Жанр: Юмор
Ванна Архимеда (сборник стихов и прозы Обэриутов)
...• А она стояла, продолжала стоять в недвижимости.
Стоит и теперь — в темноте и тишине. И будет стоять
всегда, наверное вечно, утешая ангелов, раздражая Всевышнего,
АМИНЬ.
Ленинград
1932
ЦАРЬ МАКЕДОН, ИЛИ ФЕНЯ И ЧЕБОЛВЕКИ
Представление для чтения
Стол, на котором довольно большое человеческое изображение. Входят
двое: неказистых, неопрятных, увитых нечесаными прядями. Одетый
в темное стоит, а в более светлом опускается на четвереньки.
Который в темном и стоит. Кто ты есть?
Который в более светлом и на четвереньках.
Я есть собака.
Который в темном и стоит. Ты есть самая
плохая собака. Самая неумытая, неумная, вонючая...
Который в более светлом и на четвереньках
(покорно). Неумытая, вонючая...
Который в темном и стоит. Самая глупая,
паршивая собака. А кто есть я?
Который в более светлом и на четвереньках.
Чеболвек, ты есть чеболвек.
Который в темном и стоит. Слыхали? Вы
слыхали? Он же хотел меня — вот этак. (Изображает
рукой движение змеи.) Чеболвеков не бывает. Ясно?
Говорю как Фипагор. Запомни: не бывает. А я есть челвейк.
Самый красивый челвейк. Весь в одеждах. Вот.
(Показывает.) В усеми прядях. (Тоже показывает.)
И сильнейший. Челвейк добр, добр! Значит, он есть добрейший
и сильнейший. И это про меня. Я самый храбрый,
даже храбрейший, и я тебя — пну.
Который в более светлом и на четвереньках
(покорно). А я лизну.
Который в темном и стоит. А я пну.
Который в более светлом и на четвереньках.
А я лизну.
Который в темном и стоит. Я же тебя пну!
(Неистово.) Пну! Пну! Пну! Я тебя пну! (Замахивается
ногой.)
Который в более светлом и на четвереньках.
Ая тебя фну. (Постепенно вставая.) Хну!
Гзну! (Вставая во весь рост.) И все повыгнузу.
Который в темном, продолжая стоять.
Ой! (Опускается на колени.) Только не выгнузай, ради
бога! (Опускается на четвереньки.) К чему тогда будет
пригоден мой организм?..
Который в более светлом и теперь с т ои
т. Не понимаешь, нет? (Величественно.) Ловить олувей.
Который в темном и теперь на четвереньках.
Пропади твои олуви! (Хнычет.) Все пропадите...
Феня! Фенечка! Спаси хоть ты меня, хоть самую
малость. И пнуть нет сил. Никакой возможности (Мотает
прядями.) Я же самый неумный, самый паршивый,
грязный. Я же есть пес, и всё, и всё...
Который в более светлом и теперь с т ои
т. Конечно. Да-да, паршивый, неумытый, самый дурак.
Который в темном и теперь на четвереньках.
Как ты сказал? Кто я таков? Повтори, нет,
нет, непременно повтори! (Вскакивает.) Я же царь. Царь
Македон! Я есть царь Македон! И все. Тебе ясно, кто я
таков? Тебе ясно, с кем ты говоришь'
15*
Который в более светлом, продолжая
стоять. Боже ты мой! (Хватает себя за грудь, ноги ц
так далее.) Македон?! А я-то и не знал. Эх ты, Македон.
Что же ты наделал...
Который в темном и продолжает
стоять, дирижируя руками (упрямо). Не Македон,
а царь Македон. Царь Македон! И все!
Который в более светлом, продолжая,
как прежде, стоять. Пусть так. Только не выгнузай!
Я же любить желаю, я же тосковать хочу. Без конца
без края. Ваше величество, скажи, ну откуда ты хоть
узнал? Царь Македон, милейший! Ну откуда!
Который в темном, опускаясь на четвереньки.
Видали, ему не ясно! Все не ясно. Видали?
Захочу — отвечу...
