Жанр: Юмор
Рассказы
...- Нешто тебе неприятно чай пить?
Глашка расхохоталась и поцеловала его.
- Какая ты вся белая, сладкая, настоящая русская баба,- умилился Костя,-
только душа у тебя чересчур огромная.
- В этом и вся беда,- улыбнулась Глаша.
А дней через десять, когда Костя по обыкновению плелся к своей полюбовнице,
оказалось, что ее нет. Соседи толком не могли объяснить, но в конечном
счете выходило так, что Глашуня вдруг ни с того ни с сего уехала на край
света, в Сибирь-матушку, к кому неизвестно, и затерялась там для Кости
безвозвратно.
Пугаев долго-долго ничего не мог понять. Потом запил - первый раз в жизни.
Через месяц-другой немного полегчало, хотя плакал во сне. Он и сам не мог
разъяснить себе, почему стал плакать во сне. Ведь не до потери же сознания
он любил свою Глашу. Тем более в конце концов он оправился от своей утраты.
И вроде бы жизнь вошла в колею. Но, с другой стороны, через год появилась
тоскливость. Первопричиной ее был случай пропажи его отца - отец ушел утром
и больше никогда не приходил. В милиции считали, что ему отрезали голову,-
перестройка уже шла вовсю, и в районе появилась очень специфическая банда.
Но Пугаев в отрезание головы не очень верил, думал, что папаша пропал, и
все. Мамы у него не было - вернее, была, но он уже давно не считал ее
матерью.
Работу он то бросал теперь, то начинал опять, но в целом перестал как-то
обращать на детали существования свой ум.
Вело его куда-то, не то вперед, не то в сторону. Завел новых друзей, совсем
уже странных. Те любили пить на могилках, среди них и девочки с такими
глазами, точно их будущие женихи были ангелического свойства. Одна только
была задумчива, но не в отношении ангелов, а внутрь себя. Ее и любили
больше всех.
А Костя Пугаев терялся среди них. Он тоже теперь полюбил выпивку на
могилках - понемножечку. Некоторые же из его новых знакомых действительно
упивались так, что их с могил почти невозможно было стащить. Так и ночевали
порой, конечно летом.
Прошло два года.
Костя Пугаев стал вообще упоенный. Но здравый смысл не терял: наоборот,
укрепился на работе.
...Году в 1992-м бродил он в начале лета по кладбищу. Пить к тому времени
он почти бросил, но и при трезвости могилки любил. Шел он, шел и присел
однажды на скамеечку у одной невзрачной могилы, в центре кладбища, в
зеленеющем месте. Кругом одни деревья, кусты и соседи, пусть даже и
мертвые.
Сидел он так в некотором отупении полчаса и вдруг явственно слышит: из
могилы поют. Из той самой, около которой он сидит. Костя Пугаев вообще-то
был непредсказуемый человек, но здесь он затих. Подумал, не спьяну ли, а
может быть, просто галлюцинация? Как проверить? Пьян он уже с полгода не
был, а галлюцинации, они, конечно, у всех могут быть. Костя тогда отскочил
немного в сторону. Слышит - поют, но уже тише, посмиренней. Костя взял да и
отбежал подальше - пение прекратилось. Прошелся по другим могилам - ничего.
"Значит, не галлюцинации слуховые это - они ведь от места не зависят",-
подумал Костя. И решил подойти обратно. Как только подошел, слышит: опять
поют. Оттуда, из-под земли, из-под могилы. Костя от огорчения даже сел на
землю. Капельки пота выступили на лбу. "Все понятно",- пробормотал он про
себя, хотя ему ничего не было понятно. Пение было заунывное, но со
значением, хотя и странным. Пугаев стал прислушиваться: слова были
понимаемы, но в общий смысл не укладывались, и про что были песни, Пугаев
не мог осознать.
Вдруг темный ужас, особенно в брюхе, овладел им, но вместо того, чтобы
бежать, он упал животом на могилу. Пение стало раздаваться явственней.
Пугаев различал слова: про какие-то незабудки (цветы, значит), про пустоту
и про горе, но все же общий смысл был выше (или ниже) его понимания.
Ошалев, Пугаев подскочил и бросился бежать. Никто его не преследовал.
