Жанр: Юмор
Рассказы
...ли уже до неприличия
замусолены отдыхающими. Людишки, оказавшиеся здесь, походили друг на друга
прямо до абсурда: не то чтобы они были безличны - нет, но все их изгибы и
особенности были странно похожие, во всяком случае одного типа, они даже
слегка ошалели, глядя друг на друга. К осени почему-то потянулось и более
отклоняющееся от нормы; рядом с Наташей снял, например, гнездо лысо-толстый
пожилой человек, который всем говорил, что приехал на юг потому, что
страсть как любит здесь испражняться.
- Оттого, что, во-первых, тут ласковый воздух,- загибал палец он.-
Во-вторых, я люблю быть во время этого, как тюлень, совсем голым, без
единой маечки, а у нас в Питере этого нельзя - простудисся.
Сама Наташа Глухова даже этого типа воспринимала спокойно, без истерики.
Она не то что не любила жизнь - и в себе, и в людях, а просто оказывалось,
что жизнь сама по себе, а она - сама по себе. Она не жила, а просто ходила
по жизни, как ходят по земле, не чувствуя ее. Формально это было
двадцатитрехлетнее существо, с непропорциональным, угловато-большим телом и
лицом, в котором дико сочеталось что-то старушечье и лошадиное. Лучше всего
на свете она выносила работу - спокойную, тихую, как переписка. Немного
мучилась вечером после работы. Так и свой отдых в Крыму она воспринимала
как продолжение работы нудной, скучной, только здесь еще надо было самой
заполнять время.
Поэтому Наташа, несмотря на нежное, пылающее солнце и море, подолгу
растягивала обеды, походы за хлебом: из всех столовых и магазинов выбирала
те, где очередь подлиннее.
"Постою я, постою,- думала она.- Постою".
Иногда, в состоянии особого транса, она у самого прилавка бросала очередь и
становилась снова, в конец.
В очереди было о чем поговорить.
Нравилось ей так же кататься туда-сюда на автобусах. Правда, смотреть в
окна она не особенно любила, а больше смотрела в одну точку, чаще на полу.
Пешком она ходила медленно, покачиваясь.
Зарплатишка у нее была маленькая, шальная, некоторые собачки больше
проедят, но ей хватало; к тому же за четыре сезона в Крыму у нее
выработалась меланхолическая старушечья привычка по мелочам воровать у
отдыхающих. Это немного скрашивало жизнь. Проделывала она это спокойно,
почти не таясь; отдыхающие не думали на нее просто потому, что на нее
нельзя было подумать. У одного старичка стянула даже грязный носовой платок
из-под подушки. "Во время менструации пригодится",- подумала она.
Как ни странно, Наташа Глухова была уже женщина; наверное потому, что это
не составляет большого труда. Но одно дело стать женщиной, другое - держать
около себя мужиков, насчет этого Наташа была совсем вареная.
От нее разбегались по двум причинам. Во-первых, от скуки.
"Полежим мы, полежим,- казалось, говорил весь ее вид.- Полежим".
- Какая-то ты вся неаккуратная,- сокрушался один парень-свистун. Он
почему-то боялся, что она заденет его во время любви своей длинной ногой,
заденет просто так, по неумению располагать своим телом.
Во-вторых, многие чуждались ее хохота.
Надо сказать, что Наташе все-таки немного нравилась половая жизнь,
поэтому-то она не всегда просто "шагала" по ней, как "шагала" по жизни, а
относилась к сексу с небольшим пристрастием. Выражением этого пристрастия и
был чудной, подпрыгивающий, точно уходящий ввысь, в никуда, хохот, который
часто разбирал ее как раз в тот момент, когда она ложилась на спину и
задирала ноги.
Один мужик от испуга прямо сбег с нее, в кусты и домой, через поле.
Некоторые и сами принимались хохотать. Так что половая жизнь Наташи
Глуховой была никудышной. Но это не мешало ей здесь, в Крыму, почти всегда
понапрасну - под вечер выходить на аллеи любви. Сядет и сидит на скамеечке.
"Половлю я, половлю,- думала она.- Половлю".
Ее - по какому-то затылочному чувству - обходили стороной. А она все сидела
и сидела, утомленно позевывая. Ветер ласкал ее волосы.