Который в более светлом, продолжая
стоять. Захоти, ну захоти, очень тебя прошу, даже
умоляю. Захоти, пожалуйста.
Который в темном, продолжая стоять.
Откуда-откуда? Яснее ясного-: узнал из песен... Стихов
и песен... Теперь понял?
Который в более светлом, продолжая
стоять. Да не совсем... Спеть бы для уяснения.
Ну, царь, ну, Македон — соизволь.
Который в темном, продолжая, как
прежде, стоять. Так и быть — соизволяю.
Оба машут руками и поют:
разык Феня
двазик Феня
на девятый — Каперсоль
пятый Феня
шестой Феня
на десятый — пылесос.
Который в более светлом, продолжая
стоять, приплясывая. Теперь уяснил. Все
как есть. Каждую мелочь, каждую мелочишку!
Который в более темном, продолжая
стоять. И про меня ясно? Допустим, я тебе поверил.
И кто есть ты? Да, да, кто есть ты? Говори, говори!
Который в более светлом, опускаясьна
четвереньки (задумался). Кто же есть я?
Который в более темном, продолжая
стоять. Все известно. И про тебя, и про себя. Я есть
челвейк. А ты, кто ты есть?
Который в более светлом и на четвереньках.
Чеболвек.
Который в более темном, продолжая
стоять. Таких не бывает. Да потому что ты
есть паршивая собака, самая неумная!
Который в более светлом и на четвереньках
(радостно). Значит, я есть собака? Самая,
самая неумная! А еще-то чего сказал?
Который в более темном, опускается
на четвереньки. Сказал
челвейк
, а бывает
еще чевек! А бывает собака. Я есть собака. (Хохочет.)
Я есть собака — самая умная, самая красивая!
Который в более светлом и на четвереньках.
Откуда ты взялся? Это я! Это я! Какая
ты собака? Ты есть Македон! Хау, хау!
Наваливаются друг на друга
и тоже на четвеи
на четверен ьКоторый
в темном
р е н ь к а х. Нет я!
Который в светлом
как. Ты, ты!
Который в темном и на четвереньках.
Какой такой Македон? Я есть собака. Гр-р-р-гра! (Опять
наваливаются.) Ничего я не говорил, ничего не знаю.
Я — собака.
Появляется собака Феня. В рубищах, хороша собой, с ошейником
на шее.
Феня. Я собака Феня. Лау-лау! Гау-гау! Я же — я!
Ни в более светлом, ни в более темном не обращают на нее внимания.
Тогда собака Феня оборачивается к ним спиной.
Который в более светлом. А я тебя лизну,
укушу... и убью.
Который в темном и стоит. Слушать невозможно!..
Конец мне приходит... О Господи!
Который в более светлом (вскакивает, хватает
со стола фигуру). Пришел твой конец, паршивый
пес! (Бросает фигуру в голову того, который в более
светлом.) Бац! (Попадает в голову того, который в более
светлом, но фигура резиновая, надувная — отскакивает.)
Ф е н я. Бау-бау. Вау-вау!
Который в более темном (хнычет). Хотел
меня того! Убить хотел!
Феня. Бр-р-р. Уу-ау-уу-ау!
Который в более светлом и стоит. Сам виноват,
что жив! Что жив! Что жив! Горюшко твое горькое!
Феня. Гр-р-р! Bay! (Неожиданно поворачивается.)
Вы мне окончательно надоели. Долго еще ждать!
Который в более светлом и стоит. Фенюшка-милаша!
Мы ее не узнали. А у нас тут семейный
разговор!
Который в более темном, тоже стоит. Не
узнали Фенюшу... Совсем, совсем не узнали!..
Феня. При чем тут Фенюша! Я пришел вас поприветствовать,
чтобы потом прижать.
Который в более темном, продолжает
стоять. Простите, мадам. Это за что?
Феня. Сами знаете. Меня зовут Фекла Агафоновна.
Я представитель. И молчать, молчать! Я представитель.
Вот кто перед вами.
Который в более светлом, продолжает
стоять. Подумаешь, а перед вами Царь. Царь Македон.
