Жанр: Юмор
Ванна Архимеда (сборник стихов и прозы Обэриутов)
...ред вами.
Вы узнаете черты лица их, физиономию, привычки. Вам кажется,
что вы тотчас узнали бы их, если бы они могли явиться перед вами.
И сколько бы десятков лет и даже столетий ни прошло от сочинения
этой книги, все же описания ее останутся прекрасными, потому
что они сделаны верно с природой.
Итак, начинаю рассказ мой, который потечет, как спокойный ручеек
в берегах, усеянных серебристыми маргаритками и голубыми
незабудками.
Утром, перечитывая главы и материалы, Свистонов
убедился, что в романе нет садов. Никаких садов. Ни
новых, ни старых. Ни рабочих, ни городских. Но роман
не может существовать без зелени, как не может существовать
и город.
Свистонов вышел на работу — тем более что и день
был подходящий. Он прошел мимо памятника Петра
Великого, но обернулся на пение: к памятнику, идя от
Сенатской площади, приближался седобородый человек
в длиннополом позеленевшем пальто, остановился перед
памятником, погрозил Петру кулаком и сказал:
Мы вам хлеба,—
А вы нам париков.
От тебя все погромы.
Затем, опустив голову, побрел дальше.
Свистонов остановился и записал, затем вошел в Сад
Трудящихся. Он купил папирос и шоколаду у инвалида,
закурил и стал внимательно осматривать состояние и
местоположение сада:
Что отвлечь от него? Бюсты ли
в мундирах, взять ли сидящих на барьере фонтанного
бассейна, показать ли Адмиралтейство с гигантскими
фигурами?.. Народ ли, толпящийся, и вращающийся, и
ухаживающий?..
Свистонов прислонился к стволу дерева.
127
Три часа ночи Бар Свистонов сел у самого оркестра.
Свистонов принялся работать над встречей Психачева
с грузином. Свистонов воспользовался разрешением,
данным Психачевым среди холмов, и не изменил и не заменил
его фамилии
Свистонов выводил:
Психачев познакомился с Чавчавадзе в баре На эстраде играло
трио виолончель — старик в бархатной куртке, скрипка — русский
в сером костюме и гетрах, пианино — еврей-заика
Не искушай
меня без нужды
,— ныли звуки
Из-за столика поднялся старик Повелительный жест рукой —
молчи
,— обращенный к молодому собутыльнику в кожаных черных
перчатках, в косоворотке Шляпа собутыльника лежала на мраморной
доске
Затем, слушая тоскливый романс прикрыл старик глаза рукой и
заптакал
Чавчавадзе ел цыпленка
— В нем душа Дон Жуана,— обратился Психачев к угощавшему
грузину,— несчастный старик
— Предока/ки судьбу моей матушки,— протянул Чавчавадзе
пожелтевший листок Психачеву,— ты выпил и закусил
Снова дома Свеча догорала, фитиль лег набок, и пламя
касалось розетки
Свистонов вынул железнодорожную свечу и вставил
ее в подсвечник Закурил, подумал и склонился над вынутым
листом бумаги
Окончив гадание, Психачев подошел к столику старика
— Ужасна ваша участь,— сказал он старику на ухо
По вечерам Психачев подрабатывал в трактирах в качестве гра
фолога Но сейчас он подошел, движимый состраданием Но по при
вычке речевой аппарат добавил
Не дадите ли ваш почерк'
— Володя, ты' — вскричал Экеспар, настигая Психачева — Что
ты тут делаешь'
Психачев замялся
— А мне говорил^ что ты стал ленинградским Калиостро1
— А ты' Где ты пропадал'
— И, дорогой друг, где только я не был, создал даже
— За пятнадцать лет ты изменится, дорогой друг
— Да и ты не похорошел
Милиционер весело отдал честь Психачеву, Психачев поздоро
вался с ним за руку
— Это волшебный милиционер,— сказал Психачев,— если б ты
знал, какие чудеса он мне рассказывал про яблони'
Так шли Экеспар и Психачев в белую ночь
Пейзаж, пейзаж скорее1
— подумал Свистонов.
