Жанр: Юмор
Рассказы
...амозабвенно гладил и вынеживал ногу,
глядя на нее в зеркало, чтобы смягчить первое прикосновение к грубому полу.
Каждое подобное касание отзывалось в его сердце мучительной, почти
мистической болью, но все же с течением времени он научился переводить боль
в наслаждение. Безумный страх за ногу заставлял его останавливаться на
улице, среди людей и машин, бежать от всего в угол, в припадке жалости
целовать и ласкать ее. Даже сидеть он не мог без дрожи и слез за свою
любимую. Ветерок на пляже, если он был чересчур быстр, заставлял его
морщиться и укрывать ногу в тихий закуток. Только бы не было страданий для
того, кого любишь!!
...Наконец Савелий вылез из подворотни. Большой шелестящий лоскут
невиданного китайского шелка, красивый и пахнущий духами, волочился по
грязи, еле держась у ноги. Луна вовсю плыла в вышине, среди туч. Савелий
поднял свои мертвые голубые глаза к небу. Они были уже спокойны, как у
римлян после смерти. Вдруг кругом стали появляться люди. Разные, и волосы
их походили на головные уборы. Это были просто прохожие. И Савелий поспешил
прочь. "Почему так много одноглазых?" - подумал он. Но одна более необычная
старушка увязалась за ним. Высокая, но сгорбленная, с почти невидимыми
глазками, она, кажется, заинтриговалась шелком, ползущим за ногой Савелия
наподобие шлейфа. Савелий поздно заметил ее: она уже была в нескольких
шагах от него и когтисто протягивала длинную согнутую руку к шелку.
Взорвавшись, Савелий побежал. Быстро, быстро, как вепрь, только шелк
сладострастной змеей, как бы рывками, увивался за ногой, точно впившись в
нее. Иногда Савелий останавливался и хохотал. Старушка тем не менее
поспешала вслед, не особенно отставая, но и не приближалась, как-то
механично и беспросветно. Савелий между тем тяжело дышал. Пот стекал к
голубым глазам, его фигура странного воина на изнеженной ноге тускнела
среди туш и чучел живых людей. Старушка махала ему платком и что-то
шамкала, видимо делая предложение. Равнодушные троллейбусы проплывали мимо.
Наконец Савелий юркнул в проем между домами и точно стал невидим для
окружающих. Он не раз прибегал к этому способу и знал, что некоторое время
его никто не будет видеть. Даже если он станет настойчиво предлагать
каждому руку. На любое предложение отвечали только воплем.
"Пора, пора уходить отсюда,- думал Савелий, полуневидимый.- Но как же
нога?!. Опять ступать ею по тротуару?!. За что?!"
Последнее время его роман стал двигаться к некоей ужасающей развязке. Но
что за этим крылось, он не знал. Подошел выпить пива - и словно влил в ногу
живительную влагу. Клочок бумаги попался ему на ходу; быстро прочел:
"Человеческое добро погибло; добро стало трансцендентно человеку, и,
следовательно, оно стало недоступно ему. Дьявол теперь более понятен
человеку, чем Бог, во всех Его безднах".
Савелий побежал быстрее; когда он так бегал, то словно летал, не чувствуя
прикосновения к земле, ощущая ее - ногу - своей королевой. "Но где же
корона, где корона?!" - иной раз лихорадочно думал он. Иногда короной ему
казалась земля. Но сейчас он должен был, должен разрешить свою загадку. Вот
и дом, где он живет. Как часто он представлял в воображении свою ногу! Она
плыла тогда в его сознании подобно огненному шару, но внутри этого шара
гнездилось бытие, к которому он направлял свой поток! Но его ли бытие? Все
было так жутко, загадочно; может быть, нога была его и не его; как холеное,
пришедшее из вечной тьмы сладострастие, она манила к себе, и внутри лежала
тайна, которую невозможно было разложить.