Выбежав за ограду кладбища, дал по морде трезвому мужику. Тот упал. Пугаев
скрылся и два дня не выходил из дому. На третий день поехал на кладбище -
сначала трамваем, потом метро - и в конце концов оказался на той скамейке.
Сразу же услышал пение - приглушенное, жуткое, но исходящее из души.
Отскочил, погулял, пришел опять. Поют. Все равно поют. В кармане своих
широких брюк Пугаев принес бутылку водяры - так, на всякий случай,- а
сейчас сообразил: "Ба! Да, может, от водки все пройдет, клин клином надо
вышибать, выпью вот, и все на свете протрезвеет",- подумал он.
Недолго думая, присел на травку около злополучной могилки, откупорил
бутыль, нашелся даже заплесневелый сырок, а пить пришлось из горла. По мере
пития Костя становился все веселее и веселее, но пение не прекращалось. В
конце концов, когда выпита была уже половина бутылки, Костя решил: "Ну и
пусть себе поют. Мне-то что. Наверное, тут артист какой-нибудь из Большого
театра похоронен".
Еще раз внимательно, но хмельно посмотрел на надписи на могиле. Их была
целая стая. "Да хоть сто,- расхрабрился Костя.- Я-то живой. Раз пью -
значит, жив. Так-то". И он поднялся с земли. Но сомнение продолжало мучить
его. "Если из каждой могилы будут петь - так хоть в театр не ходи. Вот ведь
дело какое",- покачал он головой. И отошел все-таки от опасного места. А на
следующий день решил поговорить со всеми приятелями - удальцами по
кладбищу. Но те и слышать ни о чем не хотели - и действительно ничего не
слышали, а один из них, пришедший со стороны хмуро-серьезный подросток,
внушал Косте:
- Ты нам мозги не пудри, отец. Мы только начинаем здесь пить. А ты охоту
отбиваешь своими бреднями. У меня мамаша во сне поет - это факт, и с меня
этого хватит. А чтоб покойники пели, это, папаш, уже революция в
естествознании. Нас этому в школе не учили.
Другие и слышать не хотели про такое, чтоб переть на какую-то могилу и
слушать там песни. Они очень обижали Костю своим неверием. И все-таки
нашелся один старичок, который клюнул на предложение Пугаева. Это произошло
уже через месяц после первых признаков пения из могилы. Пугаев частенько,
но с большою опаской туда заглядывал, и то только днем, при свете; вечером,
в темноте, он и думать не хотел о том, чтобы сидеть около такого места. А
заглядывал он туда, потому что его стало тянуть. Тянет и тянет. "Ну и что ж
такого,- думал Пугаев,- я песни всегда любил. Правда, смысл не понимаю, но,
наверное, так и положено, если поют из могилы. Они ведь "там", а мы
"здесь"".
Старичок этот, клюнувший, был совсем плох, слаб, и Пугаев еле дотащил его
до могилы. Старикашка прилег на землю и стал внимательно слушать. И вдруг
пугливо и с ребячьей резвостью вскочил на ноги.
- И вправду поють... Слышу, но еле-еле,- пробормотал он.
- Про что поють-то? - спросил Пугаев.
- О звездах,- сказал старик.
Пугаев приник, и действительно, пение было про звезды, но тихое-тихое.
- Хорошо поют,- прослезился вдруг старичок.
- Ну вот,- сказал вставший Пугаев,- значит, на самом деле все это, раз не
один я слышу...
- Конечно, на самом деле. У меня слух хороший,- прошамкал старичок.
- Но не все могут это слышать,- заметил Пугаев.
- Конечно, не все,- согласился старичок.- И петь не все могут. Особенно
среди покойников.
- Не боишься, дед? - строго спросил Пугаев,
- А чего мне бояться? - опять прослезился дедуля.- Я скоро сам среди них
буду. Родня они мне станут, значит.
- Ну, пойдем, родимый, домой, а то заслушаемся,- грустно промолвил Пугаев.
Через неделю Костя нашел еще одного человека, подтвердившего пение. Но на
этот раз Пугаев заскучал. "Небось на самом деле много нас с таким тонким
слухом,- решил он.- А я думал, что я исключительный".
Но на могилу ходить продолжал. Не теряя при этом работы. Одним словом,
социальную жизнь тоже соблюдал.
