Жанр: Юмор
Рассказы
...ркало.
Теперь Семен Ильич ясно видел собственное отражение. Но отсутствие второй
головы доводило его до отчаянного хохота. Только один язык, всего два
глаза, один нос. Было над чем хохотать!
"К тому же,- думал он в черном, как подвал забытого ада, нью-йоркском
метро,- одну голову действительно отрубят - и все. А если две головы: как
приятно! Две не сразу отрубишь,- пугливо бормотал он в себя, всматриваясь в
дикие фигуры полувооруженных пассажиров.- А там, глядишь, и третья
вырастет".
Прошло еще два дня, и он вернулся как-то к себе домой совершенно
обескураженный отсутствием второй головы. Призадумался. Попил чайку. Пока
его не было, в квартирку к нему, видимо, заходили уголовнички - и вынесли
шкаф,
Но зеркало осталось неизменным.
И вдруг Семен Ильич опять увидел там нечто. Сердце его забилось. Не было
свечей, не было заклинаний - все было так просто. Только сгущались
черно-синие тени в зеркале.
И потом оттуда выскочил слабоумный.
Да, да, но двух голов не было, и форму он имел, с точки зрения Семена
Ильича, необычную, то есть одну голову.
Но дело было отнюдь не в форме, а в душе. Это сразу чувствовалось: существо
явно слабоумное. У Семена Ильича сначала даже полегчало на душе.
Ох, и парень это был! То верещал, то трепался о выборах, о политике, без
остановки, без умолку, вынимал пачки долларов, смеялся, целовал их, плакал,
разглядывая каждую пачку, а потом опустился перед ними на колени. Звали его
Джон. Пиджак был куплен на Бродвее. Вид у него был крайне обычный, как у
всех. Единственное, чему он поклонялся,- это доллары. Больше во всем мире
он ничего не признавал, даже не верил в существование чего-то иного на
Земле. Эдакий был монотеист.
Проговорил он с Семеном Ильичом целых четыре часа, не умолкая, хлопал его
по плечу, скалил белые зубы и все время спрашивал:
- How are you?*
*Как поживаете? (англ.)
Семен Ильич только собирался ему ответить, как он себя чувствует, но Джон
опять заверещал о выборах, о делах, о времени - его, как всегда, нет,- и не
в последнюю очередь о деньгах, о том, что деньги походят на мед.
А потом снова спрашивал:
- How are you?.
И, не ожидая ответа, осматривал пространство пустыми глазами. Потом вдруг
взглядывал на "Нью-Йорк таймс", лежащую на столе.
Впрочем, иногда на Джона нападали приступы странного оцепенения, он
неожиданно замолкал, сидел не двигаясь, и взгляд его устремлялся в одну
точку.
Сначала Семен Ильич не понимал, в чем дело, но потом, когда Джон опять
оцепенел как-то по-вечному, надолго, Семена Ильича осенило: Джон-то ведь
умер. То есть не то чтобы умер безвозвратно, а просто на некоторое время,
уходя своею простою душою в ад.
Таким и созерцал его Семен Ильич.
Но на этот раз действительно было нехорошо: Джон так оцепенел, что не стал
походить сам на себя, элементарные черты его изменились, приобрели
инфернальный вид, даже доинфернальный, если можно так выразиться.
Потом вдруг стал шептать. Обычное бессмысленное выражение на его лице
исчезло, и появилось нечто тревожное и почти сознательное. А в глазах
застыл непонятный ужас - какой бывает у повешенных, наверное.
Семен Ильич попытался его разговорить, принес чайку, но Джон не подавал
признаков оживления.
Наконец он вышел из этой зоны смерти и опять стал прежним Джоном:
улыбающимся, с пачками долларов, хлопающим по плечу и неизменно
спрашивающим:
- How are you?
Семена Ильича стошнило от его существования. И, позабыв все приличия,
настолько банален был Джон, он вытолкнул его за дверь. Странно, что Джон
вполне спокойно спустился с лестницы, а не возвратился в зеркало, откуда он
якобы вышел. Зеркало, напротив, было на этот раз вполне нормально; отражало
все, что положено, а Джона Семен Ильич увидел в окно: он быстро смешался на
улице с толпой ему подобных.
Виденье Джона как-то успокоило Семена Ильича.