Дорога постепенно озарялась солнцем Пустой Летний сад шелестел
В отдалении видна была Нева
Навстречу Экеспару и Психачеву шел фининспектор
В это время писатель Вистонов, одержимый мыслью, что литература
— загробное существование, высматривал утренние пейзажи,
чтобы перенести их в свой роман
Уже были описаны отдельные части города, когда он встретился
у мечети с Психачевым и Экеспаром
— Э, дорогой друг, доброго утра,— протянул руку Вистонов,—
живем'
— Живем'
Этим надо закончить главу,— подумал Свистонов
— В следующей главе придется развернуть себя,
передать токсовские холмы, увод Куку, знакомство с
Психачевым
Тесто вполне поднялось — площадь романа,
пейзажи и линии были ясны.
Свистонов зевнул и отложил самопишущее перо.
Слои пыли уже успели улечься на книгах после недавней
перестановки, и рассыпчатые жучки и мокренькие
букашки грызли, точили, просверливали книги. Вперебой
с часами тикали жучки. Под аккомпанемент жучков
Свистонов выпрямился, творческий порыв его иссяк.
Чем бы заняться?
— подумал он — и решил пройтись
Он шел по улице, утомленный работой, с пустым
мозгом, с выветрившейся душой.
Роман был окончен Автору не хотелось больше притрагиваться
к нему Но произведение его преследовало.
Свистонову начинало казаться, что он находится в своем
романе Вот он встречается с Кукуреку на какой-то
странной улице, и Кукуреку ему кричит-
Куку, Свистонов,
Куку' Вы сами Куку, Свистонов
, и вдруг выскакивает
из-за Куку Психачев и начинает в пустынном
месте чародействовать.
Вот я сейчас,— говорит он,—
покажу, как заключают пакты с дьяволом. Но ради бога,
не говорите об этом Машеньке. Что? вы талантливы?
Вы гениальны? Вы покажете меня всем во всем моем
злом могуществе?
И начинает Психачев произносить
слова-
Сарабанда, пуханда, расмеранда
. — и видит
Свистонов, что он рассказывает Машеньке под зеленой
березкой про ее папашу.
Так, так,— говорит он,— Машенька.
Ваш папаша совсем не возвышенный человек, а
некая презренная и презираемая личность. Он совсем не
настоящий мистик, а черт знает что. И не видит он ничего
дальше своего носа. А насчет очков, в которые можно
видеть невидимый мир, то знаете, это того-с... таких
5 Ванна Архимеда
очков у него никогда не существовало. Так что и потерять
он их не мог. Врет он, что ему подарил их один
немецкий профессор. Врет он, что он видел в них, как
его предки обедают
. А Машеньке будто и не четырнадцать
лет, а восемнадцать. А вот и Паша, и милиционер,
и глухонемая идут к нему навстречу гуськом.
Свистонов вышел.
— Тим-там... Эх, шарабан мой, ти-та, та-ти-та, и
разошлись, как в море корабли.
Домовые фонари освещали углы строений и ворота,
звуки песен и гитар уходили в переулки и снова возвращались
на набережную и таяли между звездами и их
отражениями.
Днем сверху город производил впечатление игрушечного,
деревья казались не выросшими, а расставленными,
дома не построенными, а поставленными. Люди
и трамваи — заводными.
Ночью курил Свистонов над опрокинувшимися освещенными
домами на набережной Фонтанки. Длинная
чугунная решетка перил качалась в воде, освещенные
невидимой луной облака плыли.
Одиночество и скука изображались на лице Свистонова.
Огни в воде, пленявшие его в детстве, сейчас
не могли развлечь его.
Он чувствовал, как вокруг него с каждым днем все
редеет. Им описанные места превращались для него в
пустыри, люди, с которыми он был знаком, теряли для
него всякий интерес.
Каждый его герой тянул за собой целые разряды
людей, каждое описание становилось как бы идеей целого
ряда местностей.
Чем больше он раздумывал над вышедшим из печати
романом, тем большая разряженность, тем большая
пустота образовывались вокруг него.
Наконец он почувствовал, что он окончательно заперт
в своем романе.
Где бы Свистонов ни появлялся, всюду он видел своих
героев. У них были другие фамилии, другие тела, другие
волосы, другие манеры, но он сейчас же узнавал их.