Однажды, уже во второй половине дня, он пришел на свою могилу. Прислушался.
Теперь пели о любви. Как все равно в каком подземном храме. Выпил на этот
раз крепко. И под это пение о какой-то несбыточной любви стал засыпать.
Тем временем мимо проходил Саня Плюев, немного никудышний парень лет
двадцати семи. Увидев спящего на могиле Пугаева, Плюев удивился. "Ну и ну,-
подумал он.- Уже могилы оскверняют. Он бы еще наблевал тут. Ну да ладно,
его дело, а пошарить в карманах не мешает",- оживился Саня. О себе Плюев
всегда говорил, что он и мухи не обидит, и сам верил в это. Но тут решил,
что для верности надо спящего грохнуть по башке бутылкой, чтоб крепче спал,
а потом уж пошарить. Бутылка валялась рядом, и Саня к ней потянулся. В
карманах оказалось всего ничего. "Мне на водку с пивом и сеструхе больной
на курицу хватит",- удовлетворенно промычал про себя Плюев. Уходя,
оглянулся на Пугаева. На душе стало тоскливо. "Чтой-то он не шевелится,-
подумал Плюев.- Я ж его по башке-то тихонько. Пора бы ему вставать".
Решил даже подойти и поднять его, может, помощь нужна. Но, поколебавшись,
смотался.
Между тем Пугаев умер. Произошло это потому, что Саня не рассчитал свой
удар и. вместо того чтобы ударить тихо, до обморока, ударил чересчур, до
самой смерти. Сам Плюев в этом себе не признался и, когда нес курицу
сестре, утешал себя, что-де этот неизвестный, лежавший на могиле, уже, мол,
давно опохмелился.
"Наверное, со смехом рассказывает своей жене, что его стукнули и
обчистили,- умиленно думал Плюев.- А я ведь и правда муху не обижу",- решил
он самодовольно.
Но Пугаеву было не до смеха. Хоронили его очень серо, на весьма отдаленном
от города кладбище, и то благодаря содействию сердобольной и зажиточной
тетушки. Бывшая жена не пришла.
Сначала все шло как будто бы нормально. Ну, серый обыденный день. В стороне
от кладбища заунывная пивная. Нет ни музыки, ни особых плачей. В общем-то,
скучно, но допустимо.
Началось же все с того, что Костя запел. В гробу. Его еще не донесли до
могилы, а он запел. Правда, никто тайное пение это не слышал, кроме...
прежде всего странного, пришедшего со стороны старичка с седой головой,
белого как лунь. Дед этот совсем не походил на того слабого старичка,
которого Костя притащил к могиле. Глаза у этого провожающего гроб деда были
наполненные, мудрые, но с сумасшедшинкой, правда, не с человеческой
сумасшедшинкой, а с какой-то другой, словно он был чуточку иное существо,
но уже наполовину обезумевшее - в лучшем смысле, конечно. Таково было
впечатление. К тому же одежонка на нем была грязная, рваная, лихая, и
величественность ему придавала только голова. Вот он-то - может быть,
благодаря своему неземному слуху - распознал первый, что Костя Пугаев
запел. Вторым это услышал интуитивный мужик Павел, лет сорока, давний сосед
Пугаева по детству.
Дедуля сразу понял, что Павел "услышал", до того глупый у Павлуши стал вид.
Он подмигнул этому интуитивному мужику и поманил его к себе.
Павлуша подошел.
- Ну что, слышишь? - улыбнулся дед.
- Слышу. Поет,- угрюмо ответил Павел.- А как же другие, те слышат? - и он
кивнул на маленькую, понурую процессию.
- Им еще не дано,- осклабился дед.
- Почему же он поет? - Павел посмотрел на деда наполовину остановившимся
тяжелым взглядом.- Что ж он, птица какая-нибудь, чтобы петь, да еще после
смерти? Выходит, мы птицу хороним, да? - и Павел харкнул на землю.
- Птицу не птицу,- засуетился дед,- а, скорее, Костю...
Павел пошел рядом с дедом, опустив голову. Дедуля вдруг указал на тетушку:
- Смотри, сынок, как тетка евойная задергалась. Это она отдельные слова из
Костиной песни слышит. Урывками. Оттого и психует. Эх, люди, люди... -
Дедуля горько развел руками.