Последующие дни прошли довольно обыкновенно. Семен Ильич как будто вошел в
строй этой призрачной жизни.
Но шок приближался. Он почувствовал его дня за два. Но все произошло
внезапно и уже по-иному... Тени в зеркале сгущались, мелькали, исчезали,
опять возникали с какой-то зловещей настойчивостью. Истомленный ожиданием,
Семен Ильич уснул.
А когда проснулся, в комнате творилось черт знает что. Из зеркала, которое
стало получерным, как будто высовывались потусторонние щупальца, из его
великой глубины раздавался хохот, оттуда все время кто-то вываливался,
темный и бесформенный, тут же растворяясь в воздухе, и... хохот, хохот,
хохот.
Точно невидимый мир теперь отражался в этом зеркальном пространстве, выходя
из него в наш мир.
Семен Ильич сам стал хохотать от ужаса, приподнявшись на подушке. В постель
к нему сыпались какие-то твари, полуосязаемые, норовили лизнуть...
Жажда сумасшедших ласк объяла его...
Потом на стул сел такой темный и огромный, что Семен Ильич присмирел. Глаза
его смотрели в упор на Семена Ильича, выражая абсолютно-непонятное. Кот,
каким-то чудом оказавшийся в комнате, дико визжал, будто превратился в
свинью, и метался из одного угла в другой, нигде не отражаясь. Голова у
огромного кота вдруг отвалилась, и на ее месте появилось сияние: жуткое и
безличное. Кот почти заплясал, завертелся в поле этого сияния. Качалась
лампа, два беса целовали друг друга на стене.
Поток времен выливался из зеркала, словно океан крови, в которой купались
планеты, города, страны и люди. И вокруг этой погибели и оазисов рая в ней
кружились и безумно хохотали какие-то юркие существа и бурно аплодировали
всему мирозданию.
Мухи то и дело залетали в рот Семену Ильичу. В углу выл труп его сестры,
погибшей под поездом, протягивая Семену Ильичу свои желтые руки.
На столе оказался козел с плакатом.
- Кто я?! Кто я?! Кто я?! - кричал Семен Ильич на своей постели.
И вечный луч абсолютно-непонятного был направлен на него, задающего такой
роковой вопрос.
Прихлопывал ладошками черт - но черт из других метасистем.
И вдруг Семен Ильич понял.
И как только это случилось, все таинственно исчезло.
Объективный бред, навязываемый Вселенной, приутих, как будто Вселенная
зависела от его сознания. Но комната казалась обычной, и зеркало стояло
неизменно: но оно уже было, как вначале, абсолютно черно, и эта тьма,
ведущая в бездну, была непроницаема, как смерть всего существующего.
Семен Ильич тихо встал и опустился на колени перед черным зеркалом. Он
познал, что напрасны его искания, направленные вовне.
Что сущность его глубинного "Я" так же непознаваема, как это черное
зеркало, и бездонная, уводящая в за-абсолютное, невидимая глубина этого
зеркала - лишь проекция его собственного "Я".
Познав все это до конца, Семен Ильич заплакал - один, перед зеркалом.
Потом встал уже совершенно иным существом, может быть навеки успокоенным,
только промелькнула улыбка, которая была выше всего земного и всего
небесного.
И поскольку Нью-Йорк и тому подобное потеряло для него всякое значение,
больше его там никто не видел.
+
+
АКМ - Юрий Мамлеев. ДИКАЯ ИСТОРИЯ
АКМ
Юрий Мамлеев
ДИКАЯ ИСТОРИЯ
из книги
"Черное зеркало"
Андрей Павлович Куренков - монстр. Одна нога у него короче другой (третья
еще не выросла), на руках всего семь пальцев, а не десять, как положено по
творению, нижняя губа отсутствовала, уши пугали своей величиной, глаза
страшенные. Не было в них любви к людям, и вообще ничего не было, если не
считать выражения бездонного отсутствия. Да и то это выражение казалось
обманчивым.
Жил он один, в Москве, в коммунальной квартире. И никаких родственников -
ни матери, ни отца, ни жены, ни сестры. Лет ему было под сорок. Соседи по
коммуналке терпели его с момента въезда уже семь лет и поначалу очень
пугались.
