Жанр: Юмор
Рассказы
...ую жизнь.
Повторяю, буду выражаться по-человечески, насколько могу. Вы, Арнольд,-
обратился он к левой голове,- были по земным понятиям плотоядным чудовищем,
но в реалиях того мира, где вы пребывали, вполне нормально-заурядным
существом. Даже милым, не без слезы. Эдик,- гадатель бросил взор на правую
голову,- жил там же, в той же реальности, что и вы, Арнольд. Вы полюбили
друг друга с невиданной вселенской яростью. Все было забыто ради этой
любви, даже поклонение богам бреда, которым вы обязаны были поклоняться,
живя в том мире, и что соответствовало вашей природе тогда. Вы также
отказались от помощи высших чудовищ. Ваша любовь не знала конца, и теперь -
здесь на Земле - вы пожинаете ее плоды, вы неразлучны, вы слились, вы
слиплись,- вдруг взвизгнул Павлуша.- Такова ваша карма.
Вдруг левая голова вспыхнула, покраснела и плюнула в правую голову, но,
поскольку тело было, по существу, единым, левая голова, Арнольд то есть,
почувствовала, что плюнула в самое себя.
- Браво, браво! - захохотал труп.- Вот ведь как все мудро устроено во
Вселенной.
- Не ерничайте, мой ангел,- прервал его Павлуша.- Не думаю, что вам будет
приятно выслушивать ваше прошлое.
Труп присмирел. Был он синеват, в каком-то диком мундире, и трупные пятна
явственно виднелись на его лице. Но некая сила вдохнула в него то, что в
просторечии называется жизнью, и труп мог рассуждать, даже покрикивать.
Глаза медведя вдруг осмыслились, словно сквозь звериностъ глянул призрак
его прежнего преступно-разумного воплощения. Арнольд и Эдуард смутились и,
сдержавшись, приступили к чаепитию. Одна голова подносила ко рту чашку,
другая откусывала сахарок. И была во всем этом какая-то тайная гармония.
- Ну-с, с вами пока все,- вздохнул Павел.- Мне, господа, действительно
жутко бывает вспоминать некоторые свои жизни - и волосы у меня встают дыбом
при этом. Внутрь кожи причем. В отличие от вас я их прекрасно помню, без
всякой магии и гадания... Ну-с, приступим к трупу,- он посмотрел на
синеватого в человечьем мундире. (Условно будем называть труп Евгением. Имя
благозвучное.)
Павлуша, то есть жутковатый дух, воплощенный в человека, стал испытывать
свои карты.
Минут через двадцать он облегченно вздохнул,
- Ну что ж, подведем итоги. Женя,- обратился он к трупу.- Что ж ты так
сплоховал-то, а, Жень? Рассказать? Что краснеешь как рак, а еще труп?
Валерьянки, что ли, поднести? А то, я гляжу, в обморок скоро упадешь.
Милый...
Труп захрипел, из рта выползла черная, как смерть, слюна, один глаз
закрылся, другой обезумел, и из прогнившего рта раздался испуганный хруст:
- Не говори, не говори...
- Как это не говори? Многого хочешь! - Но Павлуша все-таки задумался.
Глаза у Паши были совершенно нечеловечьи, при общей нормальности всей
фигуры и телодвижений, Ненашесть глаз выражалась в отсутствии всякого
выражения в них, кроме одного бесконечного и непонятного холода,
отрицающего все живое.
- Не говорить,- засомневался тем не менее Павел.- Тебе жалко себя? Ну-ну...
А тебе понятно твое настоящее, понятно, кто тобой управляет? Каков твой
хозяин? Не дай Бог даже мне с ним встретиться. И почему он с тобой, с таким
трупцом, связался? Зачем ты ему нужен? Вот это для меня тайна, Евгений,
правду говорю, тайна... Не хрипи, не хрипи... Не скажу я о тебе ничего, и
так уж помер, хватит с тебя. Хочешь незнания - бери его. Мне не жалко. Мне,
Женя, на все эти ваши страдания наплевать. Не этого я хочу от вас.
И Павел внезапно замолчал.
Вдруг в тишине раздался голос одной головы (вторая молчала):
- А чего же ты хочешь от нас?
Дух помедлил.
