногу чуть повыше чулка и сказал:
— Вот зачем.
Ирина сказала:
— Зачем вы поднимаете мою юбку еще выше? Я же
вам сказала, что я без панталон.
Но Пронин все-таки поднял ее юбку и сказал:
— Ничего, ничего.
— То есть как это так, ничего? — сказала Ирина.
Но тут в двери кто-то постучал. Ирина быстро одернула
свою юбку, а Пронин встал с пола и подошел
к окну.
— Кто там? — спросила Ирина через двери.
— Откройте дверь,— сказал резкий голос.
Ирина открыла дверь, и в комнату вошел человек
в черном пальто и в высоких сапогах. За ним вошли двое
военных, низших чинов, с винтовками в руках, и за ними
вошел дворник. Низшие чины встали около двери, а
человек в черном пальто подошел к Ирине Мазер и
сказал:
— Ваша фамилия?
— Мазер,— сказала Ирина.
— Ваша фамилия? — спросил человек я черном
пальто, обращаясь к Пронину.
Пронин сказал:
— Моя фамилия Пронин.
— У вас оружие есть? — спросил человек в черном
пальто.
— Нет,— сказал Пронин.
— Сядьте сюда,— сказал человек в черном пальто,
указывая Пронину на стул.
Пронин сел.
— А вы,— сказал человек в черном пальто, обращаясь
к Ирине,— наденьте ваше пальто. Вам придется
с нами проехать.
— Зачем? — спросила Ирина.
Человек в черном пальто не ответил.
— Мне нужно переодеться,— сказала Ирина.
— Нет,— сказал человек в черном пальто.
— Но мне нужно еще кое-что на себя надеть,—
сказала Ирина.
— Нет,— сказал человек в черном пальто.
Ирина молча надела свою шубку.
— Прощайте,— сказала она Пронину.
— Разговоры запрещены,— сказал человек в черном
пальто.
— А мне тоже ехать с вами? — спросил Пронин.
— Да,— сказал человек в черном пальто.— Одевайтесь.
Пронин встал, снял с вешалки свое пальто и шляпу,
оделся и сказал:
— Ну, я готов.
— Идемте,— сказал человек в черном пальто.
Низшие чины и дворник застучали подметками.
Все вышли в коридор.
Человек в черном пальто запер дверь Ирининой
комнаты и запечатал ее двумя бурыми печатями.
— Даешь на улицу,— сказал он.
И все вышли из квартиры, громко хлопнув наружной
дверью.
СИМФОНИЯ № 2
Антон Михайлович плюнул, сказал
эх
, опять плюнул,
опять сказал
эх
, опять плюнул, опять сказал
эх
и ушел. И бог с ним. Расскажу лучше про Илью
Павловича.
Илья Павлович родился в 1893 году, в Константинополе.
Еще маленьким мальчиком его перевезли в Петербург,
и тут он окончил немецкую школу на Кирочной
улице. Потом он служил в каком-то магазине, потом
еще чего-то делал, а в начале революции эмигрировал
за границу. Ну и бог с ним. Я лучше расскажу про
Анну Игнатьевну.
Но про Анну Игнатьевну рассказать не так-то просто.
Во-первых, я о ней ничего не знаю, а во-вторых,
я сейчас упал со стула и забыл, о чем собирался рассказывать.
Я лучше расскажу о себе.
Я высокого роста, неглупый, одеваюсь изящно и со
вкусом, не пью, на скачки не хожу, но к дамам тянусь.
И дамы не избегают меня. Даже любят, когда я с ними
гуляю. Серафима Измаиловна неоднократно приглашала
меня к себе, и Зинаида Яковлевна тоже говорила,
что она всегда рада меня видеть. Но вот с Мариной
Петровной у меня вышел забавный случай, о котором
я и хочу рассказать. Случай вполне обыкновенный, но
все же забавный, ибо Марина Петровна благодаря мне
совершенно облысела, как ладонь. Случилось это так:
пришел я однажды к Марине Петровне, а она трах! —
и облысела. Вот и всё.
9—10 июня 1941
РЕАБИЛИТАЦИЯ
Не хвастаясь, могу сказать, что, когда Володя ударил
меня по уху и плюнул мне в лоб, я так его хватил,
что он этого не забудет. Уже потом я бил его примусом,
а утюгом я бил его вечером. Так что умер он совсем не
сразу. Это не доказательство, что ногу я отрезал ему -еще
днем. Тогда он был еще жив А Андрюшу я убил просто
по инерции, и в этом я себя не могу обвинить
Зачем Андрюша с Елизаветой Антоновной попались мне
под руку? Им было не к чему выскакивать из-за двери.
Меня обвиняют в кровожадности, говорят, я пил
кровь, но это неверно: я подлизывал кровяные лужи
и пятна — это естественная потребность человека уничтожить
следы своего, хотя бы и пустяшного, преступления.
А также я не насиловал Елизавету Антоновну.
Во-первых, она уже не была девушкой, а во-вторых,
я имел дело с трупом, и ей жаловаться не приходится.
Что из того, что она вот-вот должна была родить?
Я и вытащил ребенка. А то, что он вообще не жилец был
на этом свете, в этом уж не моя вина. Но я оторвал
ему голову, причиной тому была его тонкая шея. Он был
создан не для жизни сей. Это верно, что я сапогом размазал
по полу их собачку. Но это уж цинизм — обвинять
меня в убийстве собаки, когда тут рядом, можно сказать,
уничтожены три человеческие жизни. Ребенка я не считаю.
Ну хорошо: во всем этом (я могу согласиться)
можно усмотреть некоторую жестокость с моей стороны.
Но считать преступлением то, что я сел и испражнился
на свои жертвы,— это уже, извините, абсурд. Испражняться
— потребность естественная, а следовательно,
и отнюдь не преступная. Таким образом, я
понимаю опасения моего защитника, но все же надеюсь
на полное оправдание.
СТАРУХА
Повесть
...И между ними происходит
следующий разговор.
Гамсун
На дворе стоит старуха и держит в руках стенные
часы. Я прохожу мимо старухи, останавливаюсь
и спрашиваю ее:
Который час?
— Посмотрите,— говорит мне старуха.
Я смотрю и вижу, что на часах нет стрелок.
— Тут нет стрелок,— говорю я.
Старуха смотрит на циферблат и говорит мне;
— Сейчас без четверти три.
— Ах так. Большое спасибо,— говорю я и ухожу.
Старуха кричи
...Закладка в соц.сетях