(В сторону.) Убери фигуру, от этой Фени жди чего
хочешь! А почему, простите, у вас на шее ошейник?
Феня. Потому что перед вами главный представитель.
Можем поменяться. Я вам ошейник, а вы главную
улику, которая вон, на полу.
Который в более светлом и стоит. Конечно,
конечно. Только фигурка за директором. А перед
вами собаки, нет, царь Македон и его собака. Самая безобразная,
паршивая...
Который в более темном, продолжая
стоять. Все он! Это не я.
Феня. Что вы мне глупости вкручиваете. То одно,
то другое.
В более светлом. Это не я. Это он! Я собака...
В более темном. Имейте в виду. Я не Македон..,
Феня. А мне безразлично... Спешно иду к директору.
В более светлом. Директора нет. И все.
Феня. Как же так. Если директор, значит, он есть.
В более светлом. Молчи. Пусть ищет.
Феня. Что значит — пусть? Я же представитель.
Вот! (Бросает ошейник.) Вот. (Хватает фигурку, унося.)
Гау-хау!
В светлом. Ого! Узнаю! (Она уже исчезла.) Нам
будет плохо. Очень плохо. Совсем плохо. Ты царь — тебе
еще хуже...
В т е м н о м. Я не царь. Это ты.
В светлом. Ошибочка — я чеболвек. Понятно?
Нас в отлов, каждого туда.
В темном. Только не выгнузай. Ради бога, не выгнузай!
Который в светлом. Ну чего ты бубнишь? Ничего
не понять.
Который в темном. Сам же говорил...
Который в светлом. Погоди... Кажется, идет...
Который в темном. Кто-кто — директор, конечно...
Совсем плохо...
Который в светлом. Кажется, с ней...
Который в темном. С кем это
с ней
?
Который в светлом. Все тебе объясни. Идем...
Который в темном. Куда?
Который в светлом. Ты мне надоел. Под стол.
Попробуем вместиться.
Пробуют С трудом вмещаются.
, Который в светлом. Опустим сковородку.
Который в темном. Какую, зачем?
Который в светлом. Значит, другое... Словом,
занавеску.
Который в темном. Какую занавеску?
Который в светлом. Ладно, скатерку.
Который в темном. Это другое дело. Идут...
уже близко... Значит, нашла... Смотри, остановились.
Чего-то несут. Она — самовар... А он? Конечно, пулемет.
Который в светлом. Это зачем?
Который в темном. Смотри, остановились...
Который в светлом. Споем для смеха.
Который в темном. Зачем им пулемет?
Который в светлом. Сам не знаю...
Который в т ем н о м. То-то...
Поют:
Разик Феня
Двазик Феня
На десятый — каперсоль...
Который в светлом. Идут, идут. Ну, дела...
Опускают скатерку.
Который в темном. Ни звука, ни ползвука и
четверть звука...
Темнота и тишина.
Москва
ВСТРЕЧИ
С Виктором Борисовичем Шкловским
Наши литературные дела почти всегда начинались
телефонными разговорами. Так случилось и на этот раз.
Хармсу позвонили с Лито Института Истории Искусств,
сообщили, что профессура Отделения хочет
встретиться с участниками
Левого фланга
.
Находившиеся в Ленинграде четыре участника
Фланга
были проинформированы. Но как же быть с
пятым участником, призванным в армию, Заболоцким?
Институт пошел Николаю навстречу, дал бумагу, и даже
с необязательной круглой печатью.
Несколько дней спустя все пять сочленов собрались
на Исаакиевской площади, вошли в бывший Зубовский
особняк, нашли нужную им аудиторию...
Мы, конечно, не опоздали, и все же профессура нас
опередила. Не слишком вежливое начало, зато появились
все вместе: в неизменной, странной, золотистой
шапочке и длинном, фантастического покроя сюртуке —
Даниил Хармс; в гимнастерке рядового — Николай Заболоцкий;
в обычных, не слишком новых пиджачных
парах и тройках — Ватинов, Введенский и пишущий эти
строки.