Таким образом, Свистонов целиком перешел в свое
произведение.
iiiiwuui _^
ЗДБОЛОЦКИЙ
БИТВА СЛОНОВ
Воин слова, по ночам
петь пора твоим мечам!
На бессильные фигурки существительных
кидаются лошади прилагательных,
косматые всадники
преследуют конницу глаголов,
и снаряды междометий
рвутся над головами, как сигнальные ракеты.
Битва слов! Значений бой!
В башне Синтаксис — разбой.
Европа Сознания
в пожаре восстания.
Невзирая на пушки врагов,
стреляющие разбитыми буквами,
боевые Слоны Подсознания
вылезают и топчутся,
словно исполинские малютки.
Но вот, с рождения не евши,
они бросаются в таинственные бреши
и с человечьими фигурками в зубах
счастливо поднимаются на задние ноги.
Слоны Подсознания!
Боевые животные преисподней!
Они стоят, приветствуя веселым воем
все, все, что добыто разбоем.
Маленькие глазки Слонов
наполнены смехом и радостью.
Сколько игрушек! Сколько хлопушек!
Пушки замолкли, крови покушав.
Синтаксис домики строит не те,
мир в неуклюжей стоит красоте!
Деревьев отброшены старые правила,
на новую землю их битва направила.
Они разговаривают, пишут сочинения,
весь мир неуклюжего полон значения!
Волк вместо разбитой морды
приделал себе человечье лицо,
вытащил флейту, играет без слов
первую песню военных Слонов. *
Поэзия, сраженье проиграв,
стоит в растерзанной короне.
Рушились башен столетних Монбланы,
где цифры сияли, как будто полканы,
где меч силлогизма горел и сверкал,
проверенный чистым рассудком.
И что же? Сражение он проиграл
во славу иным прибауткам.
Поэзия в великой муке
ломает бешеные руки,
клянет весь мир, себя зарезать хочет,
то как безумная хохочет,
то в поле бросится, то вдруг
лежит в пыли, имея много мук.
На самом деле, как могло случиться,
что пала древняя столица?
Весь мир к поэзии привык,
все было так понятно,
в порядке конница стояла,
на пушках цифры малевала, N
и на знаменах слово Ум
кивало всем, как добрый кум.
И вдруг какие-то Слоны,
и все перевернулось!
Поэзия начинает приглядываться,
изучать движение новых фигур,
она начинает понимать красоту неуклюжести,
красоту Слона, выброшенного преисподней
Сраженье кончено. В пыли
цветут растения земли,
и Слон, рассудком приручаем,
ест пироги и запивает чаем!
ТОРЖЕСТВО ЗЕМЛЕДЕЛИЯ
Поэма
Нехороший, но красивый —
это кто глядит на нас?
То мужик неторопливый
сквозь очки уставил глаз.
Белых житниц отделенья
поднимались в отдаленьи,
сквозь окошко хлеб глядел,
в загородке конь сидел.
Тут природа вся валялась
в страшно диком беспорядке:
кой-где дерево шаталось,
там — реки струилась прядка.
Тут стояли две-три хаты
над безумным ручейком.
Идет медведь продолговатый
как-то поздно вечерком.
А над ним, на небе тихом
безобразный и большой
журавель летает, с гиком
потрясая головой.
Из клюва развевался свиток,
где было сказано:
Убыток
дают трехпольные труды
.
Мужик гладил конец бороды.
1. БЕСЕДА О ДУШЕ
Ночь на воздух вылетает,
в школе спят ученики,
вдоль по хижинам сверкают
маленькие ночники.
Крестьяне, храбростью дыша,
собираются в кружок.
Обсуждают — где душа?
Или только порошок
остается после смерти? ,
Или только газ вонючий?
Скворешниц розовые жерди
поднялись над ними тучей.
Крестьяне, мрачны и обуты
в большие валенки судьбы,
сидят. Усы у них раздуты
на верху большой губы.
Также шапки выделялись
в виде толстых колпаков.
Собаки пышные валялись
среди хозяйских сапогов.
Мужик суровый словно туча
держал кувшинчик молока,
сказал:
Природа меня мучит,
превращая в старика.
