Жанр: Юмор
Рассказы
... из-под кровати запас сухарей.
Кошка не приходила. Часам к восьми постучали. Борис Порфирьич открыл.
Всунулось лицо Мустыгина.
- К вам гость, Соня, от дядюшки вашего.
- От Артемия Николаевича! Из Пензы! - вскрикнула Соня.
Из-за спины Мустыгина появился невзрачный старичок, рваненький,
лохматенький, совсем какой-то изношенный, потертый, весь в пятнах.
- Проходите! - откликнулась Соня.
Сучков вопросительно посмотрел на жену.
- Да, дядюшка всегда был чудной,- рассмеялась Соня.- И люди вокруг него
были чудные. Вы проходите, старенький!
Старичок оглянулся, высморкался. Мустыгин исчез за дверью: ушел к себе.
- Отколь ты такой, дед? - немножко грубовато спросил Борис Порфирьич.
Старик вдруг бросил на него взгляд из-под нависших седых бровей, сырой,
далекий и жутковатый. И вдруг сам старичок стал какой-то тайный.
Соня испугалась.
- Из того гроба я,- сурово сказал старик, указывая на тот самый пахнущий
гроб.
Супруги онемели.
- Мой гроб это. Я его с собой заберу.
И старик тяжело направился к гробу.
- Чужие гробы не надо трогать! - жестко проговорил он и, взглянув на
супругов, помахал большим черным пальцем.
Палец был живее его головы.
Потом обернулся и опять таким же сырым, но пронизывающим взглядом осмотрел
чету.
- Детки мои, что вы приуныли-то? - вдруг по-столетнему шушукнул он.- Идите,
идите ко мне... Садитеся за стол. Я вам такое расскажу...
Сучковы сели.
Наутро Игорь, трезвый, пришел домой. Дома не оказалось ни родителей, ни
гробов. Все остальное было в целости и сохранности. Потом появилась
милиция.
Супруги Сучковы исчезли навсегда.
+
+
АКМ - Юрий Мамлеев. ВЕЧЕРНИЕ ДУМЫ
АКМ
Юрий Мамлеев
ВЕЧЕРНИЕ ДУМЫ
из книги
"Черное зеркало"
Михаил Викторович Савельев, пожилой убийца и вор с солидным стажем,
поживший много и хорошо, заехал в глухой район большого провинциального
города.
Тянули его туда воспоминания.
Район этот был тусклый, пятиэтажный, но в некоторых местах сохранивший
затаенный и грустный российский уют: домики с садиками, зелень, петухи,
собачки и сны. Савельев, раньше не любивший идиллию, теперь чуть не
расплакался. Был он на вид суровый, щетинистый мужчина с грубым лицом, но
почему-то с весьма тоскливыми глазами.
Денег у него было тьма, но он забыл о них, хотя они лежали в карманах
пиджака - на всякий случай. Остановился он у знакомого коллеги, который,
однако, укатил на несколько дней по делам.
Денька три-четыре Миша Савельев бродил по городу, чего-то отыскивая, и
почти ничего не ел - аппетит у него совершенно отнялся, как только он
приехал в до боли знакомый город. За все три дня кряхтя выпил только
кружечки две пива, а насчет еды - никто и не видел, чтобы он ел.
На четвертый день, по связям своего приятеля, собрал он на квартире, где
остановился, воровскую молодежь, будущих убийц и громил - "нашу надежду",
как выразился этот его приятель. Отобрал Миша только троих - Геннадия,
Володю и Германа; все трое, как на подбор, юркие, отпетые, но тем не менее,
исключая одного, еще никого не зарезали, не застрелили, не убили, не
изнасиловали. Почти невинные, значит, начинающие...
Все они с уважением посматривали на Мишу - для них он был авторитет. Сидели
за столом культурно, за чаем, без лишнего алкоголя. Из почтения к старшему.
Сначала Михаил Викторович рассуждал о своем искусстве. Его слушали затаив
дыхание. У Гены сверкали глаза, у Володи руки как-то сами собой двигались,
хотя сам он был тих, а Герман словно спрятал свое лицо - дескать, куда мне.
Потом выпили помаленьку, по сто, и Михаил Викторович продолжил.
