Жанр: Юмор
Рассказы
... практикой. Она страстно
хотела освободить младенца от любви. Сама по себе операция снятия любовных
чар, как известно, очень проста и действует безотказно, но все уперлось в
необычность феномена. Ведь освобождать необходимо было от любви не к живой
женщине, а к душе умершей.
Наконец общими усилиями нашли ясновидящую ведьму, живущую в сорока
километрах от Москвы, которая согласилась уничтожить эту идиотскую связь.
...Был крепкий, сорокаградусный, кондовый российский мороз. Казалось,
деревья вот-вот рассыпятся от тяжелого воздуха. Младенца закутали в
несколько шерстяных одеял. Голову, покрыли надежными бабушкиными платками.
Видны были только его детские глаза, помертвевшие от страха перед женским
образом.
В два часа вызвали такси.
Папаша вытащил дите на своих руках. Анна Петровна с матерью разместились с
Колей на заднем сиденье, а отец сел рядом с водителем, указывая дорогу.
Сначала было трудно выбраться из центра, то и дело застревали в потоке
автобусов и грузовых машин.
У Анны Петровны вдруг сжалось сердце, она неожиданно вспомнила страшное
стихотворение Г°те.
Кто скачет, кто мчится под хладною мглой?
Ездок запоздалый, с ним сын молодой...
К отцу, весь издрогнув, малютка приник;
Обняв его, держит и греет старик.
"Дитя, что ко мне ты так робко прильнул?" -
"Родимый, лесной царь в глаза мне сверкнул:
Он в темной короне с густой бородой".-
"О нет, то белеет туман над водой".- ...
..."Ко мне, мой младенец! В дуброве моей
Узнаешь прекрасных моих дочерей,
При месяце будут играть и летать,
Играя, летая, тебя усыплять".-
"Родимый, лесной царь созвал дочерей:
Мне, вижу, кивают из темных ветвей".-
О нет, все спокойно в ночной глубине:
То ветлы седые стоят в стороне".-
"Дитя, я пленился твоей красотой:
Неволей иль волей, а будешь ты мой!" -
"Родимый, лесной царь нас хочет догнать;
Уж вот он: мне душно, мне тяжко дышать!"
Ездок оробелый не скачет - летит...
Младенец тоскует, младенец кричит...
Ездок погоняет, ездок доскакал...
В руках его мертвый младенец лежал.
Не в силах отключиться от этих образов, Анна Петровна тупо сжимала
перезакутанного ребенка.
- Брось его прижимать,- ворчал Михаил Матвеич,- опять проклятая эротика!
Вскоре выехали из города, на шоссе. Черные, обугленные морозом деревья
стояли в своей неподвижности и равнодушии ко всему живому. Снег среди леса
блестел, но каким-то мертвым, полоумным блистанием.
Палаша проклинал все на свете.
Младенец цепенел, одурев от присутствия любимой в своем сознании, и пускал
слюни изо рта.
- Ты знаешь,- истерически твердила Анна Петровна своей матери,- он уже не
говорит мне "лодная", как раньше... И я заметила, что теперь он лепечет
"лодная", только когда видит эту тварь... Вот до чего дошел...
- Не то еще будет,- подвывала старушка,- особенно когда он научится
читать...
Наконец машина подкатила к селению, к более или менее приличному
деревянному домику.
С трудом младенца вытащили из такси. Одно одеяло упало, и дите,
дрыгнувшись, принялось неистощимо пищать.
- Точно чувствует, гад, что скоро с ней расстанется,- проговорила
Кирилловна.
Ведьма была уже обо всем предупреждена друзьями Анны Петровны. Один из них,
среднего возраста, в очках, напоминающий философа Владимира Соловьева, тоже
ждал гостей.
Когда дите подтащили к двери, оно подняло совсем до неприличия истерический
визг и даже брыкалось ножками. "Не хочу, не хочу",- казалось, готово было
выкрикнуть оно.
Бабка Кирилловна вконец осерчала:
- Ишь как мучается, ведь начал дрожать, паразит, за полчаса до ее
появления... корючиться... жалко с любовью прощаться... Ишь, Гомер.