Этот год, наверное, был последним в жизни Глуховой на берегу моря; она
просто решила в следующий раз поглядеть другие места.
И все проходило как-то нарочито запутанно; сначала, правда, было, как
всегда, весело-пусто и скучно совсем одной. Но потом вдруг примкнулась к
жирной, почти сорокалетней бабе Екатерине с двумя детьми, въехавшей в
соседнюю комнату. Эта Екатерина оказалась такой блудницей, что темы для
разговоров хватило на весь дом.
- Рожу бы ей дегтем вымазать,- от злобы и зависти причитали все: старухи и
молодухи.
Но Наташа Глухова к ней привязалась. Как раз в это время тот самый мужик,
который ездил на юг испражняться, впал в какое-то жизнерадостное оцепенение
и перед каждым заходом в уборную на радостях страшно напивался и,
запершись, по часу орал там песни. Это внесло какой-то ненужный,
суетливо-мистический оттенок в жизнь Глуховой. Катерина ее полюбила: она не
замечала выкинутости Наташи, была довольна, что та ее не осуждает, не может
конкурировать с ней, и водила с собой. Наташа с удовольствием прогуливалась
с Катериной за хлебом, на базар, в магазин. Часто провожала на полюбовные
случки то к одному мужику, то к другому. Провожала почти до самого места и,
отойдя немного в сторону, терпеливо и покойно, положив руки на задницу,
прогуливалась взад и вперед вокруг кустов. А иногда просто ложилась
где-нибудь в стороне поспать.
А Катенька, надо сказать, блудница была шумливая, с кулаком. Долго она
выжить на одном месте не могла. Очень быстро совсем разгулялась и стала
пускать мужика, а то и поочередно двоих, на ночь прямо к себе в комнатушку,
где спали ее детишки.
Один ее полюбовник так обнаглел, что после соития захотел отдохнуть
непременно один и стал спихивать дитя с раскладушки. То подняло крик.
Наташа Глухова и тут умудрилась помочь Кате - успокоила разревевшееся дитя
сказками и тем, что старших надо слушаться.
Но озверевшие от зависти бабы-соседи на следующий день своим гамом и
угрозами выгнали Екатерину. Но странно, в этот же день Наташе, которая
могла бы очутиться в обычной пустоте, опять подвезло. В домишко приехала из
какой-то полукомандировки хозяйская родственница, из местных, Елизавета
Сидоровна.
Она оказалась именно тем нелепым существом, которое подходило Наташе.
Женщина эта была уже пожилая и до одурения начитанная популярными
брошюрами. Каждую брошюру она читала исступленно, с какой-то сухой
истерикой и значением. Делала выписки. Мужчин у нее никогда не было, если
не считать однодневного греха молодости, да и тип-то оказался сумасшедшим,
сбежавшим из ближнего психприюта. Он так и поимел ее в колпаке и
сумасшедшем халате. Его в тот же день отправили обратно в дурдом.
С тех пор Елизавета Сидоровна его не видела, хотя у нее и сложилась потом
на всю жизнь привычка прогуливаться около сумасшедших домов. Мужиков же она
больше не имела, потому что боялась жить с несходными душами.
Полоумно-веселая, но с дикой тоской в глазах, она сразу же захватила в свои
объятия Глухову.
На мужчину, который любил испражняться, она тут же написала донос.
А Наташеньку часами не выпускала из своей комнатушки, метаясь вокруг нее и
завывая тексты популярных брошюр. Наташеньке было все равно, как скучать,
лишь бы скучать.
Правда, когда кончалось чтение, Елизавета Сидоровна в своем отношении к
действительности оказывалась интересней.
Огромная, жабообразная, с выпученным вдохновенным лицом, Елизавета
Сидоровна носилась по курортным полям, увлекая за собой Наташеньку. Она
была очень хозяйственна: когда утром вставала, то записывала по пунктам,
что ей нужно сделать. Работала она по бесчисленным общественным линиям. Все
ей хотелось переделать, даже на травку и кустики готова была написать
донос, что они растут не по-марксистски.
Наташа семенила за ней. Елизавета Сидоровна водила ее как добровольного
помощника по разным комсомольским столовым, "друзьям природы",
"стрелкам-отличникам".