- Ну, теперь, ребяты, вы поняли, кто я такой,- сказал он смиренно.- Но
сейчас я расскажу вам историю, которая случилась в этом городе примерно
пятнадцать лет назад и которую никто забыть не сможет, если узнает о ней.
Приехал я сюда пустой. Бабки нужны были до зарезу. Жрать и пить хотелось -
невмоготу. Тут навели меня на одну квартиру - дескать, лежат там иконы,
рубли, золотишко и разные другие предметы роскоши.
Я злой тогда был, беспокойный, крутой - и всегда хотел что-нибудь
совершить, что-нибудь большее, чем просто ограбить. Ну, скажем, рот
оторвать или ударить по башке, чтоб без понимания лежала, и изнасиловать.
А тот раз, как на грех, топорик захватил. Очень аккуратный, маленький,
вострый, с таким можно и на медведя идти.
Вечерело. Я тогда еще красоту любил, чтоб было красиво, когда на дело
идешь. Ну, чтоб луна там светила, птички пели...
Ребята расхохотались.
- Ты у нас, папаня, своеобычный,- высказался Володя, самый образованный.
- Помолчи лучше,- оборвал его Геннадий, самый решительный.
- Пойдем дальше,- заключил Викторыч.- Дверь в той квартире была для смеха -
пнешь и откроет пасть. По моим расчетам, там никого быть не должно. Захожу,
оглядываюсь, батюшки, внутри все семейство - и маманя тебе, и папаня, и еще
малец У них пятилетний должен быть, но я его не заметил.
Маманя, конечно, в слезы, словно прощения просит, но я ее пожалел, сначала
папаню пристукнул, он без сопротивления так и осел, а кровищи кругом,
кровищи - будто на празднике. Маманя ахнула, ну а я аханья не любил. Парень
я был наглый, осатанелый, хвать ее топориком по пухлому лицу - она и
замолчи. Лежит на полу, кровь хлещет, глаз вытек, помада с губ растеклась.
Пнул я ее ногой для порядка - и осматриваюсь, где что лежит. Вдруг из
ванны, она в глубине коридора была, мальчик ихний выходит: крошка лет пяти,
он еще ничего не видел и не понял, весь беленький, невинный, светлый и
нежненький. Смотрит на меня, на дядю, и вдруг говорит: "Христос воскрес!" -
и взглянул на меня так ласково, радостно. И правда. Пасха была. Со мной
дурно сделалось. В одно мгновение как молния по телу и уму прошла - и я
грохнулся на пол без сознания. Сколько прошло - не помню. Встаю, гляжу - я
один в квартире. Трупы - те есть, лежат тихие такие, даже тише, чем трупам
положено. Дитя этого нигде нет. Я туда, я сюда, где дите? Нет его - и все.
Ну, на нет и суда нет, не христосоваться же с ним после всего.
Я, ополоумев, ничего не взял, смотрю в себя: аж судороги изнутри идут. И
какая-то сила вынесла меня из этого дома...
С тех пор три года никого не резал. Воровал - да, грабил, конечно, но
мокрого дела избегал. Не тянуло меня на него.
Года через три пришлось-таки одного дядю прирезать - иначе было нельзя.
Пришел домой - плачу...
Тут исповедальный рассказ Миши Савельева был прерван смехом. Хохотали
ребята от души. "Ну и дед",- подумал про себя Володя.
Михаил Викторович на их смех, однако, не обратил внимания и медленно
продолжал:
- И вот с этих пор, если убью кого - плачу. Не могу удержаться. Креплюсь,
знаете, ребяты, креплюсь, а потом как зареву. Такая вот со мной история
произошла. Правда, я уже, почитай, лет пять никого не погубил, Да и нужды
не было,- и Савельев мрачно развел руками.
Воцарилось молчание. Ребята недоуменно переглядывались, дескать, уж не
придурок ли перед ними. Всякое бывает. Не только фраера, но и воры в законе
могут с ума сойти.
Михаил Викторович почувствовал некоторое напряжение и для разрядки пустил
два-три похабных анекдота. Ребята чуть-чуть повеселели, но сдержанно.
- Ну, а корытник-то куда пропал? - спросил вдруг Володя.
- Откуда я знаю про это дите,- угрюмо ответил Михаил Викторович.- Я вам не
ясновидящий.
- Поди в попы подался. Больно религиозный корытник-то был,- хихикнул
Герман.