Мы находились в узкой длинной комнате, с длинным
столом — от единственного окна до противоположной
стены. Взявший на себя роль распорядителя Юрий Николаевич
Тынянов попросил вошедших сесть. Так мы
оказались визави Томашевского, Эйхенбаума, Щербы,
Тынянова.
Будущие слушатели с интересом нас разглядывали.
— Почему я не вижу поэта Туфанова? — спросил
Лев Владимирович Щерба.
— Не входит в нынешний состав,— ответил то ли
Введенский, то ли Заболоцкий, главные противники
заумника Туфанова.
— Жаль,— сказал Лев Владимирович,— фонетическое
писание Александра Туфанова лично мне кажется
интересным...
Первым выступил Юрий Николаевич, предложивший
читать, как сидим, один за другим, не ограничивая
авторов количеством стихов.
Тогда кто-то из
Фланга
рассказал о нашей жизнью
проверенной практике. Мы не только регламентировали
количество стихов, но даже заранее их хронометрировали.
В Институте предполагалось прочитать по три стихотворения.
От слушателей зависело, продлить ли чтение
каждого или не продлевать. Наш опыт был единогласно
одобрен.
До начала выступлений вошел последний слушатель
— Виктор Борисович Шкловский и сразу
внес оживление: кому-то что-то шепнул, кто-то засмеялся.
Юрий Николаевич повторил принятые условия.
— Все правильно,— согласился Шкловский.
Чтение началось.
Постоянный именинник Заболоцкий оказался потеснен
Шурой Введенским, единственным, кого просили
читать еще и еще. Да и в последующих критических
высказываниях Шурина фамилия звучала чаще других.
И все же, должен признаться, я не помню, за что хвалили
Введенского, кто и что о нем говорил. Зато, как
оказалось, на всю жизнь я запомнил выступление Виктора
Борисовича. И не только потому, что он единственный
говорил не об отдельных стихах и поэтах, нет, о всей
группе в целом, считая, что ленинградский
Фланг
—*
несомненное явление.
Наших сочленов удивило, даже обрадовало другое:
совпадение мыслей и характеристик Шкловского с тем,
что мы сами про себя думали и говорили.
— Наиболее для меня ценны не отдельные стихотворные
удачи и даже не талант авторов, многих из которых
слышу впервые. Важно то, что прочитанные стихи,
все без исключения, взращены отечественной поэзией.
Так говорил Шкловский, предварив сегодняшние ответы
многочисленным западным славистам, которые
продолжают спрашивать, какая же зарубежная школа,
какие западные авторы влияли на поэтов ленинградского
объединения?
Виктор Борисович отмечал несомненное влияние
русской поэзии XVIII века, поэтов пушкинского круга,
самого Александра Сергеевича, говорил о влиянии братьев
Жемчужниковых и А. К. Толстого, когда они выступали
вместе И конечно же, о продолжении дела кубофутуристов,
в первую очередь Велимира Хлебникова.
— Не только,— раздался чей-то голос.— Самый молодой
из читавших явно тяготеет к футуристу Крученых.
Говоривший, конечно, имел в виду меня. Хотя я активно
не любил, когда подчеркивали мой почти несовершеннолетний
возраст, упоминание прочитанных стихов
позволило и мне вступить в общий разговор. А сказал
я, что Запад на нас все же влиял, не через литературу
— через живопись. В подтверждение этих слов я
назвал своих любимцев: Пауля Клее, Миро, Пабло Пикассо.
И тогда на меня буквально обрушился Введенский:
— Говори о самом себе, а не обобщай, на меня никакая
живопись не влияла и повлиять не может.
Помнится, меня взял под защиту Заболоцкий, сказав,
что на него давно и бесспорно влияла живопись Павла
Филонова.
Завершая наш недлинный разговор, Шкловский
помянул господина Марянетти.
Если бы лидер западных
футуристов снова пожаловал к нам в гости,—
сказал Виктор Борисович,— я не сомневаюсь,
участники Фланга
заняли бы позицию Хлебникова
.
Виктор Борисович был, несомненно, прав, оптимистичное
творчество
Фланга
— явление, безусловно,
русское, только русское. Он это понял, и мы были ему за
это благодарны.