- Сын! Сын! - кричал он посреди своих оргий.- Моя нога - мое я и мой сын! -
застывал Савелий, мертвея от переноса своего бытия в ногу. Оголенная нога,
увитая нежными розами, млела в его сознании. Иногда же она была в терновом
венце. Потом все пропадало, и опять начинался визг сладострастия,
пришедшего из вечной тьмы. Нога сладостно извивалась, как белое существо,
наделенное нечеловеческим, разлитым по всей ее плоти духом... В ужасе
Савелий вскакивал с ложа и выбегал на улицу, на чердак, на помойку с
криками: "Планета превратилась в Солнце!" Во всем теле было пусто, словно в
него вселилась луна. Крысы, пугаясь его вида, умирали.
Но теперь это все было позади, позади. Он шел к развязке. Савелий юркнул в
подъезд своего дома. "Не надо, не надо его убивать!" - кричал кто-то в
углу, тусклыми, отрешенными глазами всматриваясь в тень Савелия. В стороне
надрывно пела русскую песню худенькая девочка с прошибленным черепом. Кровь
сочилась, попадая в полуоткрытый рот...
Савелий сделал несколько прыжков вверх по лестнице. Внутренне молниеносно
холодел, когда стопа любимой ноги касалась мертвого пола. Вдруг отворилась
дверь в одну из квартир, хотя никого не было видно, хохот выдавал
присутствие. Савелий погрозил кулаком в эту открытую квартиру.
Ему пришлось пробегать длинные, заброшенные демонами коридоры. Шлейф
остался на полу. "Почему вокруг меня одни только мертвецы или
сумасшедшие?!" - подумал он, ошибаясь. За весь путь по коридору он встретил
только одного человека, Пантелея, угрюмо-крикливого мужика, живущего
половой связью с центральным отоплением. Казалось, пар исходил от его
члена, и зубы были стальны, как у волка.
Подбодрив Пантелея, Савелий ринулся дальше и вскоре был у обшарпанной двери
своей комнаты. Вошел. Потом, побегав внутри с полчаса, изнеможденный присел
на кровать. Луна, как слепое, желтое око, смотрела в окно. Слышались
голоса: "Как растет моя голова... Не надо... Не надо!! ...Отец мой,
бежим... Но куда! Куда?!. Дайте мне мою маску, дайте мне мою маску,
проклятые звери!!. Очень холодно, когда гадаешь... Не колдуй вместе с
камнями и не выбирай себе камень в духовники, несчастная... Как страшно,
страшно!!"
Но Савелий уже привык к этим голосам, даже голубые глаза его не темнели.
Все, все было позади. И все изменилось. Как часто он с нежностью глядел на
свою ногу! Как нежнела она на солнце, в блеске зеркал!! О юность, о
прошлое! Но пора, пора было прощаться.
- Я не могу Ее больше видеть при себе!! - вдруг завыл Савелий, упав на
колени,
И заплывающий взгляд его неудержимо упал на откинутую правую ногу.
Захохотав, он коснулся ее рукой. Были прикосновения и затем - холодный
далекий полет в душе. "Со мной ли моя Лилит?" - подумал он. И вдруг из глаз
его покатились слезы, холодные, большие, как будто это были не слезы, а
сгустки вывороченной души. За спиной уже хохотало и билось некое существо.
Но белизна кожи на ноге по-прежнему сводила с ума. "Почему столько
параллелей?! - мелькнуло в его уме.- Но надо гасить, гасить?!" Сумасшедший,
нездешний восторг колотился в его груди: глаза вылезали из орбит, словно
навстречу новому преодоленному безумию. "Вот он - мир! Новый мир в оболочке
безумия! Приди! Приди!" - закричал он, полулежа посреди комнаты, поднимая
вверх руки.
- Да, да, я хочу Ее видеть в иной форме,- пробормотал он.- В конце концов,
я хочу переменить ситуацию... Сместить точки наших отношений.
Встал. В углу среди хаоса непереводимых предметов пылился телефон. Подошел.
Нога, словно отъятая, не чувствовалась.
- Василий, Василий! - прокричал он в трубку.- Ты слышишь меня?!
Какое-то угрюмое, видимо, позабытое тенями существо все подтверждало и
подтверждало.
- Да, да... все будет... будет,- отвечало оно.
Савелий посмотрел на часы; стрелки ползли к часу ночи.
