Жанр: Юмор
Рассказы
... ее в ягодицу. Климента Сергеича несколько сконфузил только хорошо
знакомый, неприятный запах. Запах был настолько мертвенен, как будто был с
предполагаемого того света.
- Итак, друзья,- продолжал Климент Сергеич,- продолжим красочную часть.
Он даже всплеснул ручками в потолочные небеса.
- Петр Сергеич,- расфамильярничался он, обращаясь к N.N.,- вы по-прежнему
любите Нелли Ивановну?
- Очень,- сухо ответил тот.
- Я так и думал, так и думал,- расхохотался Климент Сергеич, которому вдруг
стало не по себе.- А вы, Нелли Ивановна? Как, не амурничаете? - И он весело
подмигнул ей.
Не стоит говорить, что при других обстоятельствах Климент Сергеич никогда
не позволил бы себе такое нелепое поведение. N.N. неожиданно, почти
сверхъестественно, оживился и сел на стол прямо против Климента Сергеича.
- Она у меня девственница, скромница такая... знаете... хе-хе,- дребезжаще
просмеялся он.
- Вы знаете,- разоткровенничался в ответ Климент Сергеич, пытаясь завязнуть
в каком-то бессмысленном разговоре,- у меня жена тоже была скромница. И
представьте, сейчас наоборот...
- Ладно, хватит,- грубо оборвал его N.N., слегка ударив по кисти руки.-
Оформляйте документы... Климент Сергеич...
- Товарищи, я за... - спохватился последний.
Очень быстро провернули официальную церемонию в зале. N.N. со своей
супругой и свидетелями проделали обратный путь, к выходу. В руках у
Петровой был большой букет цветов.
Тем временем, как только супруги вышли, в кабинете Климента Сергеича
зазвонил телефон и кто-то резким, металлическим голосом сказал ему, что он
- то есть Климент Сергеич - умер. N.N. с Петровой были уже на улице.
- Я так и знала, что ничего не получится,- свистяще произнесла она.
N.N. пожал плечами. Петрова внезапно остановилась, огляделась кругом и
вдруг, словно подумав, мгновенно исчезла, растворилась в пустоте.
N.N., закурив, быстро, по-деловому пошел вперед, к трамвайной остановке.
+
+
АКМ - Юрий Мамлеев. ПРОИСШЕСТВИЕ
АКМ
Юрий Мамлеев
ПРОИСШЕСТВИЕ
из книги
"Черное зеркало"
Григорий Петрович Гуляев, крупный мужчина лет пятидесяти, умер. На этом
свете осталась от него в однокомнатной квартире жена - Наталья Семеновна,
лет на десять моложе его, сынок Вова восьми лет и, кроме того, некоторые
родственники, в том числе и такие близкие, как родная сестра - Елизавета
Петровна, живущая Бог знает где.
- Зря, зря Гриша умер,- говорила одна такая родственница, старушка Агафья.-
Преждевременно, можно сказать...
- А кто же свое время знает? - возразила другая родственница, покрупнее
телом.- Нас ведь, паразитов, не спрашивают, когда нам умирать.
Жена Наталья Семеновна ничего и никому не возражала, только вздыхала, думая
о грядущем. А мальчик Вова вообще ни во что не поверил и решил, что папа
просто уехал - в далекое-далекое путешествие и что он, мальчик Вова, тоже
за ним скоро последует - туда, где папа.
Между тем нужно было организовывать похороны. На дворе уже стояли
девяностые годы, конец второго тысячелетия, время невероятно тяжелое. Но
Григорий Петрович был лицо ответственное, служивое, и организация, где он
трудился, помогла. Хуже всего оказалось с могилой; место еле нашли, но зато
на приличном, даже веселом кладбище. Верующий ли был Григорий Петрович или
нет - насчет этого никому ничего не известно было, даже непонятно. Но по
крайней мере гражданскую панихиду подготовили по правилам.
Она состоялась в клубе велосипедистов - там на первом этаже расположился
громадный зал, окна которого выходили в зеленый, уютный и в меру
поганенький садик. Гроб поставили у задней стены зала - прямо против входа.