Старушка Ведьма Петровна (так уж ее звали по простоте душевной) не раз
кричала на Андрюшу в кухне, стуча кастрюлей по рукомойнику:
- Страшен ты, сосед, ох как страшен... А ну-ка посмотри на меня,- и она
отскакивала с кастрюлей в угол кухни.- Если бы не уши, как у слона в
зоопарке, было б терпимо... Женихом был бы тогда,- добавляла она обычно.
Как-то, года через полтора после его появления в квартире, Ведьма Петровна
позвала Андрюшу к себе в комнатушку - жила она одна. На столе стоял чай
вприкуску.
- Присаживайся, соседушко,- умильно ляпнула Ведьма Петровна.
А надо сказать, что еще одной особенностью Андрея было то, что он почти не
говорил, иногда мычал, а иногда если скажет, то что-то такое уж совсем
непонятное.
Но за стол он сел и начал пить чаек, поглядывая своими странными глазами на
Ведьму Петровну.
- Андреюшка,- начала Ведьма Петровна, надев почему-то очки.- Вот что я тебе
скажу. Уши уже тебе не отрежешь, да и я не мастерица людям уши резать. Бог
с тобою, живи так. Я на все согласная. Мое предложение: возьми меня в жены,
выйти замуж за тебя хочу.
И Ведьма Петровна покраснела.
Андрюша, однако, никак не реагировал, все молчал и молчал.
Наконец старушонка даже взвизгнула:
- Замуж за тебя хочу!
Андрюша повел ушами, и в глазах его появилась мысль.
- Я мамке дал зарок не жениться,- произнес он.
- Да мамка-то твоя давно в могиле! - прикрикнула Ведьма Петровна.- Ей
теперь все по хрену. А мы с тобой кататься на лодках будем, в кино ходить
вместе, в театр... Чем плохо?
- Убей меня, но не пойду,- упрямо выговорил Андрюша.
- Экой ты пред рассудительный,- рассвирепела Ведьма Петровна.- Тебе,
дураку, хорошую партию предлагают, по старинке говоря. Чем нам вдвоем плохо
будет? Я старушка девственная, если не считать того, что с чертями во сне
спала... Ну это со всеми девками бывает.
- С чертями хочу, а с тобой - нет,- громко сказал Андрюша, как отрезал.
Ведьма Петровна завелась. Встала, начала бегать вокруг стола как чумная.
- Да ты что, да что ты, Андрей,- скулила она.- Нешто я хуже чертей?!
Посмотри на меня внимательно. Лет мне всего семьдесят пять, груди еще
сохранились,- и она горделиво выпятилась перед сидящим на стуле монстром.
Монстр на этот раз тупо взглянул на нее.
- К мамке хочу,- сказал он, осторожно оглянувшись,- Где моя мамка?
- Да в могиле же, в могиле, в сырой и глубокой. Ты что, туда хочешь?!
- Туда,- кивнул Андрюша.
- Ох, дурачок ты мой, дурачок! Нешто могила вкуснее постельки, даже со
старушкой... Помысли. Подумай. Что лучше? А сейчас брысь, иди к себе, а мое
предложение обдумай.
Андрюша встал.
- У мамки рука только одна была. Другой не было. Потому и в могилку к ней
хочу. Жалко ее...
Ведьма Петровна захихикала:
- Ишь ты, жалостливый какой. А страх на всех нагоняешь. Хоть бы губу тебе
вставили доктора да уши укоротили, а с ногами и руками черт с ними, у
других ума нет, не то что рук. Иди.
Андрюша послушно вышел.
На следующий день Ведьма Петровна сама вбежала в его комнатушку.
- Ну как?
Но Андрюша забыл о предложении, все толковал о каких-то чертях да могилках
да об однорукой мамке, и Ведьма Петровна ничего большего от него добиться
не смогла.
Но когда через два дня она опять заглянула к нему, Андрюша вдруг сам пошел
ей навстречу и сказал:
- Я согласен!
Ведьма Петровна даже подпрыгнула от радости.
Закружила потом, обняла своего монстра-соседушку, и решили они сразу же в
ЗАГС. Свидетелей взяли со двора. В ЗАГСе было до того отчужденно, что
заявление приняли - да с бюрократической точки зрения и нельзя было не
принять. Весьма миловидная девушка сказала:
- Ну что ж, через неделю заходите с цветами, поздравим вас с новой жизнью.