Когда, паша семейную десятину,
иду, подобен исполину,
гляжу-гляжу, а предо мной
все кто-то движется толпой
.
Да, это правда. Дух животный,—
сказал в ответ ему старик,—
живет меж нами, как бесплотный
жилец развалин дорогих.
Ныне, братцы, вся природа
как развалина какая!
Животных уж не та порода
живет меж нами, но другая.
Ты лжешь, старик,— в ответ ему
сказал стоявший тут солдат,—
таких речей я не пойму,
их только глупый слушать рад.
Поверь, что я во многих битвах
на скакуне носился лих,
но никогда не знал молитвы,
ни страшных ужасов твоих.
Уверяю вас, друзья,
природа ничего не понимает
и ей довериться нельзя!
Кто ее знает? —
сказал пастух, лукаво помолчав.—
С детства я — коров водитель,
* но скажу вам, осерчав:
вся природа есть обитель.
Вы, мужики, живя в миру,
любите свою избу,
я ж природы конуру
вместо дома изберу.
Некоторые движения коровы
для меня ясней, чем ваши,
вы ж, с рожденья нездоровы,
не понимаете простого даже
.
Однако ты профан! —
прервал его другой крестьянин.—
Прости, что я тебя прервал,
но мы с тобой бороться станем.
Скажи по истине, по духу —
живет ли мертвецов душа?
И все замолкли. Лишь старуха
сидела, спицами кружа.
Деревня, хлев напоминая,
вокруг беседы поднималась:
там — угол высился сарая,
тут — чье-то дерево валялось.
Сквозь бревна тучные избенок
мерцали панцири заслонок,
светились печи, как кубы,
с квадратным выступом трубы.
Шесты таинственные зыбок
хрипели, как пустая кость,
младенцы спали без улыбок,
блохами съедены насквозь.
Иной мужик, согнувшись в печке,
свирепо мылся из ведерка,
другой коню чинил уздечки,
а третий кремнем в камень щелкал.
Мужик, иди спать!
—
баба из окна кричала.
И вправду — ночь, как будто мать,
деревню ветерком качала.
Так! — сказал пастух лениво,—
вон — средь кладбища могил
!
их душа плывет красиво,
описать же нету сил.
Петух, сидя на березе,
у/к двенадцать раз пропел.
Свои ножки отморозя,
он вспорхнул и улетел.
А душа пресветлой ручкой
машет нам издалека,
ее тело словно тучка,
платье вроде как река
Своими нежными глазами
все глядит она, глядит,
а тело, съедено червями,
в черном домике лежит.
„Люди! — плачет — Что вы, люди!
Я такая же, как вы,
только меньше стали груди
да венок у головы.
Меня, милую, берите —
скучно мне лежать одной
Хоть со мной поговорите,
поговорите хоть со мной!"
Это бесконечно печально! —
сказал старик, закуривая трубку. -
И я встречал ее случайно —
нашу милую голубку.
Она как столбичек плыла
с могилки прямо на меня
и — верю! — на тот свет звала,
тонкой ручкою маня
Только я вскакал во двор,
она на столбик налетела
и сгинула. Такое дело1
Ах, вот о чем разговор! —
воскликнул радостно солдат.—
Тут суевериям большой простор,
но ты, старик, возьми назад
свои слова. Послушайте, крестьяне,
мое простое объясненье
Вы знаете, я был на поле брани,
носился лих под пули пенье
Теперь же я скажу иначе,
предмета нашего касаясь:
частицы фосфора маячат,
из могилы испаряясь.
Влекомый воздуха теченьем,
столбик фосфора несется
повсюду, но, за исключеньем
того случая, когда о твердое разобьется.
Видите, как все это просто?
Крестьяне сумрачно замолкли,
подбородки стали круче,
скворешниц розовых оглобли
поднялись над ними тучей.
Догорали ночники,
в школе спали ученики.
Одна учительница тихо
смотрела в глубь седых полей,
где ночь плясала, как шутиха,
где мерк неясный Водолей,
где смутные тела животных
сидели, наполняя хлев,
и разговор вели свободный,
душой природы овладев.
2. СТРАДАНИЯ ЖИВОТНЫХ
Смутные тела животных
сидели, наполняя хлев,
и разговор вели свободный,
душой природы овладев.