Были цветы, даже знамя и не так уж много людей. (Наталья Семеновна решила
Вовку своего не пускать и отправила его на дачу к двоюродной бабушке.)
В гробу Григорий Петрович постарел и вместо своих пятидесяти выглядел лет
эдак на сто, а то и на все сто десять. Кожа вдруг одрябла, словно
провалилась, глаза были закрыты - но с какой-то нездешней уверенностью и
даже твердостью, что-де они уже никогда не откроются. Руки тоже были
сложены с полной уверенностью, что они уже никогда не разомкнутся.
Плакали - средне, одна только супруга, что вполне естественно, рыдала, да
еще сестра. Мамы и отца у Григория Петровича уже давно не было. Двое друзей
вообще не пришли. Почему-то появилось человек пятнадцать - из спортивного
общества велосипедистов - совсем никому не знакомых людей.
- Шляются тут всякие,- недовольно ворчала бабка Агафья.- Покойник ведь не
пьяница был запойный, чтобы знать всю Москву, всех собутыльников. Он был
человек тихий, ответственный. О семье заботился.
- Безобразие, да и только,- подтверждала другая родственница.- Покоя даже в
гробу не дают. Так вот и всю жизнь маешься, маешься, кричишь, ищешь
чего-то, а потом и вознаграждения никакого нет, одно хамство. Ляжешь в гроб
- и тебе же в морду наплюют...
- И не говорите,- шептала третья родственница,- ребята-то эти, незнакомые,
наверняка навеселе...
А на дворике между тем, за кустами, расположились двое соседей Григория
Петровича - Николай и Сергей, расположились для выпивки.
- Ну что ж, помянем,- сказал один.
- Помянем,- ответил другой.
Помянули, выпили, а Сергей вспомнил:
- А покойник-то нехорошо себя вел перед смертью...
- Почему нехорошо? - насторожился Николай.
- Драться все время лез. Чуть что - в морду, хотя и больной уже был, все
понимал, к чему дело идет.
- Не может быть,- ужаснулся Николай.
- Факты,- упрямо подтвердил Сергей, потом задумчиво добавил: - Может, жизнь
такая пошла, крутая.
- Да чего ж перед смертью в морду?
- В самый раз. Но не думай, что он только хулиганил. Когда один оставался в
квартире, криком кричал, я слышал, у нас стенки тонкие.
- Людей всех жалко,- проскрипел Николай.- Не мог он, наверное, понять: как
это - тело - и вдруг его нет. У него тело было добротное, не то что...
- Помянем,- проскулил Сергей, и они помянули.
Между тем в зале наступило какое-то затишье. И тогда у входа появился сам
Григорий Петрович, живой. Незаметно так появился, тихо, как словно вошла
потусторонняя птица. Сначала никто и внимания не обратил: ну, вошел
человек, наверное, собутыльник, хочет проститься с Григорием Петровичем,
который в гробу. Сам Григорий Петрович, или, вернее, Григорий Петрович,
который в гробу, и не пошевелился: лежит и лежит. Сразу видно: мертвый
человек. Но живой Григорий Петрович все к нему подвигается, медленно, но
верно. Наконец жена первая закричала:
- Гриша!
Да, Гриша, и пиджак тот же самый, и, главное, то неуловимое в походке ли, в
улыбке, по которой сразу знаешь: это ОН, в данном случае Гриша, Гуляев
Григорий Петрович собственной персоной. А другая собственная персона лежит
на постаменте, в торжестве, в цветах, тихая.
Наталья Семеновна еще раз расширила глаза и грохнулась наземь: Гриша!
Откровенно говоря, почти никто ничего не понял: бросились к супруге, думая,
что у нее инфаркт, а на живого Григория Петровича смотрели только несколько
человек, остолбенев.
Сестра его родная, Елизавета Петровна, отличавшаяся вообще жестким
характером (иногда она ночевала и под поездом), чуть-чуть подошла к живому
Григорию Петровичу и спросила:
- Кто ты?
- Тот, кто в гробу.- И живой Григорий Петрович подошел к мертвому Григорию
Петровичу. Похолодевшая сестра его тоже приблизилась. Остальные стояли или
возились около супруги. Некоторые в стороне - просто шептались.