Назначили день.
Ведьма Петровна напряженно его ждала, все прыгала из стороны в сторону,
точно хотела развить в себе резвость. Сосед Никитич уже больше пугался ее,
чем Андрюшу. Но глаз у Ведьмы Петровны просветлел, и в старушечьем облике
появилась женственность. То головку набок склонит и покраснеет, то песенку
(за кастрюлей на кухоньке) запоет, но не про чертей. Раньше Ведьма Петровна
все больше про чертей песни пела, длинные, умильные, со слезой, а тут вдруг
на людей перешла.
Девушкой себя почувствовала.
Андрюша даже трусы ее старческие согласился к празднику постирать, что и
сделал, правда не до конца. Внимательный стал - отмечали соседи. Сам-то он
был как прежний, но уже какой-то во всем согласный. Тень от ушей, впрочем,
была по-старому угрюмой.
Наутро, когда был назначен финальный поход в ЗАГС, Ведьма Петровна и старик
Никитич, от страху опекавший ее, постучали в комнату монстра - дескать,
пора цветы покупать и прочая. Постучали - нет ответа. Стучат, стучат -
тишина. Хоть дверь выноси. Думали, может, помер Андрюша. Со всяким это
бывает. И в конце концов - дверь снесли.
Входят - в комнате пусто. Туда, сюда, заглянули в клозет - нет нигде
монстра. Старушка - в рев, дескать, может быть, его убили и ей теперь
женское счастье не испытать. А время - уже в ЗАГС идти. Скандал, одним
словом.
Звонили в милицию.
- Кто,- спрашивают,- монстр? Фамилие?.. Нету таких в происшествиях.
Старушка с горя занемогла.
А к вечеру явился и сам герой, Андрюша. Оказывается, той ночью, перед
свадьбой, долго гулял по улицам, а потом от веселья на крышу старенького
дома через чердак забрался - и заснул там.
И проспал весь день, и свадьбу в том числе. Неприхотливый он был в смысле
сна.
Старушка Ведьма Петровна со злости всю посуду у него перебила, и бац -
сковородкой по голове, но уроду - хоть бы хны,
- Да я, Ведьма Петровна, разве отказываюсь? Я хочу. Другой раз пойдем,-
разводил он руками.
Но старушка завелась.
- Не нужен ты мне теперь, кретин, без тебя проживу. С чертями.
И так хлопнула дверью, что и жильцы все поняли: свадьбе не бывать.
Монстр заскучал. И жизнь в коммуналке потянулась после этого события уже
какая-то другая, как будто все смирились.
Ведьма Петровна в очередях засуетилась, соседи стали меньше бояться своего
Андрюшу, а старик Никитич иногда даже заходил к нему пить чай.
А у соседки Веры дочка Наташа стала подрастать, в школу ходила, тринадцать
ей уже стукнуло. Время бежало. Девочка эта всех поражала: волосы
соломенные, золотистые, прямо как из русской сказки, сама худенькая, а
глаза большие, синие - но не этим она всех ошеломляла, а выражением глаз
своих, правда, иногда и поступком удивляла. А так она больше молчала. Жизнь
все текла а текла. Время шло и шло. Иногда и драки бывали: то, к примеру,
соседке Марье покажется, что Никитич у нее колбасу пропил, то растительное
масло прольют. Монстр Андрюша по-прежнему мелькал своей черной тенью по
коридору и мычал что-то, но очень одностороннее.
А однажды его не стало. Вышел он погулять как-то летом. А перед домом
трамвайная линия. То ли задумался Андрюшенька о чем-то, может быть о
судьбе, то ли просто замешкался, но сшибло его трамваем и отрезало голову.
Оцепенели все видевшие а бабы завизжали. Среди видевших была и девочка
Наташа. Вдруг перебежала она улицу, наклонилась над головой монстра и
приподняла ее. Голова вся в крови и пыли, пол-уха слоновьего тоже как не
было, но глаза будто открыты. Наташа наклонилась и с нежностью поцеловала
эту голову три раза, как будто прощалась.
- Прощай, прощай, Андрюша,- как бы невидимо сказала она ему. Приподнялась -
все детское личико в крови перепачкано, а в глазах слезы.