- Да выброси ты его к чертовой матери,- верещал Михаил Матвеич, бегая
вокруг себя.- Прямо в снег... Чтоб сдох... Ишь сколько шуму наделал... За
три месяца всю душу вымотал!!!
Наконец младенца впихнули в дверь.
Операция прошла очень удачно. Через некоторое время знакомый Анны Петровны,
напоминающий Владимира Соловьева, ясно, с некоторым состраданием, говорил
ей:
- Все кончено. Любовь убита. Могу сообщить вам чисто формальную сторону:
ваш сын Коля в предыдущем воплощении был Куренковым Гаврилой Иванычем,
торговавшим пенькой в конце девятнадцатого века. Жития его было семьдесят
восемь лет. Семидесятилетним старцем воспылал страстию к девице Афонькиной
Клавдии Гавриловне, урожденной мещанке, дочери торговца мылом, и жил с нею
последние восемь лет. Душа Афонькиной сейчас еще там. Тело захоронено на
Богородском кладбище. Феномен типичен для любви к мертвым.
Счастливый отец, тихо урча и поругивая прогнозы, заворачивал младенца.
- Ничего, мамаша, не плачьте,- грубовато ободрила Анну Петровну ведьма,
костлявая, огромная женщина лет сорока пяти.- Ваш Коля хороший кобель
будет. А о Клавке забудьте - все.- И она похлопала Анну Петровну по
заднице.
- Все, все,- неожиданно и смрадно проговорил знакомый Анны Петровны,
похожий на философа Владимира Соловьева.- Такие вещи в наших силах. Так что
нечего отчаиваться. Человек - хозяин своей судьбы. Хе-хе-хе...
Действительно, явление умершей женщины в душе младенца Николая было
уничтожено. Понемногу он поправлялся. Даже физически быстро окреп. Появился
аппетит и румянец.
Но Анна Петровна все-таки не удержалась - вот что значит материнское
сердце! - и, разыскав на Богородском кладбище могилу Афонькиной Клавдии
Петровны (не Гавриловны, однако), оплевала ее.
- Не будет больше смущать моего Колечку! - довольно бормотала она, стоя в
очереди за пивом.
+
+
АКМ - Юрий Мамлеев. ВЫПАДЕНИЕ
АКМ
Юрий Мамлеев
ВЫПАДЕНИЕ
из книги
"Черное зеркало"
На окраине Москвы среди изрезанных улочек с маленькими домишками и длинными
бараками посреди моря уборных стоит огромное желтое шестиэтажное здание,
похожее на тюрьму. Это институт и общежитие для студентов. С трех сторон к
нему подходят извилистые, грязные, уходящие в пропасть бараков дороги. Три
деревца, как чахлые, слабоумные невесты с венком птиц на голове, окружили
здание. А в небе постоянными были только черные крики метущихся в разные
стороны ворон.
Все обитатели здесь делились на местных и студентов. Студенты казались
местным злыми, учеными и нахальными. "Мы никогда не будем так хорошо жить,
как они",- говорили про студентов. Местные же казались студентам лохматыми,
придурошными и страшными, от которых надо бежать. Особенно пугали их черные
дыры бараков и дети. Дети купались в ведрах воды, снимали друг с друга
штанишки. Студенты учили книги, сидя на заборах, прыгали по крышам сараев.
Обе стороны шарахались друг от друга как от непонятного,
Однажды весной в один из домишек около общежития въехала семья. Почти никто
не обратил на это внимания, просто вместо одной семьи стала размахивать
руками и находиться перед глазами всех другая семья.
Тем более не бросился в глаза младший член этой семьи - семнадцатилетний
полоумненький, каким его считали, Ваня. Иногда только смеялись над ним.
Это был длинно-тонкий юноша с мягкой, нежной головой и осторожными ушами.
Походка тихая, крадущаяся. Даже в уборную он входил, как в античный храм.
Вполне полоумненьким его назвать было нельзя - скорее "не замечающим". Он
действительно "не замечал" многое из того, что происходит вокруг. Он мог
позабыть покушать, позабыть осмотреться кругом. Но зато хорошо вырезал
бабок из дерева. Учился Ваня плохо, но не то чтобы по глупости, а по
равнодушию, из предметов же обожал зоологию, особливо анатомию
мелкокостных. Людское общество любил, но только молчком. Постоит, постоит
где-нибудь около кучки ребят - и тихо уйдет, как будто его и не было.