Ее работа выражалась в разговорах, устных и письменных, Наташа же Глухова
все время молчала. Но ни от разговоров Елизаветы Сидоровны, ни от молчания
Наташи ничего не менялось.
Жара была неимоверная, море стало теплое, как парное молоко, а Наташа
Глухова со своей подругой носились по учреждениям. Елизавета Сидоровна
как-то не замечала, что Наташа все время молчит и что ей нравится не
общественная работа, а просто времяпрепровождение. Наташа находила тут
слабоумный уют; во время общественных разговоров Елизаветы Сидоровны она
переминалась с ноги на ногу, осматривала газеты, плакаты, листы, и часто
простые слюни текли у нее от ушастого внимания и от такого нудно-хорошего,
длинного занятия.
Ей было лень даже ходить мочиться в уборную. Одного дядю она прямо
перепугала тем, что рассмеялась посреди разговора. А однажды от
индифферентного удовольствия взяла и легла на пол во время собрания...
Несмотря на это, Елизавета Сидоровна все больше и больше привязывалась к
Наташе, привязывалась, как одинокий прохожий к собаке, которая бежит за ним
по длинной пустынной дороге. Глухова же видела, что все эти люди, хотя и
казенно-серьезно относятся к словам Елизаветы Сидоровны, на самом деле над
ней насмехаются и она страшно одинока. Елизавета Сидоровна тянулась к
Наташе. Находя в ней что-то общее, неповоротливое и прислушивающееся к
отсутствию... А Наташеньке все было безразлично. Она так же, несмотря на
проповеди Елизаветы Сидоровны, поворовывала деньги, так же стояла в
очередях и каменно улыбалась своей новой подруге. Последнее время, правда,
Наташу стал разбирать хохот, просто так, ни с того ни с сего, но в точности
тот самый, который возникал у нее перед соитием, когда она задирала ноги.
Подойдет к прилавку, возьмет булку и рассмеется тем самым давешним,
пугающим смехом. И бредет себе домой, потихоньку, улыбаясь.
Приближались уже последние дни на юге. Глухова слегка отошла от Елизаветы
Сидоровны: просто ей было все равно, где скучать. Напоследок потянуло в
море. Она долго, оцепенело плавала в нем, больше вокруг жирно-упитанных
мальчиков-подростков. Иногда во время плаванья ее тянуло спать, прямо в
воде. Любила она, плавая, слушать громкоговоритель, особенно
сельскохозяйственные темы.
Скоро наступил конечный день.
Как раз недавно - по инициативе Елизаветы Сидоровны - на пляже поставили
рядом с милицейской точкой портрет. Многие отдыхающие полюбили, под его
улыбкой, вблизи, шумно отряхиваться от воды. Другие тут же подолгу
обтирались, приплясывая и поглядывая на лицо... А Наташа Глухова по
привычке бросила в море пять копеек.
- Я тебя провожу, родная моя, до поезда,- сказала ей взвинченная Елизавета
Сидоровна.
Наташе стало легче тащить чемоданы.
Подошли к поезду. Вдруг Наташа вспомнила, что она ни разу за жизнь на юге
не смотрела на вечернее, звездное небо. Ей стало грустно, и она пожевала
конфетную бумажку. А Елизавета Сидоровна заплакала.
- Прощая, Наташенька, я тебя полюбила больше своей жизни,- сказала она.-
Приезжай, новые брошюры почитаем.
Глухова махнула рукой. Отдых кончился.
+
+
АКМ - Юрий Мамлеев. ОТНОШЕНИЯ МЕЖДУ ПОЛАМИ
АКМ
Юрий Мамлеев
ОТНОШЕНИЯ МЕЖДУ ПОЛАМИ
из книги
"Черное зеркало"
Петя Сапожников, рабочий парень лет двадцати трех, плотный в плечах и с
прохладной лохматой головой, возвратился в Москву, демобилизовавшись из
армии. Остановился он в комнате у своего одинокого дяди, который,
проворовавшись, улетел в Крым отдыхать. Еще по дороге в Москву, трясясь в
товарном неустойчивом вагоне, Петя пытался размышлять о будущем. Оно
казалось ему неопределенным, хотя и очень боевым. Но первые свои три дня в
Москве он просто просвистел, лежа на диване в дядиной комнате, обставленной
серьезным барахлом. Лежал задрав ноги вверх, к небесам, виднеющимся в окне.