Ночь на крыше, как шутиха,
пугала взоры богомолов,
и Водолей катился тихо,
лия струю прозрачных олов
на подоконник этот белый.
Животных тесная толпа,
расправив выпуклое тело,
сидела мрачна и тупа.
Едва могу себя понять,—
сказал бык, смотря в окно,—
на мне сознанья есть печать,
но сердцем я старик давно.
Как понять мое сомненье?
Как унять мою тревогу?
Кажется, без потрясенья
день прошел — и слава богу!
Однако тут не все так просто,
на мне печаль — как бы хомут.
На дно коровьего погоста,
как видно, скоро повезут.
О стон гробовый'
Вопль унылый!
Там даже не построены могилы:
корова мертвая наброшена
на кости рваные овечек,
подале, осердясь на коршуна,
собака чей-то труп калечит.
Кой-где копыто, дотлевая,
дает питание растенью,
и череп сорванный седлает
червяк, сопутствуя гниенью.
Частицы шкурки и состав орбиты
тут же все лежат-лежат,
лишь капельки росы налиты
на них сияют и дрожат!
Ответил конь:
Смерти бледная подкова
просвещенным не страшна,
жизни горькая основа
смертным более нужна.
В моем черепе продолговатом
мозг лежит, как длинный студень,
в своем домике покатом
он совсем не жалкий трутень.
Люди! Вы напрасно думаете,
что я мыслить не умею,
если палкой меня дуете,
нацепив шлею на шею.
Мужик, меня ногами обхватив,
скачет, страшно дерясь кнутом,
и я скачу, хоть некрасив,
хватая воздух впалым ртом.
Кругом природа погибает,
мир качается, убог,
цветы, плача, умирают,
сметены ударом ног.
Иной, почувствовав ушиб.
закроет глазки и приляжет,
а на спине моей мужик,
как страшный бог,
руками и ногами машет!
Когда же, в стойло заключен,
стою устал и удручен,
сознанья бледное окно
мне открывается давно
И вот, от боли раскорячен,
я слышу — воют небеса:
то зверь трепещет, предназначен
вращать систему колеса!
Молю — откройте, откройте, друзья,
ужели все люди над нами князья?
Конь стихнул Все окаменело,
охвачено сознаньем грубым.
Животных составное тело
имело сходство с бедным трупом.
Фонарь, наполнен керосином,
качал страдальческим огнем,
таким дрожащим и старинным,
что все сливал с небытием.
Как дети хмурые страданья,
толпой теснилися воспоминанья
в мозгах настойчивых животных.
Казалось — прорван мир двойной
и за обломком тканей плотных
простор открылся голубой.
Вижу я погост унылый,—
сказал бык, сияя взором,—
там на дне сырой могилы
кто-то спит за косогором.
Кто он жалкий, весь в коростах,
полусъеденный, забытый,
житель бедного погоста,
грязным венчиком покрытый?
Вкруг него томятся ночи,
руки бледные закинув,
вкруг нею цветы бормочут
в погребальных паутинах.
Вкруг него, невидны людям,
но нетленны как дубы,
возвышаются умные свидетели его
жизни
Доски Судьбы '
И все читают стройными глазами
домыслы странного трупа,
и мир животный с небесами
тут примирен прекрасно-глупо.
И сотни, сотни лет пройдут,
и внуки наши будут хилы,
но и они покой найдут
на берегах такой могилы
Так человек, отпав от века,
зарытый в новгородский ил,
прекрасный образ человека
в душе природы заронил!
Не в силах верить, все молчали,
конь грезил, выпятив губу,
и ночь плясала, как вначале,
шутихой с крыши на трубу,
и вдруг упала. Грянул свет,
и шар поднялся величавый,
и птицы пели над дубравой —
ночных свидетели бесед.
3. ИЗГНАННИК
Птицы пели над дубравой —
ночных свидетели бесед,—
и Водолей сиял, на травы
лия первоначальный свет,
и над высокою деревней,
еще превратна и темна,
окружена сияньем древним,
вставала русская луна .
Изба стояла словно крепость
внутри разрушенной природы,
открыв хозяину нелепость
труда, колхоза и свободы.