- Еще чего, дураков нет,- неожиданно огрызнулся Геннадий.
Разговор дальше не ладился. Савельев, как старшой, почувствовал, что надо
закругляться.
- Пора, ребяты, по домам, и вам отдохнуть надо,- вздохнул он.
- Отдыхают только после мокрых дел,- сурово ответил Геннадий.- А так мы
всегда в работе. Нам отпуска не дают и не оплачивают их.
Герман хихикнул,
- Михаил Викторович,- продолжил Геннадий, видимо он был среди ребят за
главного,- пусть те идут, а мы с вами, может, прошвырнемся немного на
свежем воздухе, а?
Савельев согласно кивнул головой. Вышли на улицу. Было свежо, еще пели
птички, одна села чуть ли не на кепку Геннадия. Но он ее смахнул. И два
человека - старый и помоложе - медленно пошли вперед. Володя и Герман
скрылись за углом.
Геннадий был статный, красивый юноша, уголовно-спортсменистого виду,
- Погода-то, погода-то,- развел он плечами.- Хорошо. Я после мокрого люблю
стаканчик водочки выкушать. Веселей идет, падла... Так по крови и
разливается.
И он захохотал.
- Тебе уж приходилось? - сурово спросил Михаил Викторович.
- А как же, не раз... Что мы, лыком шиты, что ли. Небось,- проурчал
Геннадий.- Но на меня фраера не должны жаловаться. У меня рука твердая,
глаз зоркий - р-раз, и никаких тебе стонов, никакого визга. Без проблем.
- Правильно, сынок,- мрачно заметил Савельев.- Да и мертвому кому
жаловаться? Нет еще на земле таких инстанций, куда мертвые могли бы
жаловаться...
- Ты юморист, папаня,- засмеялся Геннадий.
Они свернули на пустынную улицу, выходившую на опушку леса. Вечерело.
Солнце кроваво и призрачно опускалось за горизонт.
- А я после того случая с дитем книжки стал читать... - вдруг проговорил
Савельев.
Геннадий остановился.
- Слушай, папаня. Надоел ты мне со своим корытником,- резко и нервно сказал
Геннадий, и губы его дернулись.- Не хотел я тебе говорить, а теперь скажу;
тот корытник был я.
Савельев остолбенел и расширенными от тревоги и непонятности глазами
взглянул на Геннадия,
- Ты что, парень, рехнулся? - еле выговорил он.
- А вот не рехнулся, папаша,- Геннадий весело и пристально посмотрел на
затихшего Савельева.- Ты, должно быть, помнишь, что, как входишь в комнату,
зеркало еще огромное стояло рядом со славянским шкафом. И картина большая
висела. Пейзаж с коровками - она у меня до сих пор сохранена. Под ней и
маманя в крови лежала. Это ты должен помнить,- миролюбиво закончил Гена.-
Хочешь, пойдем ко мне, покажу?
- Все точно, все точно, сынок,- нелепо пробормотал Савельев, и вид у него
был как у курицы, увидевшей привидение. У него пошла слюна.
- Ну и добро. Я тебя сначала не узнал. Ребенком ведь я был тогда,- добавил
Геннадий спокойно.- Но ты напомнил своим рассказом. Могилки предков на
городском кладбище. Хочешь, сходим, бутылочку разопьем?
Савельев не нашелся, что сказать. Странное спокойствие, даже безразличие
Геннадия потихоньку стало передаваться и ему.
- Ну, а потом,- продолжил Гена,- родственнички помогли. Но все-таки в
детдом попал. На первое дело пошел в шестнадцать лет. И все с тех пор идет
как по маслу. Не жалуюсь.
Молча они шли по кривым улочкам. Савельев все вздыхал.
- А ты, отец, все-таки зря не пошарил там у нас в квартире,- рассудительно,
почти учительским тоном проговорил Геннадий.- Говорят, золотишко у нас там
было. Работу надо завершать, раз вышел на нее. Я не говорю, что ты зря меня
не прирезал, нет, зачем? Запер бы меня в клозете, отвел бы за руку туда,
посадил бы на горшок, а сам спокойненько бы обшаривал комнаты. Это было бы
по-нашему. А ты повел себя как фраер. И то не всякий фраер так бы
размягчился, словно теленок. Ребят и меня ты до смеху довел своим
рассказом. Молчал бы уж лучше о таких инцидентах. Краснеть бы потом не
пришлось. Мы ведь у тебя учиться пришли.