Иногда выходил на улицу. Но пустое пространство пугало его. Особенно
сковывала полная свобода передвижения. И безнаказанность этого.
Поэтому он не мог проехать больше двух остановок на транспорте; всегда
вскакивал и, пугаясь, выбегал в дверь. "Еще уедешь Бог знает куда",-
говорил он себе в том сне, который течет в нас, когда мы и бодрствуем.
Правда, он очень много ел в столовой, пугливо оборачиваясь на жующих людей,
как будто они были символы.
На четвертый день ему все это надоело. "Поищу бабу",- решил он.
Мысленно приодевшись, Петя ввечеру пошел в парк.
Дело было летом. Везде пели птички, кружились облака. Вдруг из кустов прямо
на него вылезла девка, еще моложе его, толстая, с добродушным выражением на
лице, как будто она все время ела.
- Как тебя звать?! - рявкнул на нее Петя.
- Нюрой,- еще громче ответила девка, раскрыв рот. Петя пошарил на заднице
билеты в кино, которые он еще с утра припас.
- Пойдем в кинотеатр, Нюра,- проговорил он, оглядывая ее со всех сторон.
Самое главное, он не знал точно, что ему с ней делать. Почему-то
представилось, что он будет тащить ее до кинотеатра прямо на своей спине,
как мешок с картошкой.
"Тяжелая",- с ухмылкой подумал он, оценивая ее вес.
У Нюры была простая мирная душа: она мало отличала солнышко от людей и
вообще - сон от действительности.
Она совсем вышла из кустов и, спросив только: "А картина веселая?" -
поплелась с Петей под ручку по ярко освещенному шоссе.
- Ну и ну,- только и говорила она через каждые пять минут. Петю это не
раздражало. Сначала он просто молчал, но затем посреди дороги, когда Нюра
бросила говорить "ну и ну", взялся рассказывать ей про армию, про ракеты,
от огня которых могут высохнуть все болотца на земле.
- А куда же это мы с тобой пр°м? - спросила его Нюра через полчаса.
Петя на ветру вынул билеты и, посмотрев на время, сказал, что до сеанса еще
два с половиной часа. Они хотели повернуть обратно, но Нюра не любила
ходить вкось. "Напрямик, напрямик",- чуть не кричала она.
Пошли напрямик. Петю почему-то обрызгало сверху, с головы до ног. Нюра от
страху прижалась к нему. Она показалась ему мягкой булкой, и от этого он
стал неестественно рыгать, как после еды.
В покое они прошагали еще четверть часа. Мигание огоньков окружало их. Пете
хоть и было приятно, но немного тревожно, оттого что в мыслях у него не
было никакого отражения, что с ней делать.
- Пошли, что ль, ко мне,- неопределенно сказал он.- Надо ж время скоротать.
- А что у тебя? - спросила Нюра.
- Музыка у меня есть,- ответил Петя.- Баха. Заграничная. Длинная.
- Ишь ты,- рассмеялась Нюра,- значит, не говно. Пойдем.
Дом был как обычно: грязно-серый, с размножившимися людишками и темными
огоньками. Нюра чуть не провалилась на лестнице. Жильцы-соседи встретили их
как ни в чем не бывало. В просторной комнатенке, отсидевшись на стуле, Петя
завел Баха. Вдруг он взглянул на Нюру и ахнул. Удобно расположившись на
диване, она невольно приняла нелепо-сладострастную позу, так что огромные,
выпятившиеся груди даже скрывали лицо.
- Так вот в чем дело! - осветился весь, как зимнее солнышко, Петя.
Он разом подошел к ней сбоку и оглушил ударом кастрюли по голове. Потом,
как вспарывают тупым ножом баранье брюхо, он изнасиловал ее. Все это заняло
минут семь-десять, не больше. Поэтому вскоре Петя сидел на табуретке у
головы Нюры и, глядя на нее спокойными мутными глазами, ел суп. Нюра долго
еще притворялась спящей. Петя тихо хлопотал около, даже накрыл ее одеялом.