- Ну хорошо, я скажу, чего я хочу от вас,- проговорил наконец Павел и
произнес дальше очень четко и ясно в напряженной тишине: - Я хочу, чтобы вы
признали всем сердцем, что Бог жесток и несправедлив.
Медведь рявкнул, другие остолбенели, даже труп. Опять наступило молчание.
- Но ведь жизнь-то от Него,- робко прошипел труп.
- Ну и что? - ответил Павел.- И смерть тоже от него.
- Что вы нас в угол загоняете! - вдруг закричали сразу две головы.- Что вы
здесь, в конце концов, богохульством занимаетесь? Мало того, что вы и так
нас опозорили, меня - Арнольда и Эдуарда, да еще на труп нагнали страху...
Да что же это такое, на Земле мы или в аду?!
- Да на кого же нам теперь надеяться?! - вдруг завыл непонятным голосом
медведь, к которому внезапно вернулся прежний, уже как будто умерший разум.
Только Павлуша мог понимать его речь.- Я лет восемьсот, наверное,-
продолжал вопить он,- по здешним меркам провел в аду, под Вселенной, в
кромешной тьме и ненависти, все сны мои были в крови, я не знаю, где я и
что со мной, и боли много было нетленной, вот что я выстрадал. И все-таки я
Его люблю, ибо от Него жизнь. Люблю, и все... И теперь люблю.
Павел побледнел и ничего не возражал.
Медведь по-прежнему ревел:
- Да, я могу и ревом славить Его. Я ничего не понимаю о творении, но я
есть, даже в аду, и не сбивайте меня с толку, черт вас всех возьми, я был
беспощадный преступник, да и пострадал за это, все идет по правилу,
логично, а не по произволу, как хотите вы доказать, гадатель...
- Но вы страдали больше, чем сделали зла,- зная, что медведь поймет его
слова, сухо ответил Павел.- Больше!.. Справедливости нет. И кроме того, вы
получили высший дар - жизнь, бытие, но если в конце концов, при завершении
жизней и циклов вы потеряете этот дар, уйдете в Ничто, растворитесь... как
это назвать?! Одарить бесценным - и отнять его, это ли не высший садизм?
- Вы богоотступник и дьявол,- прохрипел труп.- Я мертв и подчиняюсь
призракам бреда, но впереди у меня миллионы воплощений в разных мирах, и,
возможно, я достигну того, что перестану быть все время превращающимся в
труп и обрету вечное бытие и сверхжизнь в единстве с Богом, которое уже не
потеряю.
- Мало кто достигает этого,- ухмыльнулся дух, оставаясь, однако, в своем
холоде.- От трупа до бессмертия - далек и тяжел путь,
Медведь вдруг успокоился и опять ушел в свою звериность; прежний разум,
вышедший из ада, пропалл и он стал монотонно ходить вокруг стола.
Труп потрепал его за ухо.
Обстановка немного разрядилась, неизвестно почему.
Двухголовый умилился, особенно одной головой, которая у него все время
кивала в знак согласия.
Труп замер.
Павлуша встал, и вид у него - у древнего духа - вдруг стал почти
полууголовный.
- Ох, ребяты, ребяты,- проговорил он сквозь зубы.- Шалуны вы все у меня.
Чем же мне позабавить вас, развлечь? - Он вышел в кухню, откуда донесся его
голос: - Ну вот икорочкой, что ли. Рыбкой вкусненькой. Коньячком - но
строго в меру, без баловства. Эх, гуляем...
Труп даже приподнялся от удовольствия. Павлуша вошел с подносом.
- Ох, поухаживаю я за вами, ребяты,- завздыхал он.- Бедолаги вы у меня...
Ну, ладно... О Боге - молчу, молчу,- быстро проговорил он, заметив пытливый
взгляд трупа.- Сами потом в тишине подумайте. А сейчас - веселье.
Весьма приличная, даже с точки зрения живых, закусь мигом оказалась на
столе.
- Бог с ним, с чаем,- приговаривал Павлуша, но глаза его, несмотря на
появившуюся в голосе игривость, не меняли своего прежнего жуткого
выражения.- Садимся и забудемся,
Коньячку сначала лихо отхлебнул труп. Дозы, впрочем, были маленькие, точно
для нежильцов. Потом выпили другие, кроме медведя, который вел себя теперь
как ученый зверь.