Живой Григорий Петрович пристально и, правда, довольно мрачновато смотрел
на свой труп. Все цепенея и цепенея, Елизавета Петровна спросила:
- А это кто? - кивком показывая на покойного.
- А это я,- сумрачно ответил Григорий Петрович.
- Гриша, но ведь ты говоришь, ходишь,- бормотнула Елизавета, и один глаз ее
обезумел.
- Ну и что? - насмешливо проговорил живой Григорий Петрович. Потом, как бы
извинительно, кивнул на себя, мертвого, и пожал плечами.
- Как ну и что? - ужаснулась сестра.
- А вот так,- и Григорий Петрович повернулся к ней, готовой упасть.- Ладно,
Лизок, ты вот что: передай Наталье - я к ней сегодня вечером попозже приду.
Только пусть Вовку не берет обратно. И пускай приготовит ужин: яичницу с
колбасой, кефиру, булочек. Водки не надо.
- А я? - нежно прошептала сестра.
- А чего ты? Мы с тобой и так родные.
Живой Григорий Петрович несколько раз важно прошелся около своего гроба,
остановился у головы, потрогал цветы, свои поседевшие, уже неживые волосы,
тлеющий желтый лоб, незаметно дернул себя за мертвое ухо. Потом взглянул на
сестру.
- Вот что,- шепнул он.- Если Наташка боится, то пусть спит, скажи ей,
пускай спать ложится, если пугается. Я сам разберусь на кухне, кусну, а
потом к ней прилягу...
И Григорий Петрович уверенно, но все-таки скорбно пошел к выходу,
повернувшись задом к себе, мертвому. Большинство провожающих не знали его
как следует в лицо и к тому же вообще ошалели, так что он беспрепятственно
вышел из залы.
Правда, какой-то мальчишка, признав в нем покойного, хотел схватить его за
руку, но в последний момент не решился.
Три человека, хорошо знавшие Григория Петровича, лежали на полу в обмороке.
Один же просто сидел и бил себя в грудь кулаками, как бы в беспамятстве.
Другие все еще откачивали Наталью Семеновну. Некоторые бормотали о
галлюцинации.
Другие искоса посматривали на мертвого Григория Петровича: не пошевелится
ли. Усугубил положение высокий седой старик, видимо сектант: он,
пронаблюдав все происходящее, подошел к гробу и плюнул в лицо покойнику,
причем плюнул очень строго, как бы пригрозив.
Что тут поднялось!
Родственники, особенно сестра мертвеца, прямо вцепились в старика сектанта,
кто-то дернул его за бороду. Послышались свистки, вроде бы вызывали
милицию.
Между тем музыканты, ни на что не обращая внимания, заиграли траурный марш,
как и было договорено. А в зале уже дошло до мордобоя. Старикашка сектант,
рваный, валялся на полу.
В это время Наталья Семеновна очнулась. С изумлением она смотрела на мир.
Мир был ни на что не похож: хотя гроб стоял на месте и лилась загробная
музыка, ей сопутствовали мордобой и истошные крики.
Тем временем уже по всему залу распространился слух, что, мол, только что
Григорий Петрович приходил сюда сам, живой... и в этих похоронах что-то не
то. Уже какой-то рыжий здоровенный мужик вытаскивал покойника из гроба,
вопя, что мертвеца подложили. Покойника еле отбили, и события после такого
факта приняли какой-то фантастический оборот; дрались все против всех, а
остальные вопили.
Наталья Семеновна решила, что она на том свете, и опять упала в обморок.
Из своих кустов выскочили соседи-алкоголики - Сергей и Николай с криками,
что они допились, потому что видели Гришу, уходящего из зала по направлению
к автобусной остановке. Тем временем подъехала вызванная кем-то милиция.
Первым вышло начальство - седоватый грузный лейтенант-оперативник. Но вид
дерущихся у гроба поставил его в тупик. Он и его сопровождающие вышли из
этого тупика минут через пять-шесть.
- Разогнать надо всю эту похоронную процессию! - заорал наконец лейтенант,
подходя к лежащей без сознания Наталье Семеновне, потому что ему сказали,
что это супруга умершего. Около лейтенанта вдруг завертелся какой-то
человек в штатском, кажется из верхов велосипедного клуба. Наталью
Семеновну растрясли, и она открыла глаза.