- Пора, пора,- спохватился он и, легкий, выбежал вон. "Больше моей ноги
никто не будет касаться!! - думал Савелий в пути.- Не будет, не будет этого
соединения... Этой тайны во мне... Она будет там, там... в небе!!"
Черная и покинутая людьми площадь. Редкие огни машин. Из видимых - никого
нет. Только жалобно воют бесы. Вдруг появляется старый дребезжащий трамвай.
Два вагона в опустошенном свете... И Савелий бросается вперед, вытянув
правую ногу... Час ночи... Гудки "скорой помощи"... Томное рыло Василия,
врача... Скучный вой бесов.
Все произошло, как договорились. При выходе из больницы Савелию была
вручена в большой белой простыне его любимая, теперь уже высушенная нога.
Сам он, естественно, был на костылях. Он принял ее в объятия, как своего и
в то же время подкинутого судьбой ребенка, с помощью Нины Николаевны,
соседки, спустился вниз. Василий хитро подмигивал ему и хлопал по плечу...
И дни покатились с особенной яростью. Савелий быстро приспособился скакать
на костылях. Как съеженный взлохмаченный сверхчеловек, прыгал он мимо людей
и автобусов куда-нибудь в булочную, Засушенная нога во всем ее виде висела
в комнате на стене, но Савелий не решался ей поклоняться. Надо было найти
истинные точки отношения. В голове его было совсем оголенно, раздвинуто,
как будто мысли окончательно отделились от подсознания и все иное тоже
разошлось по сторонам, а в центре - пустота. Правда, довольно необычная и
тревожная. Поэтому он часто кричал среди ночи, выбегая на улицу на костылях
и грозя такому Простору.
События поворачивались не так, как он предполагал. Пробовал спать под
ногой, на полу, как собачка. Но Простор не давал покоя. "Нет мне места, нет
мне места!" - кричал Савелий по долгому коридору, брошенному демонами.
Место между тем было, и он чувствовал это внутри. Нужно было уловить,
уловить дух сместившейся Бездны и вступить в отношения с новой реальностью,
которая когда-то была в нем, но ушла с потерей ноги, скрывшись где-то как
невидимка и обретя, вероятно, новую подоснову.
И Савелий гоготал, бегая за тенями, которые, может быть, отражали то, что
ему не следует знать. Костыли трещали от такой беготни. Странные, кровавые
слезы выступали у него на глазах... Напряжение нарастало... Он уже не
узнавал даже кошек, похожих на Анну Николаевну, соседку. Однажды к ночи с
нечеловеческой ловкостью выбежал он на улицу. Окна домов были до того
мертвы, точно их занавесила Бездна. Нигде никого не было. Савелий поднял
голубой взгляд вверх, к небу, вспоминая о луне. И застыл. Луны не было.
Вместо луны в ореоле рваных блуждающих туч висела нога - его нога,
оторванная, обнаженная, такая же, какая была при жизни, во всей сладости,
тайне и блеске... Как знак, что есть... Неописуемое...
- О! - завопил Савелий и бросился... Туда... Первым отлетел костыль...
Потом голова... Точно подкинутая какой-то неизъяснимой силой, она,
оторвавшись от туловища, сделала мягкий, плавный полет высоко над домами,
чуть застыв над миром в лунном свете ночи. Савелию даже показалось, что его
голова чуть улыбнулась ноге, когда покорно опускалась где-то там, за
домами... Наконец, произошло уже нечто совсем невоообразимое...
Распавшиеся части Савельиного тела так и лежали до утра, пока их не подмели
дворники. Из костыля дети сделали пулемет. А голову нашли на пустыре
завшивленные черные ребята. Они с наслаждением гоняли ее как мяч, играя в
футбол под восторженные пьяные выкрики такой же странной толпы. Кто-то
бросал в голову шляпы.
Однако это не значит, что Савелий стал побежденным. Скорее всего, это
просто не имело отношения к делу. В конце концов голова - всего лишь
голова.
Зато в комнате Савелия сразу же поселился новый жилец, который не только не
сорвал со стены засушенную ногу, но и стал ее охранять. Неумолимо, строго и
от людей. И часто по ноге ползал невиданной окраски молодой жук, который с
ненасекомым сладострастием копошил высушенную ногу, видимо получая от этого
не скрытую жизненную силу, а то, от чего он исчезал...