Встреча закончилась, члены содружества вышли из
аудитории, а заседание продолжалось, разговор о нас без
нашего участия.
Мы направились к трамвайной остановке. Кто-то из
нас полушутя поздравил Введенского с большим успехом.
— Иначе и быть не могло,— ответил Александр.
Нашего общего друга нельзя было упрекнуть в излишней
скромности.
Прошло несколько лет. По указанию администрации
приютившего нас Дома печати мы заменили название
группы
Левый фланг
глуповатым словом
обэриуты
,
производным от ОБЭРИУ, что расшифровывалось примерно
так: Объединение реального искусства.
Мы продолжали собираться, но не в комнате Хармса,
как это бывало прежде, а в одной из гостиных Дома
печати. И было нас теперь на трех обэриутов больше.
К нам примкнули кинематографист А. Разумовский,
прозаик Дойвбер Левин, поэт Николай Олейников.
Как-то Введенский нам сообщил, что в ленинградской
Капелле намечен вечер Маяковского с непременным
в те годы диспутом.
— Не мешало бы и нам выступить, не с критикой
прочитанных стихов, а с чтением собственной декларации,—
говорил он.
Идея понравилась. Черновой проект декларации
было предложено подготовить Николаю Заболоцкому,
автору статьи о поэзии ОБЭРИУ, помещенной в журнале
Афиши Дома печати
.
Посетить Маяковского в номере, кажется
Европейской
гостиницы, согласился Даниил Хармс. Владимир
Владимирович принял Хармса доброжелательно, однако
от чтения составленного и всеми подписанного сочинения
отказался.
— Я же услышу вашу декларацию в Капелле, этого
вполне достаточно,— сказал Маяковский.
На следующий день семь обэриутов стояли на эстраде
Капеллы (восьмой — Олейников — по служебно-дипломатическим
соображениям выйти на эстраду отказался).
Произнести декларацию с короткими примерами
обэриутского творчества было поручено Введенскому.
Выйдя на авансцену и объяснив, что мы не самозванцы,
а творческая секция Дома печати, он огласил результат
нашего ^коллективного сочинения, что заняло минут
двадцать. Неизбалованная подобными выступлениями
публика слушала Введенского внимательно. Когда же
Александр замолчал и присоединился к стоявшим на
эстраде обэриутам, раздались отдельные негромкие
хлопки.
За кулисами к нам подошел сопровождавший Маяковского
Виктор Борисович.
— Эх, вы! — сказал он.— Когда мы были в вашем
возрасте, мы такие шурум-бурум устраивали — всем
жарко становилось. Это вам не Институт Истории Искусств.
Словом, надо было иначе...
Как мы ни старались убедить Виктора Борисовича,
что перед нами стояла узкоинформационная задача, он
не сдавался.
По правде говоря, каждый из нас был убежден, что
Шкловский забыл институтскую встречу, а помянул
Институт лишь после того, как мы ему напомнили, что
уже знакомы.
— В вашем возрасте мы жили веселее,— продолжал
Шкловский.— У нас без шурум-бурум не обходилось. Да
и примеры меня не очень удовлетворили, можно было
подобрать поинтереснее, поголосистее.
Конечно, не помнит
,— подумал я и тут же понял,
что ошибся,— память у Шкловского оказалась не хуже
нашей.
— Для таких выступлений,— говорил он,— необходим
плакат. Не верите мне — спросите Владимира Владимировича.
Здесь шапочка была бы уместнее, чем в Институте.
Почему вы не в шапочке? — обратился он к Даниилу.
А Маяковский отнесся к выступлению иначе, сказал,
что объединение его заинтересовало, и тогда же попросил
прислать на адрес
Лефа
статью с обстоятельным
рассказом об ОБЭРИУ и обэриутах.
Статья была написана разъездным корреспондентом
Комсомольской правды
, но в
Лефе
не появилась.
Нашим противником оказался ведавший поэтическим
отделом Осип Брик. Стало ясно, Маяковский смотрит
на поэзию шире. Шире Брика смотрел на нее и Виктор
Борисович.