Никто не знал, чем жил Ваня. А кроме самосозерцания, он жил вот чем. Каждый
вечер, когда темнота поглощала окрестности, как брошенную комнату, Ваня
пробирался к институту, Ловкий и жизнестойкий, он по трубам и остаткам
лестницы влезал на карниз четвертого этажа. Там до поздней ночи светилось
окно: то было женское общежитие.
Ваня пристраивался на широком карнизе, удобно прижавшись к трубе, и долго,
часами смотрел внутрь. Он даже не испытывал оргазма при этом: половое
влечение у него было мутное, широкое, непонятное для него самого и
всеобъемлющее. Ему хватало того, чтобы просто смотреть.
Странные мысли роились в его голове. Все девочки, особенно раздетые,
казались ему необычайно интеллигентными. Несмотря на то что они всего лишь
ходили или лежали, ему казалось, что они вечно пляшут.
"Откуда такое кружение?" - недоумевал он.
У него было несколько состояний; это зависело от мыслей, приходивших ему в
голову, пока он лез по трубе к девочкам.
Часто ему внутри себя слышалось пение; иногда странно болело сердце из-за
того, что он не знал, чем кончится то, что происходит внутри, за окном.
"Миленькие вы мои",- часто называл он их, прослезившись.
Он не выделял ни одну из них, любя всех вместе. Правда, он выделял их
качества, скорее даже любил эти качества, а не их самих. В одной ему
нравилось, как она ела: изогнуто, выпятив бочок и обреченно сложив ручку.
"Все равно как мочится или отвечает урок",- думал он. Другая нравилась ему,
когда спит. "Как зародыш",- говорил он себе.
Но особенно нравилось Ване, как кто-нибудь из них читал. Он тогда
вглядывался в лоб этой девушки и начинал любить ее мысли. "Небось о том
свете думает",- теплело у него в уме. Уставал он только сосредотачиваться
на одной. Поэтому очень легко ему было, когда они все ходили. Вся душа его
тогда расплескивалась, пела, он любил их всех сразу и в такт своему
состоянию тихонько выстукивал задом по карнизу.
"Ну хватит. Побаловался" - так говорил он себе под конец и спускался вниз.
Дважды его вечера были несколько необычны: он чувствовал в душе какую-то
странность, воздушность и зов; еле-еле забирался вверх; и нравились ему уже
не тела девочек, а их длинные, шарахающиеся тени; подолгу он любовался ими,
иногда зажмуривая глаза.
Так продолжалось годы. И эти годы были как один день. Иногда только мать
поколачивала его.
Однажды Ваня полез, как обычно, на четвертый этаж к своим девочкам.
Все было как прежде; он, как всегда, слегка поцарапался о железку на
третьем этаже, так же пристроился на карнизе, у окна общежития. Только
теперь ему стало казаться, что он женат на этих девочках. Но он так же
прослезился, когда маленькая студентка в углу уснула, как зародыш.
И вдруг окна не стало. Не стало и милых, гуманных девочек. "Точно я опять
на этот свет рождаюсь",- подумал он... Часов в одиннадцать вечера
жирно-крикливый парень, назначивший свидание во дворе трем бабам, услышал
за углом ухнувшее, тяжелое падение. Он подумал, что упал мешок с песком, и
просто так пошел посмотреть. На асфальте лежало скомканное, как поломанный
стул, человеческое тело. Парень признал Ваню, полоумненького. Он был мертв.
+
+
АКМ - Юрий Мамлеев. ЖИВОЕ КЛАДБИЩЕ
АКМ
Юрий Мамлеев
ЖИВОЕ КЛАДБИЩЕ
из книги
"Черное зеркало"
Интеллигент Боря Кукушкин попал в беду. Да и времена были залихватские:
криминального капитализма. Боря, чтоб сразу обогатиться, продал почти все
свое имущество и квартиру (еще хорошо, что он развелся с женой и жил один).
Полученные деньги вложил в банк. Но спустя год исчез и банк, и деньги, в
общем, все прогорело.