+
+
АКМ - Юрий Мамлеев. НОВОЕ РОЖДЕНИЕ
АКМ
Юрий Мамлеев
НОВОЕ РОЖДЕНИЕ
из книги
"Черное зеркало"
Альфред Маратов жил в зловеще-обугленном - на самом деле такой был дизайн -
здании на углу Сто девяносто восьмой улицы Манхэттена. Он жил здесь уже
четыре года один и числился преподавателем одного захудалого колледжа
Нью-Йорка: имел там несколько часов.
В его квартиру на шестом этаже вела сумасшедше-ободранная длинная лестница
- лифта не было. Тьма там такая, что он часто натыкался, бредя по ней
ввысь, на какого-нибудь дикого соседа. Бедные бродяги окружали его со всех
сторон, но он дав но потерял способность их бояться. Возможно, потому его
никто и не трогал, если не считать двух-трех ударов в живот и одного укуса.
Квартира была большая, двухкомнатная, но там жили тараканы - бесконечное
количество тараканов. Они падали с потолка, с окон, заполняли остатки
ванной, уплотняли его скромный суп.
Маратову нравилось читать стихи; но поэзию в этой стране никто не любил,
кроме тараканов.
Тараканы вовлекались звуками и толпами заполняли стол, за которым он сидел,
не оставляя на нем просвета, и слушали, слушали...
Но последнее время Маратову самому уже становились скучны все эти стихи, и
он часто засыпал во время чтения, уткнувшись белым личиком в черный стол
тараканов.
Никакой ветер не брал его, хотя иногда - через раскрытое в ночь окно - в
комнату врывался неистовый нью-йоркский ветер.
Жена от Маратова ушла: повесилась два года назад в этой их полуванной,
наполненной тараканами. Труп так и похоронили с насекомыми, с тараканом в
ноздре и с помощью бульдозера. Маратов провожать ее не пришел: деловой, был
занят своими уроками ("Деньги, деньги превыше всего",- твердила ему перед
смертью жена, сошедшая с ума за десять дней до повешения).
Маратов чтил отсутствие ее могилы.
Каждое воскресенье (вместо того, чтобы идти в церковь) он пускал к себе в
квартиру огромного соседа - с почти бело-лысой головой, и тот аккуратно
мочился по всем четырем углам. Таков был ритуал вечного новоселья.
Но Альфред не очень любил ритуалы. Десять лет назад в Европе он написал
манускрипт "Смерть в двадцатом веке" и был жизнерадостен, но с тех пор, как
приехал в Америку, обетованную страну, он ничего не писал, кроме статей. Он
знал, что, если не реализует себя и не будет зарабатывать тысячу долларов в
месяц, у него отнимется ум. А у него не было двух умов.
В сущности, в последние месяцы у него уже не было ни одного ума.
Это началось с ноги, когда он проснулся на кровати и стал кричать. Кричал
он не помня самого себя. Но потом прислушался и заметил, что кричит уже не
своим голосом. Голос был явно чужой. Он выпучил глаза: зеркало было
застлано тьмой.
И тогда в нем из глубин его существа стала подниматься превращенная в душу
черная тень. Тень росла и росла, отнимая у него прежнее существование.
Маратов стал маленький, как абсолютный идиот, и оказался внутри своего
черного существа, которое разрослось почти до потолка, так что исчезли
тараканы.
И тень выла забытым нечеловеческим голосом, уничтожив его прежний ум и
ощущение себя. От себя почти ничего не осталось. Было страдание.
Невероятное, чудовищное страдание. Ибо где-то на периферии прежнее сознание
Маратова оставалось - и мучилось и корчилось,- страшась разрастающегося
изнутри черного существа, которое выло не своим голосом.
Это вой путал Маратова, ибо он означал подмену его самого.
Черная тень ползла по бытию Альфреда, убивая его своим бессмысленным
ужасом...
Сегодня у Маратова был праздник. Он съел котлету, а последнее видение
изнутри черного существа было два дня назад. Он отдыхал.