Савельев загрустил.
- А я вот этого корытника, каким ты был тогда, никогда не забуду. Во сне
мне являлся,- дрогнувшим голосом сказал Савельев.- И слова его не забуду...
Геннадий чуть-чуть озверел.
- Ну ты, старик, псих. Не знай, что ты в авторитете, я бы тебе по морде
съездил за такие слова,- резко ответил он.
- И куда ж это все у тебя делось, что было в тебе тогда? Неужели от жизни?
Так от чего же? - слезно проговорил Савельев.- Одному Богу, наверно,
известно.
- Слушай, мужик, не ной. Мне с тобой не по пути. Иди-ка ты своей дорогой. А
я своей.
- Я ведь не сразу после твоих младенческих слов отвык от душегубства. Книги
святые читал. И слова твои вели меня. Хотел я и вас, дураков, вразумить
сегодня. Да не вышло.
Геннадий протянул ему руку,
- Прощай, отец,- сказал.- Тебе лечиться надо и отдохнуть как следует. А мне
на дело завтра идти. Может быть, и мокрое.
Савельев остановился, даже зашатался немного.
- А я вот только недавно, года два назад, окончательно завязал со всем,-
медленно проговорил он.- Теперь решил в монастырь идти. Может, примут. Буду
исповедоваться, Не примут - в отшельники уйду. Богу молиться. Нет правды на
земле, но где-то она должна быть...
- Ищи, отец,- насмешливо ответил Геннадий.- Только в дурдом не попади, ища
правду-то...
Савельев махнул рукой и улыбнулся. И так пошли они в разные стороны: один,
сгорбленный, пожилой человек, бывший убивец, ищущий правды и Бога, другой -
молодой человек, легкой, весело-уверенной походкой идущий навстречу
завтрашнему мокрому делу...
Прошло несколько лет. Савелий, покаявшись, постранствовал и приютился в
конце концов около монастыря. Случайно узнал он о судьбе Геннадия: тот
погиб в кровавой разборке. После гибели душа Геннадия медленно погружалась
во все возрастающую черноту, которая стала терзать его изнутри. И он не
сознавал, что с ним происходит.
А в это время Михаил Викторович, стоя на коленях, молил Бога о спасении
души Геннадия. И в его уме стоял образ робкого, невинного, светлого
мальчика, который прошептал ему из коридора:
- Христос воскрес!
+
+
АКМ - Юрий Мамлеев. ВЕЧНАЯ ЖЕНСТВЕННОСТЬ
АКМ
Юрий Мамлеев
ВЕЧНАЯ ЖЕНСТВЕННОСТЬ
из книги
"Черное зеркало"
Гарри М. знал: больше ему не жить. Жить было незачем. Он потерпел полное
банкротство: дело его лопнуло, источник престижа и жизни иссяк. Можно было
- не исключено - найти работу, но уже не престиж, не власть.
Он был выброшен из стаи волков...
Уже несколько месяцев он находился в полном низу, хотя и с безумными
надеждами все восстановить.
Восстановить, и не просто восстановить, а владеть, владеть этим похотливым
земным шариком, сделать его золотым, чтобы ничего, кроме золота, не было бы
во всей вселенной.
Деньги снились ему по ночам; они сыпались со звездных путей, они обвивали
его горло. Из долларов он бы сколотил себе гроб.
Но все кончено. То были мечты, а Гарри М. знал, мечты - это признак смерти.
Ибо жизнь - это только факт, и деньги ценны только тогда, когда они факт.
Он, как и все, кто окружал его раньше, был королем фактов. Теперь у него не
было их. Он жил без фактов. Он решил с этим кончать.
У него нет больше нервов жить и бороться за престиж, власть и деньги. Он
сломлен в этой борьбе.
Гарри М. стоял в темном колодце между двумя грязными нью-йоркскими
небоскребами, которые были чернее ночи. И потому он их не видел.
Но он подошел к двери. Она была открыта, и смрадная вонь (внутри лежал
разложившийся труп собаки) не изменила в нем ничего. Надо было подняться на
сорок первый этаж (лифт почему-то не работал) и оттуда броситься вниз:
просто там было разбитое стекло. И кроме того, Гарри М., верящий в факты,
считал, что прыгать надо только с высокого этажа: так вернее.