'
Д о с к и С у д ь б ы
— произведение В Хлебникова Могила
поэта в Новгородской губернии (Примеч автора )
В 60 х годах прах Хлебникова перенесен на Новодевичье кладбище
в Москве.— Сост
Кулак был слеп как феодал,
избу владеньем называл,
говорил:
Это моя изба
,
или:
Это моя новая амбарушка
,
а сам, пожалуй, ночь не спал,
но только псов ворчанье слушал.
Монеты с головами королей
храня в тяжелых сундуках,
он был изгнанник средь людей,
и рядом с ним гнездился страх.
И рядом с ним гнездились боги
в своих задумчивых божницах;
лохматы, немощны, двуноги,
в коронах, латах, власяницах,
с большими необыкновенными
бородами
они глядели из-за стекол,
а там кулак, крестясь руками,
поклоны медленные кокал.
Кулак моленью предается,
пес лает, Парка сторожит,
а время кое-как несется
и вниз по берегу бежит.
Природа жалкий сок пускает^
растенья полны тишиной,
лениво злак произрастает —
короткий, немощный, слепой.
Земля, нуждаясь в крепкой соли,
кричит ему:
Кулак, доколе?
Но чем земля ни угрожай —
кулак загубит урожай.
Ему приятно истребленье
того, что будущего знаки.
Итак, предавшись утомленью,
едва стоят, скучая, злаки.
Кулак — владыка батраков —
сидел, богатством возвеличен,
и мир его, эгоцентричен,
был выше многих облаков!
А ночь, руками шевеля,
как ведьма, бегает по крыше,
то ветер пустит на поля,
то притаится и не дышит,
то, ставню выдернув из окон,
кричит:
Вставай, проклятый ворон,
идет над миром ураган,
держи его, хватай руками,
расставляй проволочные загражденья,
иначе вместе с сундуками
умрешь и будешь без движенья!
Сквозь битвы, громы и труды
я вижу ток большой воды —
Днепр виден мне, в бетон зашитый,
огнями залитый Кавказ,
железный конь привозит жито,
чугунный вол привозит квас.
Рычаг плугов и копья борон
вздымают почву сотен лет,
и ты пред нею, старый ворон,
отныне призван на ответ!
Кулак ревет, на лавке сидя,
скребет ногтями толстый бок,
и лает пес, беду предвидя,
перед толпою многих ног
И слышен голос был солдата,
и скрип дверей, и через час
одна фигура, виновата,
уже отъехала от нас.
Изгнанник мира и скупец
сидел и слушал бубенец,
с избою мысленно прощался,
как пьяный на возу качался.
И ночь — строительница дня —
уже решительно и смело
как ведьма с крыши полетела,
телегу в пропасть наклоня.
4. БИТВА С ПРЕДКАМИ
Ночь гремела в бочки, в банки,
в дупла сосен, в дудки бури,
ночь под маской истуканки
выжгла ляписом лазури,
ночь гремела самодуркой,
все к чертям летело, к черту,
волк, ударен штукатуркой,
несся плача, пряча морду.
Вепрь, муха, все собранье
птиц повыдернуто с сосен,
Ах,— кричало,— наказанье,
этот ветер нам несносен!
В это время, грустно воя,
шел медведь, слезой накапав,
он лицо свое больное
нес на вытянутых лапах.
Ночь! — кричал.— Иди ты к шуту,
отвяжись, Веельзевулша!
Ночь кричала:
Буду! Буду!
Ну, и ветер тоже дул же —
так, скажу, проклятый ветер
дул, как будто рвался порох!
Вот каков был русский север,
где деревья без подпорок.
Солдат
Слышу бури страшный шум,
слышу ветра дикий вой,
но привычный знает ум:
тут не черт, не домовой,
тут не демон, не русалка,
не бирюк, не лешачиха,
но простых деревьев свалка.
После бури будет тихо.
Предки
Это вовсе неизвестно,
хотя мысль твоя понятна,
посмотри: под нами бездна,
облаков несутся пятна.
Только ты — дитя рассудка —
от рожденья нездоров,
полагаешь — это шутка
столкновения ветров.
Солдат
Предки страшные, отстаньте!