Но внезапно "оно" опять возникло. Это был блеск черного взрыва, все бытие,
вся реальность которого была заполнена сумасшествием и бесконечным - без
вселенских границ - ужасом перед жизнью. Тысяча рук, как волосы, вставшие
дыбом, выплеснулись из черной тени наружу.
Сознание, слившись с черной тенью, орало изнутри:
- Я не могу больше, не могу. Не могу!
Черная тень была полна ужаса не только перед этой жизнью, а перед всей. Эта
казалась ей продолжением потустороннего ада - словно большая часть
Нью-Йорка стала невидима.
И был в ней также бессмысленный ужас, которому нет ни на звания, ни
оправдания. Черное существо - внутри Маратова - орало так, что Альфред
соскочил со стула и выбежал во тьму на улицу, почти не заметив длинную
лестницу. Он пробежал ее за секунды и выбежал в вечную нью-йоркскую ночь.
Огромные нищие в еще более огромных лохмотьях копошились у помоек. Один из
них пел - что-то индейское. Другие молчали, уходя лицом в помойные ведра.
Маратов же голосил. Но даже крысы не слушали его (то ли дело, когда он
читал стихи Шекспира своим тараканам).
Он уже не знал, где он, а где черное существо...
Ни один нож не блеснул в его направлении.
Он, правда, споткнулся о лежащего человека, полуубитого. Тот судорожно
мастурбировал, обливаясь кровью, текшей с его головы и изо рта. Он пытался
поцеловать свой член - и в его глазах блеснула искра сознания, первая и
последняя за всю его долгую жизнь.
Маратов же рвался вперед, как некий спортсмен, как некий сверхчеловек.
Рядом сияла огнями пивная, где у стойки молчали десять человек, угрюмо
поглядывая в голубой телевизор.
Кот, подвернувшийся под ноги Маратову, взвыл, надеясь на Бога.
И наконец, черное существо поглотило Маратова: доживать остался только один
атом его прежнего маратовскоподобного сознания. Все остальное провалилось в
черную тень.
И тогда оно - черное существо - вдруг перестало вопить, вернее, дикий вой
ужаса превратился в форму существования и стал устойчив.
Маратов - по форме он остался им - вернулся домой.
Завернулся в голубое одеяло и заснул. Ему снилась его покойная жена, второй
раз сошедшая с ума на том свете и потому ушедшая на третий свет. Но что это
был за третий свет, Маратов не разгадал: туда вела длинная черная дыра или
труба, из которой вытекали, как сор, потусторонние черви. На этом символика
кончилась, и черное существо Маратова (или он сам, что теперь одно и то же)
проснулось в холодном поту.
Утром Маратов сжег портрет своей любимой жены.
Тараканы больше не залезали ему в ноздрю во время сна. Маратов почти стал
черной тенью.
Но - даже будучи тенью - нельзя было не идти на работу, ведь надо
зарабатывать знаменитые доллары. Без божества невозможно жить.
Но самым последним атомом своего сознания Маратов боялся идти преподавать
(как раз кончился отпуск), ибо как может - думал он - черная тень
преподавать? Это все равно, как если бы преподавал труп, скаля зубы и
объясняя поэзию Байрона или Блока. Один только указательный палец был бы
живым.
...С дрожью Маратов вошел в храм просвещения. Кругом собирались по углам и
по лестницам студенты.
Маратов вбежал в класс и вдруг преобразился. Черная тень осталась на месте,
но надела маску - и вполне приличную.
В остальном было все по-прежнему.
С этой маской потом получился смех и горе. Маратов надевал ее - ведь она
была "психологической",- как только входил в общество, особенно профессоров
и преподавателей. Они устраивали вечеринки - часто на дому у кого-нибудь из
учителей.
Пока черная тень выла внутри, Маратов, одев маску, говорил не "how are
you", но и о погоде спрашивал, об автомобилях и о выборах даже...
Тем более везде были звезды интеллектуализма.
Маска удобно сидела, прикрывая черное существо, которое выло, неслышно и
незнаемо, а маска говорила, говорила и говорила...
О погоде, об автомобилях, о выборах...
И о Беатриче - так называли знаменитую актрису, заявившую, что успех значит
все и что Успех выше Бога.