- Павлуша,- оживившись, обратилась к духу одна голова двухголового, а
именно Эдик,- расскажите теперь уж вы нам, пожалуйста, кто вы, такой
всеведущий? Кем вы были в этом, как его, в прошлом?
Павлуша захохотал.
- Для меня время значит совсем другое, чем для вас,- наконец прохрипел он.-
Не задавайте серьезных и дурацких вопросов - ни к чему... А впрочем,
кое-что расскажу как-нибудь.
- Нет, теперь, теперь,- заголосили сразу две головы.- Мы обе такие
любопытные.
Труп поежился.
- Хватит о сурьезном, братцы,- просюсюкал он, глядя на двухголового.- Чево
вспоминать-то. Я и то плохо помню, как умер и как мной стали помыкать.
Павлуша хохотнул.
- Хорошо, скажу. Кровь, кровь и страдания других существ были мои кормильцы
когда-то,- умилился он.- Но это было так давно, так давно. Теперь я не
занимаюсь такими пустяками. А когда-то они поднимали мой тонус. Ух, как
вспомнишь некоторые мои жизни, свое детство по существу, но какой размах
при этом, какой размах! Я натравливал этих существ друг на друга через
контроль над их сознанием, а сам был невидим для них и пил их энергию,
которая освобождалась в момент их гибели.
Павлуша вдруг заговорил почти философским языком, и этот переход с
полууголовного языка на возвышенный ошеломил даже медведя, у которого опять
вспыхнул угасающий ум ада и желание выхода из него. Он владел праязыком и
потому понимал Павлушу.
Но Павел видел его мысли. Вдруг какой-то искрой в уме медведя прошло
воспоминание о смягчении мук в аду, об этом, как он считал, неизменном
подарке высших сил обитателям ада. И тогда медведь заревел.
И это было расценено как знак, как сигнал к подлинному веселью.
Павлуша искренне хохотал, вспоминая жертвы своих действий, ибо многим
жертвам в последующих жизнях везло, пусть очень по-своему, но везло.
Павлуша чистосердечно - правда, некоторые сомневались, что у него есть
сердце,- радовался за них.
- А я попляшу! - закричал труп, карабкаясь на ноги.
И он все-таки пустился в своеобразный пляс, вдруг почувствовав, что его
хозяин немного отпустил путы своей магии над ним, неизвестно, однако,
почему. Но труп и не задумывался (вообще, задумчивостью он не отличался):
он просто стал вдруг самодовольным (точно почувствовав
полусамостоятельность) и плясал так лихо, как никогда не плясал, будучи
живым. Подплясывая, он еще пел песню, но поневоле трупную, про гниение в
нежных могилах.
- Ох, Женя-то наш, Женя! - то и дело охал Павлуша, хлопая в ладоши.
Двухголовый тоже вышел на орбиту, но как-то более застенчиво и скромно.
(Труп же разгулялся вовсю.) Вышедши, одна голова его, Эдик, бесшабашно
поцеловала другую голову, Арнольда. Та подмигнула. И потом, перебивая труп,
обе головы разом запели. Это была долгая, заунывная песня про снега.
- Люблю жизнь,- пришептывал про себя Павлуша, наливая себе рюмку за рюмкой
и поглядывая на окружающих.
Медведь положил морду на стол и мигом слизнул полкило ветчины.
- Пусть мишуля кушает побольше,- осклабился Павлуша.- После ада-то ему и
надо поправиться и подвеселиться. Мишуль,- обратился он к медведю,- а были
ли у тебя в аду-то друзья? Расскажи о них, хоть ревом. Или в аду друзей не
может быть, а? - и Павлуша громко захохотал.- Ну тогда о соратниках! - Он
посмотрел на мишу: тот уставился на духа своими добрыми звериными глазами.-
Ну что, нет членораздельной речи, так подумай, а воспоминания твои я увижу
и перескажу нашему обществу,- и Павлуша подмигнул трупу.
Медведь моргнул своими двумя глазами,
- Ну вот, миша, миша, вспоминай ад, тогда дам колбасы,- и Паша встал, держа
в руках батончик колбаски.
Медведь потянулся к ней.
- Нет, нет, вспоминай!