- Ты, дед, про все знаешь,- угрюмо начал Павел.- Так скажи, что с Костей
будет?
Дед посерьезнел,
- Тебе не понять,- ответил.- Но все же я скажу. Вишь, Костя, он до конца
мира петь будет. Как те, которых он слышал из могилы. Но у Кости,- и дед
поднял свой старый палец,- судьба особая даже от них. Костя петь будет до
конца всех миров вообще, а не только до конца этого вашего мира. Такой уж
он здесь получился.- И дед опять развел руками с некоторым даже недоумением
и продолжал: - И таким вот поющим при конце всего творения войдет он
обратно в Первоначало, в Бездну, значит, и как бы растворится в ней... -
осторожно проговорил дед,- скорее заснет сознанием своим... надолго, ох
надолго... Если по-нашему, так и не сосчитать ни на каком, сынок,
компьютере, сколько он будет петь до конца мира и особливо - сколько будет
почивать в этом Первоначале. Вечность-то не сосчитаешь...
- А потом? - тупо спросил Павел. Дедуля вдруг оглянулся. Одежонка на нем
как будто даже еще больше разорвалась.
- А потом,- вздохнул дед,- при новом сотворении мира, Пугаев этот наш из
Первоначала, из Бездны, таким выскочит... существом, значит... таким
жутким, таким одичалым, что ни словом, ни мыслями, ни молчанием его нам уже
никак не описать. И жить долго будет,- дед горестно вздохнул...
Павлуша угрюмо молчал. Процессия смиренно шла к цели. Константин пел. Вдруг
Павлуша оглянулся: а деда нет. Словно провалился на небо. Павел туда
повернулся, сюда, обежал вокруг гроба (одна старушка даже цыкнула на него),
но деда нигде не было. Исчез он.
"Наверное, сбег в пивную",- подумал Павел, а потом нахмурился.
"А как же я-то теперь останусь один... - и он недоуменно махнул рукой в
сторону процессии.- Они вон идут, как гуси глупые, ничего не слышат, а
мне-то каково?"
+
+
АКМ - Юрий Мамлеев. СМОРЧОК
АКМ
Юрий Мамлеев
СМОРЧОК
из книги
"Черное зеркало"
Сморчок возрос где-то между Тридцать шестой и Сороковой улицей. По нему -
или, скорее, около него - ходили бесчисленные толпы людей, свежеоскаленные,
бодрые, скрыто депрессивные, а в общем, нормальные люди.
Еще до рождения в его досознании отпечатались следующие клише:
- How are you?*
- I am OK**.
- Вы профессор русской литературы?
- Yes.
- И я тоже.
- Is it nice weather?***
- Погода хорошая.
- Вот встреча коллег!
- I am OK.
Сморчок слышал эти разговоры в подземелье, до своего появления на свет. А
теперь он появился и возрос: в основном на свет появилось что-то маленькое,
убогое, но жизненное - некий лепесток.
Лепесток - на выжженной, оплеванной, обмоченной нью-йоркской улице. Как
отмечалось, к нему стали ходить - душегубы, убийцы, бизнесмены, маньяки и
обычные средние люди. Один из них упал на лепесток. Его, оказывается,
выгнали с работы, и он знал: никогда уже не возвратят.
Он рыдал в лепесток.
Сморчок (в грусти подсознания своего) вообще не понимал, как такие существа
могут быть, но сам он настойчиво произошел.
Нью-йоркское солнце било в лицо.
Однажды рядом с ним лег дегенерат.
Сморчок пошевелился. Тот очнулся и сказал:
- How are you?
- I am OK.
И тогда сморчок задал нелепый вопрос:
- Деньги?
Сморчок ничего не понимал в деньгах, но под давлением всей цивилизации мог
произнести это заветное слово.
Дегенерат оживился, лизнул собачье дерьмо, лежащее рядом, и вдруг произнес:
- Деньги - это власть. А у меня нет власти.
Сморчок удивился:
- Но я есть, и ты есть - и ведь мы не от денег?
Дегенерат от таких слов сошел с последних остатков своего ума: он думал,
что все существует от денег.