Кукушкин, правда, считая себя довольно практичным, не все деньги вложил: на
маленькую их часть купил развалюху на отшибе деревни, километрах в сорока
от Москвы. Удобств в домишке не было, а сама развалюха эта стояла на
кладбище. Точнее, формально кладбища уже не существовало, но на участке
Кукушкина сохранились весьма зримые и даже увесистые остатки его. Поэтому и
продавали задешево, на что Кукушкин по своей практичности, не задумываясь,
клюнул, не фиксируя особенно внимания на остатках развороченных старых
могил.
- Я человек западной ориентации,- говорил он в пивной за грязной кружкой
пива.- На меня эти могилы не действуют.
Кукушкину, однако, пришлось с самого начала тяжело. Но тяжело по-особому;
хотя железнодорожная станция была рядом, добираться на работу в Москву
становилось все мрачней и мрачней. Когда же стало ясно, что все деньги
прогорели, Кукушкин совсем ошалел.
- Боря,- уговаривали его на работе в бюро.- Ты не один такой. Будущее - за
нами. Держись.
- И не запей,- вмешалась вдруг пожилая толстушка, у которой таким же путем
исчезли деньги.
Она после этого действительно иногда пила, прямо во время работы или по
ночам.
Кукушкин, однако, держался. С голодухи не помирал, как-то научился выходить
из нее, становясь сытым. Подрабатывал. Курил.
Деловитость не пропадала, и это немного отстраняло тоску. А потом началось
совсем нехорошее.
Кукушкин почувствовал, что могилы стали шевелиться. Особенно сильного
шевеления не было, но все-таки. Нервы-то не железные. Кукушкин упрямо
успокаивал себя, что в его могилах завелись зверьки. Вдруг по ночам стало
светлеть. Светлело обычно из какой-нибудь одной могилы.
Тут уж Кукушкин совсем потерял равновесие.
- Я вам не юродивый какой-нибудь! - кричал он у себя в избушке в пустоту.-
Я Вольтера и Поппера по ночам каждый день читаю. И не допущу, чтоб в моих
могилах свистели, пищали или шевелились. Не допущу!
Хотел было вызвать милицию, но в милиции во все потеряли веру.
Кукушкин стал нервным, озабоченным и опаздывал на работу. Теперь по ночам с
некоторым даже озлоблением перечитывал он Вольтера и Поппера и матерился.
- Поппер,- кричал он на работе,- считает, что у человека существует одна
только физиология, а все остальное, Платон, например, одни фантазии. Но на
меня-то с могилы не фантазии прут, а нечисть. Не могу, не могу!
Его характер стал изменяться. Раньше, по слабости, он любил бить женщин
(любовниц, конечно), но теперь от этого отказался.
Между тем "феномены!" вдруг стали утихать, и Кукушкин отбросил мысль, чтоб
пригласить парапсихолога. Но внутри чувствовал, что это может быть затишье
перед бурей, и поэтому стал не в меру пугливым. Вздрагивал на тишину.
Недели через две после затишья встал рано утром в избе попить кока-колы и
через окно увидел, что из могилы напротив ему подмигивает какая-то рожа,
похожая на мертвую. Кукушкин и не знал, что подумать. Взял и лег спать,
поспал и уже часов в двенадцать дня отважился пойти посидеть на краю этой с
позволения сказать могилы и посмотреть более внимательно, что в ней.
Все-таки теперь не то время, говорил про себя Кукушкин, и он собственник
всего, что тут есть, включая трупы.
Надо сказать, Боря в целях выживания не постеснялся разрыть и посадить
картошку среди костей давно умерших разумных существ (то есть людей).
Картошка в некоторых местах бодро цвела, разрастаясь, но там и сям
попадались черепа, а порой и совсем неприличные предметы.
Кукушкин, решив клин выбивать клином, присел у могилы, из которой
подмигивало. Заглянул внутрь и сам подмигнул. Внутри ничего особенного не
было. Кукушкин вздохнул.
- Светлячок небось какой-нибудь ночью сегодня был,- забормотал он.- Ну да
ладно, я не суеверный. Пускай подмигивают. Если им, покойникам, от этого
легче. Мне-то что, я человек интеллигентный, западной ориентации, мне ли
верить в потустороннее.