Двухголовый и труп, взявшись за руки, в экстазе веселья и забвенья, подошли
поближе, чтоб послушать.
- Вспоминает,- проурчал вдруг Павел, придерживая колбаску.- Но смутно,
смутно... Вот вспоминает существо одно... Детоеда... Да, да,- развеселился
Павлуша,- именно детоеда... В огне утроба его... Миша, миша, не
возвращайся... Сник, не хочет вспоминать: больно. Ну ладно, жри,- и Павлуша
бросил в пасть медведю колбасу.
И тут все совсем обалдели и закружились от прилива счастья: медведь вошел в
круг, чуть не приподнялся на две ноги, и все они трое так и заходили
кругом, подплясывая. Двухголовый запевал, но только одной головой.
Вдруг Павлуша посерел и резко, хлопнув в ладоши, произнес:
- По местам!
Все кинулись на места,
Труп в свое кресло, двухголовый на стул, а медведь прилег в стороне.
Глаза Павла зловеще загорелись.
- А теперь о будущем вашем буду гадать,- произнес он.- О судьбе вашей
жизни.
Воцарилось сумасшедшее молчание.
Павел совершил какой-то ритуал. Глаза его устремились в созерцание,
- Ну вот и все,- громко сказал он потом.- Все три участи как на ладони.
И он обратился сначала к двухголовому:
- Твоя судьба, драгоценнейший, такова: тебе отрежут одну голову.
Потом он повернулся к медведю:
- Твоя же участь, миша, другая: тебя весьма скоро убьют и зажарят в лесу.
Павел посмотрел на труп.
- Женя, а у тебя рок особый: твой хозяин через месяц сойдет с ума и будет с
твоей трупной жизнью выделывать такое... что ой-ей-ей... Твоя судьба всех
ужасней. И умереть снова, второй раз, не дадут.
Гости оцепенели,
Первым опомнился медведь и зарычал. Слюна потекла у него из пасти, и он
бросился на Павлушу, чтобы вгрызться в него. Но Паша, волею своею нарушив
контакт между светом и зрачками нападавшего, сделался невидимым для него и,
переместившись в другой угол, посмеялся,
- С мишей надо серьезно,- хихикал он в углу.- Забыл вам сказать, господа,
что у миши нашего одна небывалая особенность: он умеет грызть привидения.
Это у него от ада. Он бегает по лесу, так что обычные медведи разбегаются
от него, и он уже много... очень много... загрыз привидений в лесу! - и
Павлуша поднял палец.
Но двухголовый в тоске бросился на него. Павлуша переместился. Тогда за ним
погнался труп, стукнувшись мертвым лицом об стену,
- Бей его! - завопили сразу две головы, Арнольд и Эдик. Они даже не знали,
кто из них будет отрезан, и вопили вместе, вне себя от ужаса.- Бей его! Он
клевещет на судьбу, он хочет накликать ужас! - визжали они.
Павлуша оказался вдруг наверху, невидим, и с потолка раздался его звонкий
голос:
- Да смотри ты на вещи проще, Арнольд-Эдик. Ну, отрежут тебе одну голову, а
может, и две - ну и что?
- Идиот! - две головы подняли взор к потолку.
- Помоги, помоги, Павлуша,- запричитал все же Арнольд.- Ты многое можешь.
Не накликивай. Я боюсь!
- Да как же я переменю твою судьбу... Что я, Бог, что ли? - возразил голос
с высоты.- Сам расплачивайся...
- А ты мягчи, мягчи судьбу-то! - закаркала голова Эдика.- Это ведь ты,
конечно, можешь. Мягчи!
Вдруг из пасти медведя вырвался дикий вой, в котором различимо было одно
желание: не хочуууу!
Потом медведь бешено подпрыгнул вверх, целясь в пустое пространство, откуда
доносился наглый голос чародея и предсказателя. Однако всей своей мощью он
долетел до стены, стукнулся головой, посыпалась штукатурка, и мишуля рухнул
на пол, давя стулья, опрокидывая стол с закусью.
Тут поднялось нечто невообразимое. Свет то возникал, то гас. То из одного
угла, то из другого раздавался сочный голос Павлуши, порой с хохотком, но
мрачным:
- Поймите, ваш ум, ум совершал эти ваши прошлые преступления, за которые вы
сейчас расплачиваетесь, но страдает ваше бытие, а не ум, простое и нежное
бытие, которое невинно и по своей сути ничего не совершало... Вот она,
высшая справедливость, какой оказалась! А на самом деле произвол!