В заключение хочу рассказать про своего самого
большого друга и одновременно друга Шкловского —
известного кинематографического художника Якова Наумовича
Риваша.
Что связывало этих людей, разных по возрасту (Яша
был моим ровесником), да и по профессиональным интересам?
Очевидно, их знания в гуманитарных вопросах,
и еще — оба зарекомендовали себя блистательными выдумщиками.
Одной из последних Яшиных находок была книга
Время и вещи
, которую он решил создать в самом
конце жизни (Риваш умер в 1973 году). Рассказывала
она о дизайне первой четверти двадцатого века. Пользуясь
кинематографическими и архивными связями, Риваш
подобрал уникальную коллекцию, около шестисот
фотографий. Перед читателем раскрывалась картина
вещественного мира, окружавшего людей разных социальных
слоев России.
Увидав макет будущей книги, прочитав Яшин текст,
Виктор Борисович был буквально потрясен.
— Эта книга,— говорил Шкловский,— неоценима
как помощь художникам, режиссерам, а возможно, и
актерам.
Тогда же он предложил написать к Яшиной книге
предисловие. И написал, как всегда интересно, значительно.
Дело Риваша становилось одновременно делом
Шкловского.
Продолжая триумфальное шествие у редакторов и
специалистов, книга даже сегодня не защищена от неожиданностей.
Примеров немало, вчера их было значительно
больше. Вот один характерный случай из, в общем-то,
недавнего прошлого. Редактор наконец
обретенного издательства, из самых добрых намерений и
сакраментального
как бы чего не вышло
, предложил
замазать белым цветом все лица, которые встречаются
на страницах книги...
Давно нет среди нас ни автора книги, ни автора предисловия.
И все же если написанные строки помогут
появиться на прилавках очень нужной, очень интересной
книге, и не в куцем виде, без двухсот изъятых фотографий,
а в полном объеме, в каком ее впервые увидел
и прочитал Виктор Борисович Шкловский, я бы считал,
что эти воспоминания написать следовало.
С Анной Андреевной Ахматовой
Давние соавторы Игорь Бахтерев и Александр Разумовский
(фамилии по алфавиту), совместно написавшие
несколько пьес, с большой неохотой переместились из
Москвы в Ташкент. Анна Андреевна Ахматова прилетела
в Ташкент из блокадного Ленинграда.
И она, и я — коренные петербуржцы, а познакомились
за несколько тысяч километров от родного города.
И произошло это совсем не в первые месяцы после приезда.
Где мы, временные жители узбекской столицы, чаще
всего виделись? Ну, в продуктовых распределителях, потом
у репродукторов, передававших последние известия,
а литераторы, конечно, на Первомайской улице, где находилось
Узбекское отделение Союза писателей. Встречались
мы необязательно на общих собраниях или лекциях
о положении на фронтах, чаще всего — в писательской
столовке. Месяцами обедали в обширном дворе,
когда же наступали холода — в продолговатом помещении,
вроде застекленной веранды. В этом столовском
зале мне и довелось впервые заговорить с Анной Андреевной.
Поводом стала
затируха
— затертый из муки
суп.
В первые дни узбекской жизни нас кормили — о чудо!
— шашлыками на деревянных палочках-шампурах,
лакомство, поражавшее приезжих не меньше уличных
фонарей или незатемненных окон. Правда, вскоре многое
переменилось. Фонари продолжали сиять, но появились
продовольственные карточки, литеры, лимиты, а
мясо шашлыков сменила малосъедобная требуха пирожков,
жаренных на машинном масле.
Ну а меня и жену продолжала привлекать затируха.
С кротким сожалением Ахматова смотрела на нас, сливавших
в бидон эту клейкую жижу. И надо думать, совсем
удивилась, когда жена попросила подарить недоеденный
Ахматовой суп.
— Зачем вам это? — не удержалась и спросила Анна
Андреевна, протягивая почти полную тарелку затертого
супа.
Пришлось признаться, что объедки мы собираем для
собак, которыми успели обзавестись в Ташкенте. Тогда
Ахматова объявила, что не прочь познакомиться с нашими
подопечными.