И опять говорили о газетах, где стал мировой знаменитостью
педераст-самоубийца, но об этом вскользь, больше о приличном: о погоде, об
автомобилях и о выборах...
Маратов возвращался с этих вечеринок радостный, возвышенный.
Но однажды, после такой радости, проснулся - а черная тень (напоминающая
теперь тень бегемота) сидит напротив него в кресле, а в нем, в Маратове,
остается только малюсенький, тот самый последний атом сознания.
От такой малости Маратов тут же сгнил, но атом его сознания, напротив,
сохранился и воспроизвел себя в кипящих мирах Юпитера, по-прежнему одинокий
и беспокойный.
А черная тень ушла преподавать. И долго-долго потом газеты писали о
массовом помешательстве среди студентов.
+
+
АКМ - Юрий Мамлеев. О ЧУДЕСНОМ
АКМ
Юрий Мамлеев
О ЧУДЕСНОМ
из книги
"Черное зеркало"
Коля Гуляев ничем особым не был наделен; все было в меру - и красота, и ум,
и глупость, и отношение к смерти. По жизни он шел тихо, как по болоту, и
взгляд его глаз был тоскливо-неопределенный, точно все ожидалось впереди -
там где-то, после смерти или даже после многих смертей. Жизнь он любил, но
как-то осторожно: мол, ну ее, жизнь-то, как бы еще не пристукнули. И даже
тайна, наверное, в нем присутствовала где-то глубинно-внутри, и он часто
забывал поэтому, что у него есть тайна.
Домашних у него не было, кроме лягушки, жившей на кухне, невероятно
просыревшей. Гуляев и сам по себе просырел и во сне удивлялся не раз,
почему по его ногам не ходят ночью лягушки.
Кроме лягушки, с которой он любил молчать, был у него еще друг закадычный,
по школьным годам, Никита Темпов.
Школьные годы для них давно миновали, прошли и студенческие с их боевыми
песнями. Друзья женились, развелись, и шел им тридцатый год, точнее, Никите
тридцать первый, а Коле двадцать девятый. Со временем жизнь становилась все
обыкновенней и обыкновенной, точно ее уже не было. Спеты были песни,
увидены моря-окияны, не мешал даже ежедневный монотонный труд. А когда-то
Никита любил дождливые дни.
- Ну его, солнце-то,- говаривал он в студенческие годы.- И чего светит без
толку! Как ни крути, а при свете всего никогда не узнаешь. Чего в нем
хорошего, в свете-то?
Вскоре ему и это стало безразлично: что дождливый день, что солнечный. Но
от здравого смысла друзья тем не менее никогда не отказывались. Наоборот,
именно здравый смысл заволок весь горизонт их бытия. Активно работали,
лечились (словно можно вылечиться, но лечились все-таки с целью), и вообще
всяких задач было много.
- Всего нам никогда не достигнуть,- объяснял Никита Колюшке своему.
Жизнь, словом, длилась равномерно и как-то непоколебимо.
Собрались они однажды в пригород, к друзьям. Шли небольшим лесом, даже не
лесом, а так, не поймешь что: где-то полянка, где-то поле, а где-то и лес.
Никита и говорит своему Колюшке:
- Старик, я пойду за деревья отолью, а ты подожди малость.
Коля и пошел себе тихонько, еле-еле вперед, думая: отлить - дело небольшое.
Прошло минуты две-три. Коля обернулся: никого нет. Пусто.
"Что ж он такой странный,- подумал Николай.- Пойду к дереву".
Подошел к дереву, Никого. Пустота.
Густой лес вроде далеко, кругом поляны, а пусто. Нету Никиты - и все.
Николай - туда-сюда - забегал между деревьями. От одного пня к другому, от
другого пня к третьему. Запутался. Упал, Встал и кричит:
- Никита. Никита!!!
Нет ответа. И тихо к тому же.
- Господи, три минуты прошло, я ж его уголком глаз видел, где же он?
Ходил, ходил вокруг Николай, кричал, а потом как испугался - и побежал.