- Света жизни хочу, света, света! - благим матом орал труп, бросаясь на
раскиданные медведем стулья.
- Мама, мама! - вопил двухголовый, носясь по комнате.
Медведь с рычанием накидывался на пустоту, видимо, он уже весь мир принимал
за привидение и хотел перегрызть миру горло.
Труп упал на пол и в истерике, как баба, стал дрыгать ногами. Двухголовый
повернул одну голову к нему (другой искал неуловимого Павлушу) и вдруг
бросился к трупу. Тут же они сплелись в непотребной ласке, одна голова
впилась в проваленный рот трупа, другая же поникла у него на плече, и труп
синей и разлагающейся рукой поглаживал эту голову, словно любящая мать,
когда успокаивает не в меру нервного ребенка.
Медведь выл около них, как волк на луну, подняв голову вверх. Один зуб у
него сломался и, выпав из пасти, валялся в тарелке.
Голос Павлуши исчез, и его присутствие было почти неощущаемо.
Вдруг распахнулось окно, и в окне прогремел голос духа, голос Павла, но уже
резко измененный, иной, более суровый, но с еле уловимым потоком тайной
грусти:
- Что вы все воете и извиваетесь, как призраки на дне... Неужели вы ничего
не поняли?.. Ведь провоцировал я вас, провоцировал, говоря о Божьей
несправедливости, искушал... слабосильные... и увидел, как вы мучаетесь в
неразрешимой попытке понять то, что понять человекам невозможно...
Прыгайте, пляшите... Вам ли понять Бога... Непостижимо все это,
непостижимо!.. Прощайте, дорогие.
+
+
АКМ - Юрий Мамлеев. КВАРТИРА 77
АКМ
Юрий Мамлеев
КВАРТИРА 77
из книги
"Черное зеркало"
Коммунальная квартира номер 77, что в старом коробковидном доме, совсем
покосилась. Клозетная дверь - рядом с кухней и комнатой Муравьевых -
открывалась так, что не допускала к плите. Одинокая старуха Солнечная долго
ругалась тогда, ибо с кастрюлями в руке не сразу приструнишь дверь. К тому
же третий жилец, холостой мужик Долгопятов, открывая дверь головой изнутри
клозета, часто вываливался наружу, и через него было трудно переступать.
Кроме того, Долгопятов не раз хохотал, запершись в клозете. Этот хохот так
не походил на обычный звук его голоса, что старуха Солнечная полагала, что
Долгопятова как бы подменяли на время, пока он сидел в клозете.
- Он или не он?! - тревожно всматривалась она в глаза Долгопятова, когда он
выходил, справив естественную надобность.
Муравьевы же те вообще не выносили клозета. Очевидно, стены его были
чересчур тонкие, и Муравьевы, как соседи клозета, все слышали, будто
испражнения происходили в их комнате. Пугаясь животности людей, они,
тоненькие и юркие молодожены, выбегали тогда из своей комнатушки, нередко
во время обеда, с тарелками в руках. Но выбегать-то, собственно, было
некуда: общественный коридор так узок, что пройти свободно было весьма
затруднительно. И зачастую все сталкивались лбами, задами, лилось из
тарелок и из тела, доходило даже до криков. Но Муравьевы тем не менее
упорно выбегали: нежны они были чересчур для самих себя. Старуха Солнечная,
шамкая выпадающим ртом, говорила, что это у них от Бога.
Последние годы жизнь шла совсем какая-то оголтелая. И куда они только
катились?! Супруги Муравьевы от страху молились друг перед другом, потому
что жить, даже по их понятиям, стало трудно. Не то чтобы мучил диковатый
быт, бессонница, очереди, детский крик (к старухе Солнечной приводили днем
дитя малолетнее на воспитание) - нет, к этому можно было бы привыкнуть.