Обошел свои владения. Сгоряча раскопал одну могилку. Там было много костей,
видимо, хоронили сообща. Это почему-то вывело Кукушкина из себя... На
следующий день на работе он стал плакать. Хотели вызывать "скорую".
- Не надо! - вскрикнул Боря.- Справлюсь.
- А что с вами? - осторожно спросила его пожилая толстуха.
- Себя жалко,- ответил Кукушкин.
- Ну тогда понятно,- кивнула голова толстухи.- Плачьте себе.
И действительно, окинув взором на следующее утро свой участок с
разбросанными по нему черепами и костями, Кукушкин полностью вошел в
жалость к себе.
- Не могу я, череп, не могу,- с горечью говорил он в почти пустую могилу,
где не видно было ни гроба, ни костей, а один череп.- Уволь меня, но не
могу, хватит уже. Ты вот помер, а я жить хочу, хочу жить. Знаешь, в брюшке
бывает так тепло, особенно если выпьешь чего-нибудь горяченького, вина с
чаем, например. Ой, как хорошо! Ой, как хорошо!
Через неделю, когда ночью опять начало что-то свистеть и светлеть, он
пришел к своему черепу, бледный, изможденный.
- Работу брошу, наверное,- сказал он черепу.- Ни к чему это. Теперь я
понял: не жить я хочу, не жить, а быть. Неужели я стану такой же, как ты?
Куда же я денусь?
- Не хнычь, мурло,- раздался вдруг сзади явственный человеческий голос,
Кукушкину с перепугу показалось, что эти грубые позорные слова произнес
череп, и он чуть не упал в обморок. Но, придя в себя, оглянулся. Из могилы
сзади него поднималась угрюмая человеческая фигура в лохмотьях. Фигура
неуверенно пошла навстречу Кукушкину, подавая ему руку.
- Давай дружить,- произнесла фигура.- Меня зовут Киса. Я бродяга, люмпен,
живу по кладбищам, по склепам, где придется. Квартиру пропил года два
назад.
При слове "квартира" Кукушкин окончательно пришел в себя. Хотел даже
сказать "шляются тут всякие", но дружелюбный вид незнакомца настроил и его
на миролюбивый лад.
- Садитесь,- пригласил он Кису.
- Куда садиться-то? - буркнул тот.
- Да вот на край могилы. Там один череп.
- Да это разве могила? Гроба нет. Вы сами, хозяин, и разрыли, а мало ли
черепов в земле. Могилы такие не бывают, я знаю.
Киса, грузный, пятидесяти лет мужчина, мутным взглядом оглядел Кукушкина.
- Интеллигент? - спросил он,
- Западной ориентации,- гордо ответил Кукушкин.
- Значит, идиот,- заключил Киса.- Поди, ни жизни ни смерти не знаешь?
- Только из кино,- ответил Кукушкин,
- То-то и оно,- пробурчал незнакомец.
Через час они уже стали друзьями и сидели на краю настоящей могилы, болтая
ногами и попивая пивко. Могилу эту раскопал Кукушкин еще давно, думая там
сделать погреб, но оставил эту мысль, наткнувшись на гроб.
- Я одного не пойму,- раскрасневшись, говорил Кукушкин Кисе,- отчего в
жизни одновременно так хорошо и так плохо? Мне вот сейчас хорошо, а знаешь,
как я свой живот жалею? В нем ведь разум есть.- И он погладил располневшее
брюшко.- Ему ведь, нежному, в могиле лежать. А я, где я буду? Не хочу, не
хочу, не хочу!
- Истеричка ты, Кукушкин, хоть и друг мне,- сурово отвечал Киса.- Держи
мысли в строгости, и тогда ничего бояться не будешь.
- Я хочу только жить, пусть и смотреть в одну точку, хоть сто, хоть двести
лет, лишь бы жить!..
- Боря, успокой душу,- ответил Киса,- не суетись. Все будет. Но, наверное,
только после смерти.
- Много ты горя повидал? - спросил Кукушкин.
- Что видел, то с глаз долой. Одну только историю не забуду.
- Какую?
- О девочке, которую мертвецы съели.
- Как так?
- Внутри нее был мертвец, он ее и сожрал.