- Ваш это муж или не ваш?! - закричал человек, указывая на гроб. Наталья
Семеновна заплакала.- Вы нам этими дикими похоронами демократизацию
общества срываете!!! - визжал человечек, чуть не подпрыгивая вокруг Натальи
Семеновны.
- Дайте вы ей опомниться-то,- заорала на него старушка Агафья.-
Неугомонные! Все вам надо выяснить! Дайте ей разобраться-то, умер у нее муж
или жив?!
Лейтенант выпучил глаза. Не в силах больше выносить такие слова и мордобой
вокруг гроба, лейтенант вышел на середину зала и гаркнул:
- Прекратите безобразие, не то стрелять буду!
И выхватил пистолет, направив его почему-то на гроб с покойником, но потом,
опомнившись, поднял пистолет дулом к потолку. Милиционеры, стоявшие около
него, оцепенели. Но слова и грозный вид, как ни странно, возымели
позитивное действие. Драка, как уставший синий океан, стала затихать, и,
кроме истерических криков, ничего особенного больше не происходило.
Человечек из верхов велосипедного клуба подошел к лейтенанту и спросил:
- Что делать-то будем, товарищ... господин лейтенант? - опасливо спросил
он.
- Что делать? - задумчиво произнес начальник.- Первое: о происшедшем -
молчать. Второе: похороны свернуть, музыку прекратить и сию же минуту
уезжать на кладбище. Машина ведь есть? Есть. А я прослежу, чтоб все было
как следует.
Его приказа послушались.
Гроб перенесли в машину. Но процессия разделилась во мнении: большинство
склонялось к тому, что ехать хоронить ни к чему, потому что-де неизвестно,
кого хоронят.
Наталья Семеновна сначала наотрез отказалась ехать, но потом, когда гроб
уже задвигали в машину, приоткрыла его крышку и возопила:
- Да это же он, Гриша! Он - милый, ненаглядный, незабвенный мой.- И с этими
словами она прямо за гробом нырнула в черную пасть траурной машины. За ней
- сестра Григория Петровича Елизавета и еще несколько человек.
По дороге Елизавета очень строго и рационально рассказала Наташе о том, что
ей говорил Григорий Петрович живой. Под конец рассказа глаза Елизаветы
вдруг наполнились каким-то дурманом, точно она уже пребывала в мире ином,
но в очень нехорошем, и тогда Елизавета Петровна проговорила:
- Ты посмотри-ка, тут перед нами Григорий Петрович мертвый и в то же время
Григорий Петрович приходил живой. Их двое - один мертвый, а другой живой.
После этих слов супруга Григория Петровича заскучала. Похороны закончились
совсем мертвенно и отстраненно. Все молчали. Милиция только наблюдала
издалека.
Итак, Григория Петровича мертвого быстро похоронили. Никаких двусмысленных
и вольнодумных речей не было. И все ж таки под конец напроказили: из
поредевшей кучки людей вырвался какой-то старикан, побитый в предыдущей
драке в зале велосипедного клуба, обтрепанный, грязный и рваный, с
развевающимися волосами, и начал истерично кричать, указывая на могилу:
- Нам туда надо! Туда! Потому что Григорий Петрович - он и мертвый, и живой
в одно и то же время. Он и в гробу, он и ходит!.. Туда нам надо, туда! К
Григорию Петровичу!
Милиция приблизилась. Старикашке заткнули глотку, и все обошлось
гармонично.
Наталья Семеновна задумчиво возвращалась домой. В голове была одна только
мысль - Григорий Петрович обещал прийти сегодня вечером. Провожала ее
Елизавета Петровна, остальных родственников словно сдуло. Потом сдуло и
сестру покойного. Наталья Семеновна осталась одна.
Вошла в свою однокомнатную квартиру, зажгла свет и механически приготовила
ужин, как и велел Григорий Петрович: яичница с колбасой...