Донимал больше всего Долгопятов, потому что он уже совсем перестал походить
на человека. Не говоря уже о речи, она давно отсутствовала, если не считать
моментов наития. Были, правда, мычание, хохот, успехи, кивки головой. Но
главное - он постоянно менялся. Вечером - один, днем - другой, позавчера -
третий. Менялся, правда, как-то просто и неотесанно: то казался котом,
принявшим человеческий облик, то, наоборот, становился до того угрюм и
тяжеловат во взоре, точно превращался в эдакий монумент; то просто выглядел
так свирепо, что, похоже, готов был разорвать все на свете (а на самом
деле, напротив, прятался в угол). Ванна часто портилась, и Долгопятов мылся
тогда в коридоре; длинный и неадекватный любому существу, он обливался
водой в коридоре. Соседи (Солнечная и Муравьевы) мигом тогда запирались на
крючок. Домашние коты, и так не любившие его, разбегались в стороны.
Но Долгопятов не пел песен. Зато дитя часто пело. Была это девочка трех с
половиною лет, полная и шарообразная, Солнечная нянчила ее с восьми утра до
восьми вечера. Долгопятов видел ее только вечером, с семи до восьми, но и
он смирел, когда дитя пело. Не то чтобы в пении не было смысла, нет, просто
повторялось одно и то же слово (например, "забыло"... "забыло"...) долго,
настырно и - по хорошему счету - как в испорченном телефоне, который в то
же время был как бы живой... Долгопятов относился к девочке с уважением и
осторожностью. Старуха Солнечная сама-то по возрасту помнила уже немного
слов (хотя часто плакала от этого - такова жизнь, тем более будущая), и
девочка в этом отношении давала ей сто очков вперед. К ребенку очень скоро
все привыкли, как привыкают, например, к неудобному кошмару. Но Долгопятов
не давал интеллекту успокоиться. То изменится чуть ли не на глазах, то
кулаком махнет в форточку. Муравьевы из-за него даже перестали верить во
что-либо хорошее.
В конце концов лицо Долгопятова приняло вдруг законченное выражение. Месяца
два оно, например, совсем не менялось, как-то навечно, не по-здешнему,
окаменев. Он только трогал своими длинными руками кастрюли соседей. Может
быть, это прикосновение чужого человека к еде подсознательно больше всего
мучило молодоженов.
- Я не могу есть! - визжала Муравьева после того, как видела в полусне по
ночам тень убегающего из кухни Долгопятова.
Но съедалось все - не стоять же опять в очередях. И хотя лицо Долгопятова
онеподвижилось, сам он чуть лысел от различных своих походов.
Стояла весна, но небо было до того серым, словно ему стала тошнотворна
земля. Птицы умирали раз за разом. Но никто не обращал на смерть внимания.
Возможно, потому, что эта жизнь все-таки оказывалась самым лучшим вариантом
для всех. И потому все торопились жить, как в лихорадке, хотя в основном
только махали руками в пустоте. Вой стоял и день и ночь.
- Что-то должно произойти,- стучала зубами Муравьева.
- Нельзя же нам улететь на луну,- твердил Муравьев,- поэтому что-то должно
измениться.
И изменение действительно пришло. В этот день Долгопятов взял отгул и чуть
не умер в клозете. Во всяком случае, запершись, он несколько часов не
подавал признаков жизни. Муравьевы куда-то ушли. В одиннадцать часов утра
старуха Солнечная выползла на кухню с дитем. Испугавшись, что Долгопятов в
клозете, она стала ставить бесчисленные сковородки на огонь.
Дитя забормотало. Бормотание это сразу приняло отсутствующий характер, и
было в нем что-то не от мира сего. "Дыр, щел, тел, кыр, мыр",- вылетало изо
рта ребенка, а палец был приставлен к лицу, которое подрумяненно застыло.
Девочка не перемигивалась даже со стеной, она просто стучала: в никуда.
Стук-тук-тук, стук-тук-тук. И тогда старуха Солнечная запела. Она повернула
свое объемистое, морщинистое лицо к серому, тошнотворному небу в окне и,
скаля несуществующие зубы, запела за жизнь.
Вдруг лицо ее мгновенно покраснело и словно сине-раздулось, как пламя
горящего газа в кухне. Тело, расплывчатое, как мешок, поползло вниз, на
стул перед плитой. Называлось это удар, инсульт. Но на самом деле это была
смерть.