Такова вот оказалась свадьба у Андрюшеньки.
Люди подошли к Наташе.
- Ты кто такая? Ты его дочка?! - кричат на нее в полубезумии.
- Никакая я не дочка,- спокойно ответила Наташа, и голубые глаза ее
засветились.- Просто я его люблю.
- Как любишь?!
- А я вас всех люблю, всех, всех, и Никитича из нашей коммунальной
квартиры, и Ведьму Петровну.
А потом посмотрела на людей грустно и тихо добавила:
- И даже чертей люблю немного. Они ведь тоже творения...
Голова монстра валялась в пыли у ее детских ног, а далеко вдали уже
раздавался свисток милиционера.
+
+
АКМ - Юрий Мамлеев. ДОРОГА В БЕЗДНУ
АКМ
Юрий Мамлеев
ДОРОГА В БЕЗДНУ
из книги
"Черное зеркало"
- Старичка Питонова, который помер, знаешь? - спросил во тьме глухой
голос.- Так вот к нему и идем.
Двое двигались по кладбищу, к глубине. Уже заходило солнце.
- Большой богохульник был,- раздался тот же глухой голос.- Я его историю
через одного человека как бы изнутри знаю. Но главное - людей притягивать к
себе его труп стал.
- Экая планета,- пробормотал другой, поменьше ростом, почти невидимый, и
споткнулся.
- Я вот знаю: его друзья совсем дошли от его трупа, особенно старушки,-
оргию тут устроили месяц назад, тело разрыли тайком...
- Каково тело-то?
- В себя впилось. Руки прижаты к груди, и голова свесилась, точно лижет их.
А посредине - черная дыра.
- И что друзья?
- Глаз не могли отвести. Выли, плясали, пели, а реализовать связь свою с
трупом не смогли. Звал их этот вцепившийся в себя труп куда-то, а куда -
понять не могли... Может быть, мы поймем. Пойдешь?
- Я с тобой, Сережа, хоть куда пойду,- ответил который поменьше, звали его
Витя Филимонов.- Если застукает начальство - в тюрьму пойду, если туда,- и
он махнул рукой по направлению к звездам,- так пусть...
- Начальство куплено,- успокоил тот, кого назвали Сережей.- Среди друзей
старичка важный чин был. А лопаты в лопухах. Он неглубоко погребен,
нарочно...
Показалась луна, и две мужские фигуры - молодых мужчин лет тридцати с
лишком - окончательно прояснились. Шли словно по ночному небу.
Могила Питонова была свежа. Уединенное кладбище это укрылось в самое себя
своей заброшенностью. Друзья остановились около надгробья, зажгли карманные
фонарики, последний слог "ов" был почему-то стерт, и четко различалось
только "Питон".
- Ты его видел при жизни? - спросил Виктор.
- Сумасшедший чуть-чуть был старичок,- кивнул Сергей.- Очень Бога боялся. А
себя любил. Потому и спятил перед смертью.
- Так чего ж с него взять? - усомнился Филимонов. Выглядел он старше
Сергея, и тело его было внутренне скрючено, только глаза смотрели вдаль.
- Не в нем дело. Это только повод,- ответил Сергей.- Вот видишь эту книгу?
Она поможет нам улететь и понять. Улететь с возвратом.
Книга была положена на камень.
- Спокоен ты очень, Сережа,- засуетился Витя, неловко дергаясь на одном
месте,- ишь, неугомонный. Все тебя несет и несет... А куда? Здесь ведь
тепло... - заскулил, сомневаясь, Филимонов.
- Садись, старик, около камня. Мы сделаем первый шаг. Разрывать ничего не
надо. Я все беру на себя, а ты слушайся.
- Ну, сядем, сядем,- трусливо отговаривался Филимонов.
Присели. Вдруг раздался шелест. Сразу из кустов возникло существо,
совершенно невнятное, нелепое и вместе с тем уверенное и страшноватое.
Выглядел он помято, словно его жевала потусторонняя вселенская челюсть.
Глаза светились, но светом другого сознания.
- Ребята, ни-ни,- издал он вполне человеческий звук и приблизился к ним.
Филимонов упал. Но Сережа (фамилия его была Еремеев) только побледнел и
впился глазами в существо.
Оно еще больше очеловечилось.