Вы — проклятые кроты —
землю трогать перестаньте,
открывая ваши рты.
Непонятным наказаньем
вы готовы мне грозить,
объяснитесь на прощанье —
что желаете просить?
Предки
Предки мы, и предки вам,
тем, которым столько дел,
мы столетье пополам
рассекаем и предел
представляем вашим бредням,
предпочтенье даем средним —
тем, которые рожают,
тем, которые поют,
никому не угрожают,
ничего не создают.
Солдат
Предки, как же? Ваша глупость
невозможна! Хуже смерти!
Ваша правда обернулась
в косных неучей усердье!
Ночью, лежа на кровати,
вижу голую жену,
вот она сидит без платья,
поднимаясь в вышину.
Вся пропахла молоком...
Предки, разве правда в этом?
Нет, клянуся молотком,
я желаю быть одетым!
Предки
Ты — дурак, жена — не дура,
но природы лишь сосуд,
велика ее фигура,
два младенца грудь сосут.
Одного под зад ладонью
держит крепко, а другой,
наполняя воздух вонью,
на груди лежит дугой.
Солдат
Хорошо, но как понять —
чем приятна эта мать?
Предки
Объясняем: женщин брюхо,
очень сложное на взгляд,
состоит жилищем духа
девять месяцев подряд
Там младенец в позе Будды
получает форму тела,
голова его раздута,
чтобы мысль в ней кипела,
чтобы пуповины провод,
крепко вставленный в пупок,
словно вытянутый хобот,
не мешал развитью ног.
Солдат
Предки, все это понятно,
но, однако, важно знать —
не пойдем ли мы обратно,
если будем лишь рожать?
Предки
Сволочь, дылда, старый мерин,
недоносок рыжей клячи,
твой рассудок непомерен,
верно, выдуман иначе!
Ветры, бейте в крепкий молот,
сосны, бейте прямо в печень,
чтобы, надвое расколот,
был бродяга изувечен1
Солдат
Прочь! Молчать! Довольно! Или
расстреляю всех на месте!
Мертвецам — лежать в могиле,
марш в могилу и не лезьте!
Пусть попы над вами стонут,
пусть над вами воют черти,
я же, предками не тронут,
буду жить до самой смерти!
В это время дуб, встревожен,
раскололся. В это время
волк пронесся, огорошен,
защищая лапой темя.
Вепрь, муха, целый храмик ч
муравьев, большая выдра —
все летело вверх ногами,
о деревья шкуру выдрав.
Лишь солдат, закрытый шлемом,
застегнув свою шинель,
возвышался словно демон
невоспитанных земель.
И полуночная птица —
обитательница трав —
принесла ему водицы,
ветку дерева сломав.
5. НАЧАЛО НАУКИ
Когда полуночная птица
летала важно между трав,
крестьян задумчивые лица
открылись, бурю испытав.
Над миром горечи и бед
звенел пастушеский кларнет,
и пел петух, и утро было,
и славословил хор коров,
и над дубравой восходило
светило, полное даров.
Слава миру, мир земле,
меч владыкам и богатым!
Утро вынесло в руке
возрожденья красный атом.
Красный атом возрожденья,
жизни огненный фонарь,
на земле его движенье
разливает киноварь.
Встали люди и коровы,
встали кони и волы,
вон — солдат идет, багровый
от сапог до головы.
Посреди большого стада
кто он — демон или бог?
И звезда его крылата
блещет, словно носорог.
Солдат
Коровы, мне приснился сон.
Я спал, овчиною закутан,
и вдруг открылся небосклон
с большим животным институтом.
Там жизнь была всегда здорова,
и посреди большого зданья
стояла стройная корова
в венце неполного сознанья.
Богиня Сыра, Молока,
главой касаясь потолка,
стыдливо кутала сорочку
и груди вкладывала в бочку.
И десять струй с тяжелым треском
стучали в кованый металл,
и, приготовленный к поездкам,
бидон как музыка играл,
и опьяненная корова,
сжимая руки на груди,
стояла так, на все готова,
дабы к сознанию идти.
Коровы
Странно слышать эти речи,
зная мысли человечьи.
Что, однако, было дале?
Как иные поступали?
Солдат
...Закладка в соц.сетях