Старуха же думала, что жива. Ее голова тихо плюхнулась на железо плиты,
Сама она как бы сидела. Глаза полузакрылись, как у курицы при виде высших
миров, если только куры могут созерцать высший мир. Кожа странно пожелтела,
но рот двигался. Этот рот пел песни за жизнь. Слова все раздавались и
раздавались в воздухе. Вовсю горел кухонный газ синим, адо-нелепым
пламенем, отравляя крыс. Наконец старуха замолкла, но временами из уст ее с
хрипом вырывался свист - чудной, тяжелый и где-то жизнерадостный.
Дитя с любопытством заглядывалось на няню. Она так и ходила около нее, как
вокруг елки. Не хватало только детских лампочек на седой мертвой голове, И
когда рот старухи окончательно замолк, дитя само запело.
Но на этот раз произошел слом, невероятный ирреальный сдвиг. Ее пение
полилось откуда-то из иных измерений, как будто раздвинулась глубина
темного неба и оттуда был подан невиданный знак. Лицо девочки
преобразилось: глаза горели, словно внутри них прорезалась печать вечной
жизни. Она пела песню на славянском языке, но в ней проявлялся древний слой
праславянского языка.
Вдруг она из трехлетнего современного ребенка превратилась в малолетнюю
пророчицу Света.
И тогда Долгопятов в ужасе выполз из клозета. Его сладострастный язык
вывалился наружу, став ненужным. Это пение убивало. Он выскочил на
лестничную клетку. Муравьевы уже поднимались в квартиру.
- Я отравил старуху мочой! - бессмысленно пролаял он, озираясь по
сторонам.- Уже полгода я подливал ей в кастрюлю свою мочу понемногу, чтобы
не чуяла!
- От мочи не умирают,- сухо ответил Муравьев.- Вы ошиблись. От мочи только
выздоравливают.
Долгопятов еще раз дико оглянулся, точно преследуемый неизвестной силой, и
стремительно побежал вниз.
Муравьевы переглянулись.
- Что бы это значило? - спросили они друг друга.
...Вошли в квартиру, услышали пение и ахнули... Их прежняя жизнь мгновенно
сожглась в этом пении, и началась новая, необыкновенная...
+
+
АКМ - Юрий Мамлеев. ЛИЦО
АКМ
Юрий Мамлеев
ЛИЦО
из книги
"Черное зеркало"
П. жил в маленькой засаленной комнатушке где-то в углу Нью-Йорка. Рядом был
выход в метро. Из метрополитена всегда пахло мочой - полузвериной и на вид
странно-грязной. Хотя мочились, падая внутрь, обыкновенные люди.
П. никогда не входил внутрь метро: боялся - убьют. Он слышал от эмигрантов
- может быть, от эмигрантов с луны,- как обстреливают в метро. И он боялся.
А чего, собственно, ему было бояться? После того как он пересек заветную
черту, себя он уже не помнил.
Неужели стоило бояться смерти тому, кто и так уже не существовал?
Иногда он выл по ночам. Но выл не оттого, что стал злобен, а наоборот - от
пустоты. Правда, он пугался - сумасшедших, дыма из-под земли, вооруженных,
как во время атомной войны, полицейских, акулообразных лиц в роскошных
машинах,- но этот испуг скорее был от инерции, чем от его существа. Ибо его
существо пропало.
Или, может быть, этот испуг от какого-то неведомого полуостатка его
внутреннего существа.
Иногда он выходил в Нью-Йорк, присутствовал на некоторых вечерах - на
квартирах. "Полуостаток" шарахался от хаотичных огней Нью-Йорка, от лиц с
глазами как на долларовых бумажках. Возможно, эти люди были как-то
счастливы, но особым счастьем, от которого П. становилось дурно.
Ровнообразные, толстозадые пасторы читали проповеди в "церквах".
Проститутки и псевдовластители были идолами века.
Кроме того, пока полутайно цвела педофилия, но П. об этом не подозревал,
потому что его существо ушло от него. Он считал, что везде царит
пуританство, и даже "порнографию" он принимал за своеобразную форму
пуританизма.
На вечерах - где бывали и профессора - он внутренне тоже отсутствовал.
Толковать о религии, то есть о деньгах, считалось неприличным: нельзя
говорить о самом интимном.
П. ничего этого не п
...Закладка в соц.сетях