И он начал взбираться вверх по нелепой лестнице. Быстро очутился на десятом
этаже. Там лежал труп человека. Уши у него были отрезаны, а нос съеден.
Гарри М. продолжил подъем. Сердце превращалось в буйвола, буйвола смерти.
Трижды он засыпал, вдыхая вонь и пыль черной лестницы. Но потом вставал и
упорно продолжал путь.
Крысы путались его решимости,
Их было много, крыс, и пищи у них было много: они пожирали сами себя.
На двадцать шестом этаже он взглянул в неразбитое окно: внизу бушевал
огнями Нью-Йорк и многие его небоскребы казались еще выше того, в котором
он находился.
И почему-то нигде не было сладострастия. Словно небоскребы поглотили его в
себя.
Гарри М. торопился к цели. Он знал, что сошел с ума, ибо у него не было
денег.
Вот и сорок первый этаж. В черное окно дохнуло прохладой: из дыры. Он уже
подошел к ней, как вдруг из тьмы вынырнула туша.
- Я ждала тебя, мой ангел! - закричала туша.- Я ждала тебя много дней!
И огромная старая женщина поцеловала Гарри М. в ухо. Он заорал:
- Кто ты?!
Туша ответила:
- Я женщина. Я знаю эту дыру. Не ты один. Но я ждала тебя. Почему тебе
опротивела жизнь?
- Отвяжись, старая дура!
- Родной, не лезь в дыру. У тебя есть член. Дай мне только минуту, минуту
твоей любви. Я хочу делать любовь с тобой! Дай!
- Старая, безденежная дура!
- Зачем тебе лететь с сорок первого этажа? Сделай любовь со мной! Сделай,
сделай, сделай! Если даже хочешь - лети, но сначала сделай! Ведь твой член
- сокровище, как банковский счет... Дай я его поцелую. Зачем ты хочешь его
губить? Сделай сначала любовь со мной, а потом лети... Последний оргазм
перед смертью - и потом в ад. Таков наш образ жизни.
И огромная туша объяла Гарри М. Он бешено сопротивлялся. Женщина тем не
менее почти насиловала его; в рот потенциального самоубийцы входило
старческое дыхание.
Вонь, пот и широта тела поглотили Гарри. А старуха шептала:
- Если бы я была богатая, я бы приказала врачам вырастить на моей ляжке
огромный живой член. И у меня не было бы проблем в любом возрасте, мой
любимый. А сейчас ты мне так нужен!
Гарри М. тошнило: но тошнило его от близкой смерти. Он знал, что должен
умереть, ибо у него не было денег - единственной реальности, двигателя,
вселенной. И это ущемляло его самолюбие, даже его бытие. Неудачникам нет
места на этой земле. Он сделал усилие и освободился от напора
сладострастной туши. Легкий, он совсем приблизился к дыре. Но она -
Беатриче, Вечная Женственность Нью-Йорка, цепко держала его за штаны.
- Отдай член! - заорала старуха. Ей было всего шестьдесят восемь лет.
Гарри М. рванулся. И тогда туша, разорвав ширинку, впилась в его член.
Зубов у нее почти не осталось, но были старческие когти на руках.
Гарри М. завопил и рванулся опять - уже вниз. Кусок члена остался в когтях
у женщины.
Пока Гарри М. летел, завершая свой победный маршрут, она пожирала член.
Жрала легко, воздушно, из-за отсутствия зубов. Кровь самоубийцы стекала
прямо внутрь туши. Единственный целый зуб во рту хохотал. А глаз вообще не
наблюдалось.
Гарри М., пока летел, все эти секунды не терял сознания. И опять в эти
великие мгновения думал о том, о чем думал всегда,- о деньгах.
Когда же он упал, то потерял сознание и сразу перестал думать о долларах.
Хоронили его шумно, помпезно, хотя и без частицы члена,- и конечно, в
протестантской церкви, точнее, в клубе, называемом церковью.
Пастор говорил на церемонии:
- От нас ушел человек, близкий к Богу. Он ушел от нас, потому что
обанкротился, а деньги для него были путем к Богу, материализацией исканий
и надежд, прямой дорогой к раю на земле... Пусть он получит там то, что
хотел иметь здесь.