И стала ждать, почему-то поглядывая на часы. Потом, когда все-таки вышла из
своего оцепенения, всполошилась: да что она, с ума сошла? кого она ждет, в
конце концов? Григорий Петрович глубоко под землей, в земном крутящемся
шаре, лежит и не выйти ему оттуда. Но вдруг она подошла к зеркалу и
поправила волосы, подкрасила губки, захотелось накинуть что-то красивое,
как будто ждала мужа после долгой командировки. Поймала себя на этом и
разревелась от жалости к себе: значит, она и впрямь сошла с ума. Взяла себя
в руки, и все дурные мысли прошли. Прибрала комнату, чтоб просто что-то
делать,- и решила, что утро вечера мудренее.
- Надо ложиться спать,- сказала она и, выпив полстакана водки, быстро
разделась и завалилась в постель.- Завтра будет много забот, и все эти
недоразумения забудутся... - И довольно быстро заснула.
Ей приснились глаза Елизаветы, подернутые дурманом. Потом сквозь сон
послышалось, как будто ключом открывали дверь. Однако это было не
сновидение, она чувствовала ясно. Но не хватало сил открыть глаза,
усталость, водка сковали тело, а самое главное - ей уже было все равно.
Часть ее сознания была во сне, другая - бодрствовала, и этой бодрствующей
частью сознания она все воспринимала, Слышала, как кто-то вошел в кухню,
потом различила голос мужа, его чавканье, звон тарелки и ложки. На минуту
все затихло. Потом вдруг: мат, опять звон тарелки, шум и голос мужа, что
все плохо приготовлено, кругом тараканы; потом опять мат, бульканье воды...
Наконец она провалилась в сон, глубокий обморочный сон.
В десятом часу утра Наталья Семеновна проснулась. В поту и ужасе вышла на
кухню; яичница была съедена, тарелка побита, вода пролита. Но в квартире
уже никого, Наталья Семеновна взглянула на свое тело и закричала дурным
голосом: на нем явственно проступали следы изнасилования...
- Гриша, родной, как же так? - закричала она.
Словом, Григорий Петрович мертвый лежал в земле, Григорий Петрович живой
бродил по этой же так называемой земле и в момент, когда Наталья Семеновна
проснулась, был совсем недалеко от ее дома. А бессмертный дух Григория
Петровича покинул его - и живого и мертвого, и ушел далеко-далеко от них
обоих, к своему Небесному Отцу, скрывшись от дыхания смертных и оставив
Григория Петровича живого и мертвого один на один со Вселенной.
Космический бог Арад, в поле духовного зрения которого случайно попала эта
история, так хохотал, так хохотал, увидев эти беды человеческие, что даже
планета Д., находящаяся в его ведении, испытала из-за его хохота большие
неприятности и даже бури на своей поверхности.
+
+
АКМ - Юрий Мамлеев. ПРОСТОЙ ЧЕЛОВЕК
АКМ
Юрий Мамлеев
ПРОСТОЙ ЧЕЛОВЕК
из книги
"Черное зеркало"
Человек я в общем неудачный. И неудача моя состоит в том, что я не стал
богом. Да, да, богом, бессмертным, внечеловеческим. Жить мне осталось всего
дня два (таков уж научный прогноз), а за сорок восемь часов не выучишься
стать богом.
Два дня. А на остальное мне наплевать.
Все кончено.
Сижу я в маленьком ресторанчике в Мюнхене и коротаю это время, все-таки два
дня, самые последние, тянутся безумно долго. Ну что ж, потерплю. Заказал я
себе салат и три мюнхенских пива. Я люблю мюнхенское пиво, от него веет
простотой. (Я и сам, в сущности, прост.)
А с миром - черт с ним. С этим Мюнхеном, Рио-де-Жанейро, Нью-Йорком и
прочей чепухой.
Пусть моя жизнь не удалась (по причине, которую я объяснил), но у этих
существ, людей, так сказать, жизни вообще не было. Так что не было даже что
выбирать, кроме сосисок, салатов, машин и пива.
Но где-то я их люблю.
Особенно женщин. Все-таки я принадлежу к их роду, то есть роду
человеческому. В этом и вся загвоздка. Во всех буддийских писаниях,
например, написано, что родиться человеком - это величайшая удача, один раз
такое бывает за миллионы более низших воплощений - от бесчисленных
похотливых насекомых (это, конечно, символика) до демонов, орущих в
пустоту.