Сморчок приподнялся, насколько мог. Ноги шли и шли. Они касались даже его
внутренней сути. Поток ног. Поток победителей!
Но вдруг сморчок сказал:
- Не надо!
И тогда кто-то плюхнулся около его лепестка, освобожденный. Сморчок же
опять ушел в свое подземелье, в свое "подсознание", и слышалось ему:
- How are you?
- I am OK.
- I make money****.
- I make love*****.
- Love is money. Money is love******.
Сморчок утомился. Он стал пробиваться туда, где он ниже, чем он есть.
Многие люди тоже падали туда, где он был ниже, чем он есть.
И это взбесило сморчка. "Эти твари задушат меня,- подумал он.- От них нигде
нет отбоя".
И они задушили бы его, если бы не милосердие Божие.
*Как поживаете? (англ.)
**Все отлично (англ.)
***Погода хорошая, не так ли? (англ.)
****Я делаю деньги (англ.)
*****Я делаю любовь (англ.)
******Любовь делает деньги. Деньги делают любовь (англ.)
+
+
АКМ - Юрий Мамлеев. СВАДЬБА
АКМ
Юрий Мамлеев
СВАДЬБА
из книги
"Черное зеркало"
Семен Петрович, сорокалетний толстоватенький мужчина, уже два года
страдающий раком полового члена, решил жениться.
Предложил он свою руку женщине лет на десять моложе его, к тому же очень
любившей уют. Он ничего не скрыл от невесты, упирал только на то, что-де
еще долго-долго проживет.
Свадьбу договорились справлять лихо, но как-то по-серьезному. Всяких там
докторов или шарлатанов отказались взять. Набрали гостей по принципу
дружбы, но, чтобы отключиться от нахальства и любознательности внешнего
мира, место облюбовали уединенное, за городом, на отшибе. Там стоял только
домишко родственника Ирины Васильевны, а кругом был лес. Ехали туда хохоча,
на стареньком автобусе, ходившем раз в два дня.
Домишко был действительно мрачноват и удивил всех своей отъединенностью.
- Первый раз на свадьбе в лесу бываю,- заявил Антон, друг Семена Петровича.
- Для таких дел все-таки повеселее надо было место сыскать,- заметил
насмешник Николай, школьный приятель Ирины Васильевны.
- Окна в нем и то черны,- удивилась Клеопатра Ивановна, сотрудница Семена
Петровича по позапрошлой работе.
- А мы все это развеселим,- сказал толстяк Леонтий, поглаживая брюшко.
Туг как тут оказалась собачка, точно пришедшая из лесу. Народу всего
собралось не шибко - человек двадцать, так как задумали,- и все быстро
нашли общий язык.
Закуски было видимо-невидимо: старушка Анатольевна, родственница Ирины
Васильевны, еще заранее сорганизовала еду.
Начали с пирогов и с крика: "Горько, горько!" Семен Петрович сразу же буйно
поцеловал свою Ирину, прямо-таки впился в нее. "Ну и ну",- почему-то
подумала она.
Шум вокруг невесты и жениха стоял невероятный. Ирина робко отвечала на
поцелуи. Вообще-то, она была безответна, и ей все равно было, за кого
выходить замуж, лишь бы жених был на лицо пригожий и не слишком грустный.
Грустью же Семен Петрович никогда не отличался.
Молодым налили по стакану водки, как полагается.
После первых глотков особенно оживился толстяк Леонтий.
- Я жить хочу! - закричал он на всю комнату, из которой состоял этот домик.
В углу были только печка и темнота.
- Да кто ж тебе мешает, жить-то? - выпучил на него глаза мужичок
Пантелеймон.- Живешь и живи себе!
- Много ты понимаешь в жизни,- прервала его старушка Анатольевна.- Леонтий
другое имеет в виду. Он хочет жизни необъятной... не такой.
И она тут же задремала.
Звенели стаканы, везде раздавались стуки, хрипы. Было мрачно и весело.
Свет - окна были махонькие - с трудом попадал внутрь домика, а
электричества здесь не любили.
- Молодым надо жить и жить, пусть Сема наш хворый, это ничего, кто в наше
время здоров! - завизжала вдруг старушка Анатольевна, пробудясь.