+
+
АКМ - Юрий Мамлеев. ВЕРНОСТЬ МЕРТВЫМ ДЕВАМ
АКМ
Юрий Мамлеев
ВЕРНОСТЬ МЕРТВЫМ ДЕВАМ
из книги
"Черное зеркало"
Трехлетний карапуз Коля, с весело-оживленными голубыми глазками, вдруг ни с
того ни с сего застрадал от онанизма.
Мамаша, Анна Петровна, переполошилась.
Сначала долго прислушивалась. Дескать, в чем дело. Однако дело уходило в
тайну. По некоторым признакам это был вовсе не обыкновенный онанизм, а
совсем-совсем особенный. Мамаша это поняла по остановившимся, ничего не
выражающим глазам младенца. Знакомая с культурой, она начала поиски.
Во-первых, ее поразило, что ребенок совсем изменил свой быт. К примеру,
когда ел манную кашу, то чрезмерно улыбался. И нехорошо косил глазками.
Материнское сердце всегда найдет доступ к душе дитяти, и через месяц путем
расспросов, картинок, интуиции Анна Петровна прояснила совершенно пустую,
точно наполненную страхом картину. Оказалось, что Колю посещала (в виде
образа, разумеется) красивая двадцатилетняя женщина с вызывающе-похабными
чертами лица, и самое главное - в одежде людей девятнадцатого века. Дите
такого никогда не могло видеть, поэтому ассоциации исключались. У мамаши
заработало сознание.
Тем временем события развивались. Родителя уже точно знали - по выражению
липа младенца,- когда приходит "она".
Так, если Коля во время еды выплевывал кашу изо рта и говорил "ау",
родители знали: откуда-то из мрака на него смотрят черные глаза девы.
Когда же он поворачивал свой толстый, изумленный лик на какой-нибудь
светлый предмет и внутренне охал - значит, наступит сверхсон.
Иногда дите переставляло солдатики, словно гоняясь за своим призраком.
Вообще, мальчик очень приучился плакать.
- Такой был мужественный ребенок,- вздыхал отец, Михаил Матвеич,- а теперь
все время плачет.
По-видимому, дело шло к очень серьезному. Дите часто застывало с ложкой
манной каши у рта, когда возникало видение.
- Смотри, он скоро опять начнет дрожать,- со слезами говорил отец,
всматриваясь в мрачный силуэт ребенка, сидящего за детским столиком.
- Она приходит ровно в шесть часов вечера,- злобилась Анна Петровна.- Хоть
вызывай милицию.
- Что ты, испугаешь соседей,- пугался отец.
- Чем же бы ему помочь? - вопрошала мать. Решили вызвать крыс. Коля еще до
появления образа обожал крыс и не раз забавлялся с ними в постельке. Отцу
это не особенно нравилось, но теперь он был - за. К сожалению, сейчас крысы
уже не помогли. Ребенок дергал их за хвосты и пытался, видимо, рисовать ими
облик своей дамы.
- А если это любовь,- говорил иной раз папаша, задумчиво попыхивая трубкой.
Анна Петровна не отвечала и только мысленно попрекала отца за то, что он
думает о любви, а не о судьбе ребенка. Врачи абсолютно не помогали. Член у
дитяти был маленький, крохотный, как мизинчик Мадонны, но тут совершенно
неожиданно из него стала изливаться сперма, причем в таком количестве, что
мамаша не успевала стирать простынки. Было от чего сойти с ума.
- Когда же это кончится,- вздыхала бабушка Кирилловна, обращаясь к душам
своих умерших предков.
Конца не было видно.
- Повесить его, что ли,- рассуждал папаша.- Совсем опоганил род. Скоро о
нас вся Москва будет говорить.
- Не дам дите, не дам дите, ирод,- сопротивлялась Анна Петровна.- Повесить
твой член надо, а не ребенка. Он ни в чем не виноват.
- Я уже устал от этой жизни,- вскрикивал ее муж.- На работе одни
неприятности, любовницы изменяют, а теперь и в доме черт знает что... Все
игрушки обрызганы спермой, а вчера и диссертацию мою залил.
Бабушка Кирилловна только угрюмо исчезала на целые недели.
Ночью, при блеске свечей, которые горели в углу, дите вставало с постели и
в белой рубашонке, беспомощно раздавленное, ползало по полу, словно
становясь отражением чудовищного образа девушки девятнадцатого века,
посещающей его по ночам.