А я вот не согласен.
И на кой черт нужно это человеческое воплощение, если для девяносто девяти
процентов людей оно проходит даром: поспал, поел, попихался, потрудился и в
гроб. Чем это лучше насекомого? Хотя вся современная западная цивилизация
на этом и стоит (на физиологии то есть). Впрочем, ну ее к черту, такую
цивилизацию,- все равно она скоро издохнет, как крыса, задохнувшаяся от
собственного бытия.
К сожалению, теперь меня уже ничто не интересует.
Ибо у меня осталось только два дня.
И за это время я не смогу стать богом. А человеком мне быть противно.
Тем не менее повторяю: я где-то люблю этот поганый род, в котором черт меня
угораздил родиться.
Особенно люблю женщин.
Здесь они - в этой пивной - такие странно сентиментальные, почти живые, в
отличие от остальных многотысячных жителей этого города.
Или мне в бреду так кажется?
Я уже выпил две кружки этого красивого пива.
Женщина тут сладкая, мягкая, в мясе, с большими грудями.
Что в душе у них - и есть ли вообще у них душа,- я не знаю.
Но некоторые современные западные теологи решительно отметают это
средневековое суеверие о душе и ее бессмертии вообще. Они отметают и самого
Бога, оставаясь при этом профессорами теологии.
Ну, Бог им в помощь. Они делают то, за что им хорошо платят.
Лично мне простые бабы в пивной нравятся гораздо больше, чем эти богословы.
Опять повторяю - то, что мне не удалось стать бессмертным, планетарным
божеством хотя бы, это только потому, что я воплотился не там, где хотел, а
среди уже деградировавшего человеческого рода.
И пусть древние тексты говорят о человечестве иное - они же имеют в виду
других людей и другое время.
Ну-с, с этой комедией покончено.
Я опустил яд в мою последнюю кружку пива и предвкушаю...
Но это поганое, гниющее, смрадное человеческое тело... Я опять-таки
приобрел его в связи с рождением в этом человеческом роде - Господи, как он
мне надоел. Я тупею при одной мысли о нем.
Кажется, скоро - если Бог даст - я уже не буду принадлежать к нему. Я
сделал все необходимое, чтоб хоть после смерти не принадлежать к нему.
И все-таки, и все-таки...
Я гляжу вот сейчас на них, жующих, глядящих, пьющих свое пиво. На их
женщин, у которых глаза лучше, чем у мужчин.
Ну и что? Пусть немного лучше. Ну и что? Господи, как они мне надоели, со
своими книгами, со своим пивом, со своими религиями... Скажут, что я -
духовный эмигрант. Одна моя бабка была русская, из России, другие предки -
здешние. Но ведь я родился тут, на Западе. И не знаю Россию. К чему этот
разговор? Через час или раньше я стану настоящим эмигрантом. Пора, пора!
И все-таки. Один только раз я был в этой стране, в России. Но мало ли стран
на земле - Япония, Италия, Люксембург, Бельгия. Но Россия совсем иная. Она
не просто страна. Я почувствовал это, как только приехал туда. Я был там
всего одну неделю. Одну неделю посреди десятков лет своей жизни.
Ничего, ничего я там не понял. Ну, люди, ну, города. И вдруг один страшный
момент. Я был за городом, в лесу. Природа эта поразила меня своей тоской,
но какой-то высшей тоской, словно природа эта была символом далеких и
таинственных сил. И вдруг из леса вышла девочка лет четырнадцати. Она была
избита, под глазом синяк, немного крови, нога волочилась. Может быть, ее
изнасиловали (а такое случается везде) или избили. Но она не испугалась
меня - здоровенного мужчину лет сорока, одного посреди леса. Быстро
посмотрев в мою сторону, подошла поближе. И заглянула мне в глаза. Это был
взгляд, от которого мое сердце замерло и словно превратилось в комок
бесконечной любви, отчаяния и... отрешенности. Она простила меня этим
взглядом. Простила за все, что есть бездонно-мерзкого в человеке, за все
зло, и ад, и за ее кровь, и эти побои. Она ничего не сказала. И пошла
дальше тропинкой, уходящей к горизонту. Она была словно воскресшая Русь.