Ее слушали снисходительно. Круглый резвый подросток лег четырнадцати,
непонятно как попавший на эту свадьбу, плюнул ей в затылок. И сказал, что
он еще, например, и не родился.
Его сурово оборвали.
Часа через два-три веселье стало почему-то потише и посмиреннее.
Толстячок поглаживал себе брюшко, а Антон, друг Семена Петровича,
рассказывал:
- Я, когда со своей женой разошелся, все куклы ее поленом угробил.
Откуда у вашей жены были куклы? Сколько ей было лет? - чуть-чуть разинула
рот от удивления Клеопатра Ивановна, сотрудница Семена по позапрошлой
работе.
- Как хошь, так и понимай,- оборвал ее Антон.- Я повторяю: всем ее куклам я
головы разбил. Лучшую выбросил на по мойку: пусть детишки поиграют.
На другом конце стола началось неестественное оживление. Николай, школьный
приятель Иры, обнимался с девушкой, до странности похожей на него, как
будто она была его двойник, но только в женском виде.
Собачка норовила пролезть куда-то между их рук и помешать
На левом конце стола, возле Семена Петровича, поднялся, желая произнести
тост, высокий седой старик. Но тост не произнес, и только вымолвил:
- Пропали!
Внезапно Семен Петрович умер. Это случилось мгновенно, он просто опустил
голову и онеподвижел на своем кресле, точно стал с ним одним существом. Не
все сразу поняли, что случилось, но неподвижность увидели все. Тот самый
круглый резвый подросток лет четырнадцати подбежал и дернул Семена
Петровича за нос, чтобы тот подскочил. Но Семен Петрович не подскочил и
даже не пошевелился. Только Ирина Васильевна распознала сразу, что муж
умер, и заревела, глядя прямо перед собой.
Полная растерянность и вместе с тем остолбенелость наконец овладели всеми.
Нашедшийся все-таки среди гостей полудоктор подтвердил, приложившись, что
Семен Петрович умер. Водки и закуски оставалось еще на столе необычайно, к
тому же уходить никто не хотел. Да и куда было уходить? За окном дикая
темень, телефона нет, автобуса долго не будет. С трупом Семена Петровича
тоже ничего нельзя было придумать. В домишке лишнего помещения, куда его
можно было бы положить, не существовало, невеста же была запугана, и мысли
мешались в ее мозгу. Ей вдруг опять стало казаться, что Сема, напротив, жив
и только так присмирел около нее.
Антон предложил вынести Семена Петровича во двор, но его никто не
поддержал.
- Кому охота такого тащить! - плаксиво заверещала одна женщина.
- Да и зверье может съесть,- подтвердила Клеопатра Ивановна.- Его ведь
хоронить надо потом,
- Какое же тут зверье может быть?! - донельзя испугался толстяк Леонтий.-
Что вы людей-то зазря с ума сводите,- набросился он на Клеопатру Ивановну и
даже чуть не ущипнул ее, для верности.
- Что же делать с трупом? - раздавались кругом голоса.
Кто-то даже выпил стакан водки с горя и предложил другому.
- Да пусть сидит, кому он мешает,- вдруг громко высказался один из гостей и
встал.
Эти слова неожиданно были поддержаны - и почти единодушно.
- Действительно, чего заздря человека толкать,- добавил мужичок
Пантелеймон.- Сидит себе и сидит.
- Мы сами по себе, а он сам по себе, хоть и жених,- вмешалась полная дама.
- А как же невеста?!
- Пущай как было, так и останется,- отрезал один угрюмый гость,- пускай
невеста рядом так и сидит...
- Тебя не спрашивают об этом,- накинулись на него.- Что невеста-то думает?
Невеста думала, что Семен Петрович еще не совсем мертвый, но что трогать
его не надо - умрет. Она сказала, что надо продолжить свадьбу, ну, если не
свадьбу, то чтоб было, как было.
- А если Семен Петрович умер, а не в обмороке, то я на его похороны не
приду,- заплакала Ирина Васильевна, но как-то смиренно.- Мне мертвые женихи
не нужны, я не монашка какая-нибудь...
Вдруг истошно залаяла собачонка и цапнула Семена Петровича за ногу. Тот не
пошевелился.
- Какой... в обмороке, доктор же сказал: умер,- вмешался кто-то из молодых.