Открыв на Божий свет глаза, Нюра разрыдалась. Она до этого была еще в
девках, и ей действительно было больно. Да и крови пролилось как из
корытца. Но главное - ей стало обидно; это была мутная, неопределенная
обида, как обида человека, у которого, предположим, на левой половине лба
вдруг появилась ягодица.
Петя ничего этого не знал, поэтому он, кушая суп, доверчивыми умоляющими
глазами смотрел на Нюру.
- Оденемся, соберем, что ль, барахло, Нюр, и прошвырнемся по улице,- сказал
он ей, взглянув исподлобья.
Нюра молча стала одеваться. Она вся надулась, как индюк или мыслящий
пузырь, и, правда, еле передвигалась. При взгляде на нее Петю охватило
волнение и предчувствие чего-то неожиданного.
Накинув пиджачок, Сапожников вместе с ней вышел во двор. По углам
выкобенивались или молчали уставшие от водки мужики. Петя вдруг глянул на
Нюру. Она передвигалась медленно, как истукан, глаза ее налились кровью, и
все лицо надулось, как у рассерженной совы.
Петя так перетрухнул, что неожиданно для себя побег. Прямо, скорей - в
открытые ворота, на улицу. "Куда ты?" - услышал он громкий Нюрин крик...
Оставшись совсем одна, Нюра беспокойно огляделась по сторонам. Заплакала.
И, громко причитая, так и пошла по Петиным следам через двор к открытым
воротам.
- Ты чего ревешь, девка?! - хохотнули на нее парни, стоявшие у крыльца.
- Да вот Петруня, в синей рубахе, из того дома, изнасиловал,- протянула
Нюра, подойдя поближе к парням. Кровь мелкой струйкой еще стекала по ее
ногам.- И вот в кино хотели пойти, а он убег.
- Да тебе не в кино надо идти, а в милицию,- гоготнули на нее парни.- Иди в
милицию, вот, рядом...
"А и вправду пойду,- подумала Нюра, отойдя от ребят.- А куды ж теперь
деваться?.. Петруня убег, а в обчежитие иттить - девки засмеют. Пойду в
милицию. Обмоюсь,- решила она,- кровь-то еще текеть..."
...Тем временем Петя сидел на сеансе около пустого кресла,
предназначавшегося для Нюры, и ел крем-брюле. А когда в чуть угнетенном
состоянии он пришел домой, его уже поджидали, чтоб арестовать. Арестовывали
толстые сиволапые милиционеры; у одного из них все время текло из носа.
...Вскоре состоялся и суд. Народу собралось тьма-тьмущая. Перед началом, на
улице, толстые и говорливые соседки обступили Нюру. У одной из них было
такое лицо, что при взгляде на него оставалось впечатление, что у нее
вообще нет лица. Она усердствовала больше всех. Другая, с лицом, похожим на
брюхо, кричала:
- Чего ж ты, девка, наделала! Тебе ж совсем ничего, вон ты какая здоровая,
платье на тебе рвется, а ему теперя десять лет сидеть!.. Десять лет каждый
д°н маяться!.. Подумай...
Нюра разревелась.
- Да я думала, что его только оштрафують,- говорила она сквозь рев.- И
все... Да я 6 никогда не пошла в милицию, если б он не убег... Зло меня
тогда взяло... Сидели 6 в кино смирехонько... А то он - убег...
- Убег! - орали в толпе.- Ишь, Нюха! Небось и не так тебя били, и то
ничего.
- Били! - ревела Нюрка.- Папаня в деревне поленом по голове бил, и то
отлежалась...
- Дура! - говорили ей.- Парень только из армии вернулся, шальной, мучился,
а теперь опять же ему терпеть десять лет... Ты скажи в суде, что не в
претензии на его...
Наконец начался суд. Судья была нервная, сухонькая старушонка с прыщом на
носу, орденом на груди и бешеными, измученными глазами. Рядом с ней сидели
два оборванных заседателя; они почти все время спали.
Петю, вконец перепуганного, ввели два равнодушных, как полено, милиционера.