Я огляделся вокруг. И внезапно ясно почувствовал, что в этой бедной,
отрешенной природе, от одного вида которой пронзается душа, в этих домиках
и в храме вдалеке, в этой стране таятся намек на то, что никогда полностью
не понять и что выходит за пределы мира сего...
Ну ладно, с этим конец. Потом, вернувшись на Запад, я завертелся в обычном
человеческом колесе: деньги, бессмысленная работа, слабоумный вой по
телевидению, алкоголь. Стресс. Где-то в стороне гомосексуализм. Счета.
Метро. Стресс. А потом - эта болезнь. Осталось всего два-три дня, я думаю;
и так еле двигаюсь. А теперь - здравствуй, пиво с ядом! На этом ставлю
точку и пью... Вот и буквы расплываются... Я уже почти не могу писать.
Прощай, нелепый мир!
+
+
АКМ - Юрий Мамлеев. ПРЫЖОК В ГРОБ
АКМ
Юрий Мамлеев
ПРЫЖОК В ГРОБ
из книги
"Черное зеркало"
Время было хмурое, побитое, перестроенное. Старичок Василий об этом говорил
громко.
- И так жизнь плохая,- поучал он во дворе.- А ежели ее еще перестраивать,
тогда совсем в сумасшедший дом попадешь... Навсегда.
Его двоюродная сестра, старушка Екатерина Петровна, все время болела. Было
ей под семьдесят, но последние годы она уже перестала походить на себя, так
что знакомые не узнавали ее - узнавали только близкие родственники. Их было
немного, и жили они все в коммунальной квартире в пригородном городишке
близ Москвы - рукой подать, как говорится. В большой комнате, кроме самой
старушки, размещалась еще ее сестра, полустарушка, лет на двенадцать моложе
Катерины, звали ее Наталья Петровна. Там же проживал и сын Натальи - парень
лет двадцати двух, Митя, с лица инфантильный и глупый, но только с лица.
Старичок Василий, или, как его во дворе называли, Василек, находился рядом,
в соседней, продолговатой, как все равно гроб на какого-нибудь гиганта,
комнате.
В коммуналке проживали еще и другие: не то наблюдатель, не то колдун
Кузьма, непонятного возраста, и семья Почкаревых, из которой самый развитой
был младенец Никифор. Правда, к сему времени он уже вышел из младенчества и
стукнуло ему три с половиной года. Но выражение у него оставалось прежнее,
словно он не хотел выходить из своих сновидений, а может быть, даже из
внутриутробного состояния. Потому его так и называли соседи: младенец.
Екатерина Петровна болела тяжело, далее как-то осатанело. Болезнь
прилепилась к ней точно чума, но неизвестная миру. Водили ее по докторам,
клали в больницы - а заболевание брало свое, хотя один важный доктор
заявил, что она якобы выздоровела. Но выздоровела, наверное, только ее мать
- и то на том свете, если только там болеют и выздоравливают. Другой доктор
так был обозлен ее неизлечимостью, что даже пихнул старушку во время
приема. После каждого лечения Екатерина Петровна тяжело отлеживалась дома,
но все чахла и чахла. Родственники - и сестра, и Митя, и дед Василек -
измотались с ней и почти извели душу.
Тянулись месяцы, и старушка все реже и реже обслуживала сама себя. Только
взрослеющий младенец Никифор не смущался и уверенно, словно отпущенный на
волю родителями, забредал иногда к Екатерине Петровне и, замерев на пороге,
подолгу на нее смотрел, положив палец в рот. Екатерина Петровна порой
подмигивала ему, несмотря на то что чувствовала - умирает. Возьмет да и
подмигнет, особенно когда они останутся одни в комнате, если не считать
теней. Никифору очень нравилось это подмигиванье. И он улыбался в ответ.
Правда, Екатерине Петровне иногда казалось, что он не улыбается ей, а
хохочет, но она приписывала это своему слабеющему уму, ибо считала, ч
...Закладка в соц.сетях