С этих пор пошла крепкая дружба. Киса почему-то придавал бодрость
Кукушкину. Он каким-то образом вселял в Кукушкина мысль, что можно неплохо
жить и в аду, а уж тем более без денег, среди каких-то могил и костей. Боря
даже повеселел и порой говорил Кисе, выпивая с ним на участке:
- Продам этот свой домик и заживу барином, как ты: где хочу, там и буду
спать.
Он и не заметил, что радикально изменился, хотя, может быть, внутри и
всегда был таким чумовым. Но временами наплывал на него и прежний
рационализм, только редко, а главным образом вспыхивало упорное, почти
похабное, желание жить.
Порой прогуливается Боря Кукушкин по своему кладбищу, и вдруг пробуждается
в нем какое-нибудь сильное сексуальное желание, а глянет: кругом одни
кости, пусть даже и бабьи. Он один раз даже понюхал такую кость и решил
почему-то, что девка была молодая, когда померла.
- Хотя сейчас ей лет двести,- задумчиво произнес он.
Но часто желание жить принимало другие, более глубинные, серьезно-кошмарные
формы. Каждое движение собственного тела вызывало суеверный ужас.
Киса поучал его за пивом у края могил:
- Ты, Боря, до сих пор не понимал, что мы в чуде живем. Пусть и в
кошмарном, признаю. То, что мы по привычке принимаем за обыденность, ну там
еда, движения, мысль, живот, алкоголь, баба, на самом деле есть форма
скрытого кошмара и чуда. Просто все это повторяется, и мы это принимаем за
обычное. А вот когда помрем или какой-нибудь там конец света случится,
тогда завеса спадет и некоторые поймут. Да и так никакой обыденной жизни на
самом деле нет.
- Мудрено, мудрено говоришь, Киса, но верно,- отвечал Кукушкин и качал
головой.- По крайней мере для нас, русских.
Сам он после всех событий уже перестал считать себя западно ориентированным
интеллигентом. По ночам он теперь нередко просыпался, вставал и выл, глядя
то в пустоту, то на луну. Выл, кстати, чаще всего не от страха потерять
жизнь, а, наоборот, от бездонного счастья бытия.
Киса ворчал: Кукушкин своим счастливым воем не давал ему спать, а спать
Киса предпочитал не в развалюхе друга, а в могиле.
Этим воем Кукушкин хотел зафиксировать и выразить мгновения бытия и наплыв
глубокого счастья - оттого, что он просто есть! Но потом это у Кукушкина
стало проходить. Его охватывали прежние сомнения. Он хныкал, пугался
заболеть гриппом или каким-нибудь смертельным параличом, потому что бытия у
него не будет или будет в самой неприемлемой и неприличной форме.
После таких мыслей Кукушкин устраивал настоящий запой на своем кладбище.
Созывал и собутыльников Кисы: угрюмых, бездомных ребят с окраины.
Кукушкин тогда забывал даже Кису и становился заводилой: пел, хохотал,
порой визжал и даже плясал на краю взрытых могил, внушая ужас бездомным
ребятам. Одним словом, он совсем распустился и в такие часы не боялся даже
"феноменов".
Между тем "феномены" не прекращались, хотя немного стушевались, словно их
источники были смущены таким Кукушкиным надругательством.
Но у Бори все менялось в душе, особой стабильностью ведь он никогда не
отличался.
Однажды, спустя несколько дней после запоя, он встал рано утром, уже давно
пришедший в себя, но бледный и серьезный, и, как назло, увидел поток хилого
света из могилы, на него дохнуло призраком, холодным, но внимательно
изучающим его своим нечеловеческим взглядом. Именно этот случай добил и
оледенил душу Кукушкина: он разом сник, подумав, что за ним наблюдают и про
него все знают холодные существа с того света. Стало не до пляски.
Через недельки три, вечером, они встретились с Кисой, трезвым совершенно.
Присели на скамеечку в зеленом саду. Ведь стояло лето.
- Киса, я совсем убит,- сказал Кукушкин.- Неужели ты, хотя и не просыхал в
могилах по разным кладбищам, не заметил все-таки, что там происходит порой
всякая гнусность?