Бежал, бежал как сумасшедший, почти два километра пробежал, до полугородка,
полудеревни. И тогда подумал: "Чего я испугался-то, дурак. Знаю я этого
своего Никиту: шутник большой. Наверное, подшутить надо мной захотел. И
убежал так, что я и не заметил. Он ведь, собака, прыткий. Тоже мне, друг
называется. Мирно шли выпивать к девкам, а он вот сбежал. Но вдруг его
убили? А где же труп? Без трупа не убивают".
И пошел себе Николай рядом со своей тенью к станции. В конце концов даже
повеселел. На следующий день позвонил Никите.
Подошла мамаша и крякнула, что Никита на ночь не приходил, наверное
пьянствует. Николай похолодел. "Какое пьянствует,- подумал,- что-то здесь
не то..."
Не пришел Никита и на другой день, и на следующий, и вообще не пришел.
Николай остолбенел. "Во те на... - подумал.- Пошел отлить за дерево, и
глядь - нет человека".
Вызвали милицию.
Следователь - въедливый, аккуратный старичок - вспылил: не врите только!
Николай все чистосердечно рассказал.
- Дерево-то далеко от вас было? - строго спросил следователь.
- Ну как далеко,- развел руками Николай,- метров пятьдесят.
- А за деревом - что?
- А за деревом - ничего.
- Как ничего? Кусты, лес далеко?
- Минут десять - и то не добежишь.
- А вы когда оглянулись?
- Минуты через две.
- Врете.
- Почему же я вру? - озадачился Николай.
- Да куда ж он тогда делся? - рассвирепел следователь.- Весь лес вокруг
обыскали. И трупа нет.
- Может, его без трупа убили? - задумчиво проскулил Николай.
- Знаете, не хулиганьте,- ответил следователь.- Идите. А если найдем улику
против вас - смотрите.
Но ни трупа, ни Никиты нигде не было. Так прошло месяца три. Мамаша Никиты
умерла. Грустью повеяло от всего этого. Николай во время похорон шел около
тела.
- Какой гроб тяжелый,- задумчиво пробормотал он своей сестре Кате.- А
Никита-то вот оказался легкий, как пушинку сдуло.
- Бандиты его увели - какая тут легкость,- ответила ему сестра.
- Эту версию следствие отвергло,- заключил Николай и про себя тихонько
запел. Он любил петь про себя, когда все идет шиворот-навыворот.
- Хороший был твой друг Никита,- сказала сестра.- Я за него замуж мечтала
выйти. А что? Были бы сейчас вдвоем, в постели, а его сдуло. Так и веру во
все потеряешь.
- Смотри, веру во все не теряй,- опасливо возразил Николай.- А то и тебя
сдует.
- А Никита что, верил во все? - осторожно спросила Катя, робко поглядывая
на брата.- Верил, что все это вокруг,- и она сделала широкий жест рукой,
охватывая, казалось, весь мир,- не чепуха?
- Нет, что ты! Что ты! - испугался Николай.- Он был уверенный. Это я точно
знаю. Верил, что вокруг - не чепуха.
Они тоскливо отошли потом от свежей могилы.
- Смоемся, что ли, Катя,- шепнул Николай.- Чего зря сквозь землю глядеть! И
без этого душу надорвали.
- Пошли,- оглядевшись, сказала Катя.
И они исчезли за деревьями, направляясь к дыре в кладбищенской ограде,
откуда рукой подать до пивной.
- Ты вот мне скажи, что ты тут молола о Никите, о замужестве на ем? -
спросил Николай.
- Если серьезно - влюблена я была в него, Коля,- проскулила сестра.- Сердце
так и таяло, и весь ум был им полон.
- Что же ты мне-то не открылась? Сестра называется. Влюбилась в моего друга
- и молчок!
- Страшно мне было как-то, Коль,- продолжала Катя.- Я ведь и ему ничего не
говорила. Молчала. Тянуло меня только к нему, как на звезду. Скажи, а он
был хороший человек?
- Почему нет. У нас все хорошие. Только почему "был". Труп-то его не нашли.
- Мало ли,- ответила Катя.- Любила я его - и все...
- А что ж не ревела?
- А чего ж зря реветь-то. Я ж не медведь все-та
...Закладка в соц.сетях