Глядя на виднеющиеся в окне безмятежное небо и верхушки деревьев, Петя
почувствовал острое и настойчивое желание оттолкнуть этих двух тупых
служивых и пойти прогуляться далеко-далеко, смотря по настроению. От
страха, что его отсюда никуда не выпустят, он даже чуть не нагадил в штаны.
Суд проходил, как обычно, с расспросами, объяснениями, указаниями. Петя
отвечал невпопад, придурошно. Окровавленные штаны в доказательство лежали
на столе.
Чувствовалось, что Нюра всячески выгораживает его и дает путаные, нелепые
показания, противоречащие тому, что она по простодушию своему рассказала в
милиции и на следствии.
- Бил он вас кастрюлей по голове или нет?! - уже раздраженно кричала на нее
судья-старушонка.- Совсем, что ли, он у вас ум отбил, потерпевшая?..
- Само падало, само,- мычала в ответ Нюра.
Но, несмотря на это заступничество, Петя больше всех боялся не судью, а
Нюру. Правда, она так возбуждала его, что у него и на скамье подсудимых
вдруг вскочил на нее член. Но это еще больше напугало его и даже
сконфузило. Глядя в тупые, какие-то антизагадочные глаза Нюры, в ее
толстое, напоминающее мертвенно-холеный зад лицо, Петя никак не мог понять,
в чем дело и почему она стала для него таким препятствием в жизни. "Ишь
ты",- все время говорил он сам себе, словно икая. Она напоминала ему, как
бы с обратной стороны, его военачальника, сержанта Пухова, когда этот
сержант в первый день Петиного приезда в армию ничего не сказал ему, а
только молча стоял перед Петей минут шесть, глядя тяжелым, упорным и
бессмысленным взглядом.
"Дивен мир Божий",- вспомнились Пете здесь, в казенном заведении, слова его
деда.
Между тем в середине дела Нюра вдруг встала со своей скамьи и, собравшись с
духом, громко, на весь зал, прокричала:
- Не обвиняю я его... Пущай освободят!..
- "Пущай освободят",- недовольно передразнила ее судья.- Это почему же
"пущай освободят"?! - низким голосом пропела она.
- Зажило уже у меня... Не текеть,- улыбнулась во весь рот Нюрка.
- Не текеть?! - рассвирепела судья.- А тогда текло... Чего ты от него
хочешь?!
- Сирота он,- отвечала Нюрка.- В деревню его возьму. Мужиком...
- Слушайте,- вдруг прикрикнула на нее судья,- нас интересует только истина.
Вы и так даете сейчас странные, ложные показания, совсем не то, что вы
давали на следствии. Смотрите, мы можем привлечь вас к ответственности. Суд
вам не провести. Вам, наверное, хорошо заплатил дядя Сапожннкова,
возвратившийся из Крыма.
- Да я его и не видела,- промычала про себя Нюрка.
Петя все время со страхом смотрел на нее.
Наконец все процедуры закончились, и суд удалился на совещание. В зале было
тихо, сумрачно, только шептались по углам.
Через положенный срок судьи вошли. Все поднялись с мест. Петя приветствовал
суд со вставшим членом,
- Именем... - читала судья.- За изнасилование, сопровождавшееся побоями и
зверским увечьем... Сапожникова Петра Ивановича... двадцати трех лет...
приговорить к высшей мере наказания - расстрелу...
- Батюшки! - ахнули громко и истерично в толпе.- Вот оно как обернулось!
Петюню - в расход. Капут ему. Смерть.
+
+
АКМ - Юрий Мамлеев. ПЕТРОВА
АКМ
Юрий Мамлеев
ПЕТРОВА
из книги
"Черное зеркало"
- Семен Кузьмин сегодня умер.
- Как, опять?!
В ответ всплеснули руками. Этот разговор происходил между двумя темными,
еле видимыми полусуществами в подворотне московского дворика.
N.N. со своей дамой подходил к огромному зданию загса. Дама была как будто
бы как дама: в синем стандартном пальто, в точеных сапожках. Однако ж
вместо лица у нее была задница, впрочем уютно прикрытая женственным пуховым
платочком. Две ягодицы чуть выдавались, как щечки. То, что соответствовало
рту, носу, глазам и в некотором смысле душе, было скрыто в черном
заднепроходном отверстии.