- Ну и что? Бывает. Это известно: пошаливают. Ты думаешь, ты один живой?
Трупы тоже живые, только по-своему, у них, может быть, и особая душа есть,
душа праха. Трупы живут до поры до времени, пока не разложатся совсем. Но
это ведь не душа самого человека.
- А как же мои могилы? Там ведь уже давно все разложились?
- А вот это странно, Боря,- задумчиво произнес Киса.- Чего волноваться-то,
если уж от тела ничего не осталось? Думаю, может, дело-то не в могилах, а
просто место у тебя на участке нехорошее...
- Продам и пропью,- ответил Кукушкин.- Место и впрямь нехорошее. Знаешь, у
меня последнее время ощущение, что мне в душу смотрят...
...Прошло время, не стало ни Кукушкина, ни кукушек, ни людей, ни нечистой
силы, ни, что главное, этого мира - все исчезло, провалилось в Бездну,
стерлось, осталась одна Всепоглощающая Вечность и ничего, кроме нее. Все
миры, все временное исчезло.
Удалось ли Кисе, Кукушкину, точнее, тем, кто ими был, преобразиться за то
огромное время, до Провала, которое было им отпущено, и войти в эту
Всепоглощающую Вечность, стать ее "частицей", а может быть, и "целым" - это
уже другой вопрос. То же самое можно сказать и о бывших обладателях черепов
и костей, разбросанных по живому кладбищу Кукушкина на маленькой планете
Земля... Но Вечность смела все миры, видимые и невидимые, а нетварный
остаток взяла себе.
Все же перед концом этого галактически далекого мира - по воле начавшегося
вселенского хаоса - занесло туда ничтожный отпечаток уже погибшей нашей
планеты - это был смутный, призрачный образ, вибрации, которые слагались в
странное сочетание звуков: "Кукушкин, где ты? Где ты, Кукушкин?"
Но одно титаническое существо, жившее в том далеком звездном мире, внезапно
по-своему "услышало" эти вибрации, пришедшие как будто из ниоткуда, и,
глубоко погрузившись в себя, решило, что это скрытый эзотерический знак,
посланный перед Великим Концом.
+
+
АКМ - Юрий Мамлеев. ЖУ-ЖУ-ЖУ
АКМ
Юрий Мамлеев
ЖУ-ЖУ-ЖУ
из книги
"Черное зеркало"
Миллионер Майкл Харрис обанкротился, то есть средства для жизни у него,
может быть, оставались, но как миллионер он исчез с золотого небосклона
Америки. Произошло это, как нередко бывает, довольно неожиданно.
Майкл был, как почти все американцы, непробиваемый прагматик. Несмотря на
все свои миллионы, он, например, никогда - даже в мечтах - не предполагал
войти в тот круг финансовой олигархии, которая правит западным миром. Он
отлично понимал, что это невозможно, что он никогда не потянет на это, так
как знал все тайные механизмы и суть этой олигархии и не смел даже в мыслях
на такое претендовать. Но относительная власть и солидный социальный
статус, которые связаны с умеренно большими деньгами,- это у него всегда
было при себе. Не считая все прочие немалые привилегии: например, даже ему
вполне было доступно омолодить себя подходящим жизненным органом, взятым у
какого-нибудь экспроприированного мальчика из третьего мира, из Южной
Америки например, и связаться по этому поводу с ребятами, которые
организуют такие дела для тех, кто принадлежит к миру "выигравших".
И теперь все это рухнуло. Через два дня после краха Майкл сидел в своем
кабинете на пятьдесят первом этаже в Манхэттене и раздумывал. Собственно,
думать о чем-либо, кроме денег, он не был в состоянии никогда, и это был
первый случай, когда Майкл думал не о деньгах: он думал о самоубийстве. Все
кончено. Без больших денег жизнь не имела смысла. Отчаяние и тайная злоба
были слишком велики, чтобы их все время выносить. Майкл был прирожденным
оптимистом, он терпеть не мог даже тени страданий.
В углу его кабинета тихо бормотал телевизор. Как из рога изобилия сыпались
новости и мелькали глаза, все до странности одинаковые тем, что в них не
было даже тени какого-либо выражения. Лица иных манекенов
Закладка в соц.сетях