Особенно возмущало докторов, что дите почти перестало есть.
- Пусть онанирует сколько хочет,- говорил толстый ученый врач.- Не он
первый, не он последний... Но чтобы дите бросило есть... Тут что-то не то.
- Бедный ребенок,- вздыхала старушка соседка.- А ведь во всем родители
виноваты.
- Не родители, а Демург,- говорил в ответ один дворовый мистик.
- Сколько же это может продолжаться? Чтоб у такого щенка, у малолетки
потекла сперма, да еще как из бочки... Это, знаете ли, извините меня,
извините меня,- ворчал недовольный отец.
Мамаша пугливо всматривалась в обмазанное манной кашей неподвижное лицо
младенца, устремившего свой взгляд на игрушку. "Приближается",- говорила
она про себя. Действительно, когда "она" появлялась, лицо дитяти совсем
тупело, кроме глаз,- они напоминали глаза поэта перед смертью.
- Что же будет дальше,- схватывался за голову папаша.
- Ау, ау,- отвечал ребенок в ночной тиши, и казалось, тихие слезы лились из
глаз ангелов, притаившихся в неведомом.
- Лучше бы его убить, чем он так мучается,- уныло повторял отец.
- Почему ты думаешь, что он мучается, может, это ему, совсем напротив,
нравится,- резонно отвечала мамаша, вспоминая пропитанные спермой
простынки.
- Лучше бы ты заглянула в его глаза, когда он видит "ее",- возражал папаша.
- Ну и что? В целом ему нравится,- парировала мамаша...
- Но ведь он ничего не понимает,- кипятился отец.- Нельзя же все сводить к
одному физиологическому удовольствию. Ребенок ведь не отдает себе отчета,
что за образ его посещает, откуда он, почему, в конце концов... Ведь это
насилие над свободой воли. Погляди, в его возрасте только с котятами
играть, а он уже познал то, что нам и не снилось.
- И не говори,- отвечала мамаша, заплакав.
- Все-таки я считаю, его надо убить. Неприлично, чтоб такое дитя
существовало,- возмущался отец.
- У тебя это уже становится параноидной идеей, Миша,- возражала жена.- Я
защищу его своими руками. Он вышел из моего чрева, и, будь он хоть сам
Антихрист, я не позволю его убивать.
- Ах, сволочь,- возмущался отец,- если бы ты любила меня хоть на одну
сотую, как любишь его... Ведь все равно он тебе плюнет в морду, когда
вырастет, или, чего доброго, изнасилует... Но на таких дурах, как ты,
держится весь род человеческий.
Между тем дите, не замечая семейного совета, проползши по ковру,
возвращалось в свою постельку.
Но нежные, напоенные чудодейственной женской красотой глаза не оставляли
его и там. "Кхе, кхе, кхе",- только покашливал он от страха, задирая вверх
ножку. Его бедное личико совсем сморщилось, а слезы словно лились внутрь
тела, точно все пространство вокруг было отнято у него любимой.
- Если б он просто онанировал,- вздыхал серьезный ученый врач,- это была бы
ерунда. Но ведь это еще к тому же любовь. Вот в чем загвоздка. И в таком
возрасте!.. Черт знает что.
Мальчонка действительно хирел. Из игрушек раскладывал "ее" глаза и улыбался
призрачным, уходящим лицом, глядя в пустоту. А когда он однажды совсем
заохал и уполз под кровать, сердце матери не выдержало.
- Что-то нужно предпринять,- взмолилась она.- Действие, действие прежде
всего... Если врачи не помогают, обратимся к невидимым силам.
Тут-то как раз и вернулась из дальнего странствия бабушка Кирилловна. Она
была слегка ученая и начала о чем-то шептаться с Анной Петровной.
Неожиданно картина прояснилась. Существовали признаки, по которым можно
было различить, что налицо феномен "верности мертвым". Более точно решили,
что Колю, по-видимому, посещал образ-клише умершей женщины, которую он
страстно любил в своем предыдущем воплощении, в прошлом веке. И теперь она
преследовала его. Вот уж воистину любовь побеждает смерть.
Нужно было принимать очень четкие, разумные меры. У Анны Петровны были
некоторые связи с людьми, занимающимися оккультной
...Закладка в соц.сетях