Решение Анны Андреевны понять нетрудно, для
этого надо представить человеческие взаимоотношения
тех лет. Они определялись емким понятием братства
людей, связанных общей бедой. Вот почему Анна
Андреевна и оказалась нашей неожиданной гостьей.
Собачьи
разговоры явно не увлекали Анну Андреевну.
Чтобы занять гостью, я предложил что-нибудь
горячительное, которое мы систематически получали
(кажется, по лимиту). Наша гостья категорически
отказалась. Тут мы вспомнили про несколько
бутылок натурального вина, полученных в Комитете
драматургов. Анна Андреевна умеренно заинтересовалась.
Извлеченная из-под кровати, одна из бутылок
оказалась на столе. Она была откупорена, а содержимое
разлито по стаканам (рюмок в доме не
было).
И тут, к великой скорби хозяев и веселому смеху
гостьи, выяснилось: в стаканах не вино, а винный
уксус.
— Лучший уксус в мире! — объявила жена и пред•яожила
пару бутылок Анне Андреевне.
— Что вы! — отказалась она.— И так наша жизнь
несладкая, не хватало еще, чтоб я шествовала по городу
с бутылками уксуса.
Нет -худа без добра, уксус помог нам избавиться от
несомненной отчужденности. И все же вскоре наступила
минута, когда малознакомым людям не о чем говорить.
Не помог и появившийся индийский чай с унылосерыми
бубликами, которые нам время от времени выдавали
вместо белого хлеба. Светский разговор
ни о чем
не получался. Возникали паузы. Во время одной из них,
наиболее мучительной, мне пришло на ум поговорить
про ОБЭРИУ.
О нашей группе Анна Андреевна знала, хотя понятия*
не имела, что я не только один из ее создателей, но писал
и продолжаю писать стихи. Состояло объединение из
девяти человек, главным образом поэтов. В те дни я еще
не знал, что представляю уже не группу, не содружество,
а самого себя, если не считать Разумовского, кинематографиста
и драматурга. Остальных уже не было в живых:
Даниил Хармс, Александр Введенский, Николай
Олейников погибли, незаконно репрессированные. Прозаик
Дойвбер Левин был убит в первые месяцы войны на
Ленинградском фронте. Николай Заболоцкий продолжал
отбывать заключение, а когда после войны вернулся,
по творческим устремлениям оказался совсем
другим (хотя другим он стал давно, еще до ареста,
когда писал
Горийскую симфонию
). Собственной
смертью, от туберкулеза, умерли Константин Вагинов
и Юрий Владимиров, поэт величайшей одарен448
ности. В год смерти ему исполнилось всего двадцать
два.
Анна Андреевна и не слыхала про поэта Юрия Владимирова,
но хорошо знала его мать, Лидию Павловну,
урожденную Брюллову, правнучку прославленного живописца.
Анна Андреевна встречалась с ней, когда та
была секретарем редакции известного журнала
Аполлон
.
В 1908 году родился Юрий, усыновленный крупным
до революции военным Дмитрием Петровичем Владимировым.
О Юриных литературных возможностях можно судить
по детским, не раз издававшимся стихам. Однако
его подлинный талант могли оценить лишь те, кому посчастливилось
читать стихи Владимирова, адресованные
взрослым.
После убийства Кирова среди многих и многих беспричинно
высланных из Ленинграда оказалась и семья
.Владимировых. Им пришлось незамедлительно переселиться
в Ташкент.
Разумовский и я предприняли попытку разыскать
Юриных родителей, с которыми еще до войны неожиданно
оборвалась переписка. Безуспешно. Владимировых
в Ташкенте не оказалось. Погиб и Юрин архив, и все
его стихи, все до единого.
То, что касалось
Левого фланга
, затем переименованного
в ОБЭРИУ, интересовало Ахматову чрезвычайно.
(И это несмотря на ошибочную информацию,
полученную неизвестно от кого: Ахматова полагала,
что поэты ОБЭРИУ не ценят ее творчество, считают
...Закладка в соц.сетях