N.N. взял свою даму под руку, и они вошли в парадную дверь загса.
В залах, несмотря на ослепляющий свет и помпезность, почти никого не было.
N.N. наклонился и что-то шепнул своей невесте. Первой, кто их по-настоящему
увидел, была толстая, поражающая своей обычностью секретарша, сидевшая у
столика в коридоре.
Увидев даму N.N., она упала на пол и умерла.
Жених и невеста между тем продолжали свой путь. Угрюмо сидящие на скамейках
редкие посетители не замечали их.
Правда, когда они прошли, один из посетителей встал, выпил воды и сказал,
что уезжает.
В одной из комнатушек надо было выполнить предварительные формальности, в
другой, просторной, в цветах и в портретах, происходила официальная
церемония.
N.N. с дамой вошли в первую. Позади них между прочим шли совершенно
незаметные субъекты: свидетели. Гражданин Васильев, который почти один
управлял всеми этими делами, взглянул на них.
Взглянул и не смог оторвать взгляда.
Молчание продолжалось очень долго.
- Ну что, когда это наконец кончится? - спросил N.N.
Васильев кашлянул и попросил подойти поближе. Так нужно было чисто
формально. Он действовал автоматически.
Но в душе его царил абсолютный страх. Он протягивался к нему даже из окон.
Не только мадам вызывала страх, но и весь мир через нее тоже вызывал страх.
"Не надо шевелиться, не надо задавать глупых вопросов, иначе конец,-
подумал Васильев.- А у меня дети".
- Фамилия?! - для бодрости нарочито громко выкрикнул он.
- Калашников, Петр Сергеевич,- ответил N.N. Его дама издала из заднего
прохода какой-то свист, в котором различимы были слова: "Петрова Нелли
Ивановна". Васильев похолодел; тело замораживалось, но душа вспоминала, что
мир ужасен. "Так-так",- мысленно стучал зубами Васильев и никак не мог
разыскать карточки новобрачных. Искал и не мог найти.
- Это кончится когда-нибудь? - холодно повторил N.N.
Васильев все же нашел, что нужно: предварительное заявление, подписи
свидетелей и т.д.
- Вы не разлюбили друг друга с тех пор? - взяв себя в руки, спросил
Васильев.
- Нет,- холодно ответил N.N.
- Тогда прошу в эту комнату, к Клименту Сергеичу.
N.N. с Петровой двинулись.
- Товарищи! - опрокинув стул, вдруг выкрикнул Васильев.- А ваши паспорта!
- Нелли, покажи ему,- сказал N.N.
Петрова повернулась и медленно пошла навстречу Васильеву. Подойдя поближе,
она сунула руку себе на грудь, во внутренний карман, и вынула паспорта.
Мутно взглянув на нее, Васильев почувствовал, что еще несколько минут - и
он уже не он.
Впрочем, паспорта были действительные. И даже на фотокарточке Петровой
вместо лица была задница. Со штампом.
...Когда N.N. с дамой скрылись за дверью кабинета Климента Сергеича,
Васильев рухнул в кресло - и вдруг навзрыд, по-огромному, истерически
разрыдался.
Он вспомнил, что его дочь скоро умрет от цирроза печени и что, когда он
родился, стояло - по рассказам - ясное, свежее, небесное утро, а он так
кричал, как будто уже давно, тысячелетия или секунду назад, жил в каком-то
мире, связанном с этим, но в котором лучше тоже не появляться. А его как
мячик выталкивали из одного мира в другой...
...Между тем Климент Сергеич, одиноко скучающий в своем кабинете, взглянул
на N.N. и его даму. "Ничего не произошло",- тотчас подумал он, закрывши
глазки. Потом опять открыл. Повторив эти шуры-муры раз семь-десять, Климент
Сергеич вдруг убедил себя, что задницы нет. Нет, и все. Нету.
- Дорогие друзья! - подскочил он со своего кресла с распростертыми
объятиями.- Как я рад видеть искренне влюбленных! Милости прошу к нашему
шалашу.
Климент Сергеич все же явственно видел зад в пуховом платочке, но умственно
считал, что на самом деле это не задница.
Чтобы еще больше убедить себя, он резво подскочил к Петровой и громко
чмокнул
...Закладка в соц.сетях