В ответ Ирина Васильевна расстегнула воротник у Семена Петровича и брызнула
на него водой... целым графином: но безрезультатно.
Между тем веселье опять понемногу стало вступать в свои права, а
мрачноватость, того и гляди, отступать, Сначала веселье, правда, было
робкое, недетское.
Да и ветер стал шуметь по крыше. Антон, однако, жалел друга, и ему стало
так невмоготу, что он лег на печь. Оттуда он и смотрел опустошенными
глазами на пиршество. Двигались тени, люди, потом все уселись и смирились.
Клеопатра Ивановна рассказала даже анекдот, правда смущенно поглядывая на
труп Семена Петровича.
Но Пантелеймон заметил этот ее взгляд и устыдил.
- Ведь он не слышит, дурочка,- каркнул он на Клеопатру Ивановну.- Ты ему
хоть в ухо ори - все равно ничего.
- Неприличный анекдот, может быть, и услышит,- задумчиво сказал в ответ
Николай.
Его оборвала девушка-двойник.
- Хватит о потустороннем,- сказала она.- Лучше давайте поживей веселиться.
Что такие вялые стали, ребята?
Ее никто не поддержал, но перелом наступил, когда невеста запела. Вообще, в
своей жизни Ирина Васильевна никогда не пела - до того была робка и тиха. А
сейчас, после всего, взяла и запела. Песня была детская, шуточная и ни к
чему как бы не имела отношения.
И тут-то все началось.
Николай прямо-таки сорвался с места и поцеловал невесту. Поцеловал раз,
другой, а на третий поцеловал мертвеца. Тут же получил оплеуху от
девушки-двойника: а за что, непонятно было.
- К кому ж она его ревнует теперь,- прошипел сквозь зубы ее молодцеватый
сосед.- Наглая!
Глаза его огненно при этом покраснели, не то как у волка, не то как у
воплотившегося духа, и на него страшно было смотреть. Но нос его был
испитой.
Один толстячок Леонтий вел себя не в меру истерично: он подскакивал и все
время кричал, что он теперь еще больше жить хочет...
Антон с печи успокаивал его. Впрочем, среди начавшегося всеобщего крика и
тотального звона стаканов его особенно не замечали.
- Ты долго, долго проживешь,- сказала сидящая рядом с Леонтием лихая
бабенка.- Я это чувствую, я экстрасенка...
Леонтий прямо-таки подпрыгнул от радости, сразу поверив ее словам. Потом
грузно плюхнулся на свое место, и тут же его белая пухлая рука потянулась к
вину и ветчине. С аппетитом опрокинув в себя стакан вина и закусив
ветчиной, он довольно нахально обнажил свое брюшко и стал его нежно
поглаживать для двойного удовольствия.
Его лицо разблаженничалось, как оживший вдруг блин.
- Когда оно, вино и теплынь, проходит внутрь по каждой нутряной жилочке в
животе, надо извне животик поглаживать, чтоб наслаждение усилить... -
шептал он, закрыв даже глазки, чтобы не ощущать ничего, кроме себя и своего
наслаждения.
А между тем лихая бабенка-экстрасенка бормотала своей соседке с другого
боку:
- Помрет толстун-наслаждун лет через пять всего... Я его жалею, потому и
сказала, что долго-долго проживет... Я как на ладони вижу: конец не за
горами.
Толстун хохотал сам в себя.
Водка лилась непрерывной рекой, заливая скатерть, рты и раскрасневшиеся
глаза.
А невеста все пела и пела.
Вдруг та самая пришедшая Бог весть откуда собачонка, совершенно ошалев,
подбежала и, подпрыгнув, цапнула мертвеца за ухо, разразившись потом
совершенно непонятным лаем. Как будто на ухе у мертвеца висело что-то
невидимое, но увесистое и заманчивое. Старушка Анатольевна тут окончательно
взъярилась.
- Да что же это такое? - заорала она во всю мочь, заливаясь слезами, так
что все остальные притихли.- Когда ж это безобразие кончится?! Что ж это за
тварь такая?!! Душа Семена Петровича сейчас мытарства проходит, терзается,
кипит, а этой поганой собачонке хоть бы что! Да разве животное, хоть и
самое дико
...Закладка в соц.сетях