- Нельзя, ребята,- хрипло сказало оно,- не тревожьте... Закурить есть?
Зовут меня Коля Климентьев.
И он как-то подголовному, по-земному подошел к Сереже, вопрошая. Но туг же
ловким и артистическим движением ноги сбросил книгу с камня. Она упала на
могилу.
Сережа встал. Был он строен, где-то даже красив, но слишком значителен
изнутри, чтобы его внешняя красота ослепляла.
- Есть,- ответил снизу, с земли Филимонов.
Климентьев закурил. Тут Еремеев заметил, что на незнакомце короткое пальто,
хотя стояло жаркое лето.
- Нам нельзя, а им можно раскапывать? - спросил Сергей, показывая на
могилу.
- Друзьям-то его? Они же пустяшные,- хмыкнуло существо.- А вам - ни-ни...
Не туда лезете.
- Кто ты? - спросил Еремеев.
Этот вопрос совершенно ошеломил Климентьева. В ответ он вдруг стал
подпрыгивать (как бы вокруг себя) и дико хохотать. Он так трясся от хохота,
что с него стали падать какие-то насекомые. Лесная мышь сбежала с могилы.
Сергей остолбенел.
Филимонов тем не менее неуклюже поднялся с земли, бормоча:
- Ведь говорил же я, говорил, не бери книгу...
Хохот существа делался все пространнее и пространнее. Казалось, хохотала
Луна или сама Вселенная. Ничто не могло его остановить.
Климентьев внезапно оборвал смех.
- Пойдемте со мной,- миролюбиво предложил он.- А этот,- он указал на
могилу,- пусть. В глубь пошел, но не в вашу сторону. Не мешайте ему.
Друзья (Филимонов и Еремеев) поплелись с кладбища. Прихватили и книгу.
Впереди шел Климентьев.
Тенями выскользнули из ворот.
В стороне, на отшибе, стояло другое существо, по виду женщина. Она просила
милостыню - но у кого? - кругом была пустота и ночь, Словно чего-то ждала.
- Лизанька,- улыбнулся Климентьев.- Из моих.
И он помахал ей ручкой.
- Чудные вы, смертные,- верещал по пути Климентьев, словно стал бабою.-
Даже самые умные из вас - такими порой бывают глупцами,- сплетничал он.-
Недотепы...
Филимонов угрюмой тенью молчал, подавленный, а Сережа бесконечно улыбался.
Синие глаза его совсем уплыли.
- Вот и хвартера! - вдруг прокричал Климентьев серьезно. И распахнул
калитку в маленький дом. Вокруг был одинокий поселок - безразличный в своей
пустоте.
"Затянул он нас",- подумал Сергей.
- Проголодались вы у меня, проголодались,- шутил Климентьев в комнате,
сбросив пальто и бегая чуть не по стенам.
А потом вдруг - как бы с потолка - сказал:
- А ведь вот вы не боитесь меня, Сережа. Знаете - вы защищены...
И тут же оказался рядом, за столом, с бутылкой водки в руках. Керосиновая
лампа освещала влажно-мрачную теплую комнату с невидимым по углам.
- Варя! - окликнул Климентьев через плечо.
Никто не появлялся. В комнате зияла тишина. Картошка как бы дымилась на
столе.
Филимонов тупо уставился на сундук, крышка которого вроде шевелилась...
- Верьте нам,- дружелюбно осклабился Климентьев.
Филимонов как-то угодливо (особенно по отношению к себе) опрокинул
стаканчик водяры в нутро, которое потеплело. Филимонов оживился.
- Вот вы какие,- хихикнул он, глядя на Климентьева и расхрабрившись.- Не
ожидал, не ожидал...
- Вы, смертные, много чего не ожидаете,- поучительно согласился Климентьев,
хрустнув огурцом.
Сережа смотрел на него, пламенея, и что-то шептал.
"Не бес это, даже особый, а труп человека, покойник, ставший божеством",-
почему-то подумал он.
- А вот вас я не понимаю,- стукнув вдруг стаканом об угол стола, резко
сказал Климентьев, обращаясь к Сереже.- Вы очень русский человек, как и ваш
великий друг Андрей. И вы слишком многого хотите для этой маленькой
Вселенной. А я устроился хорошо... благополучно!
- Кто ты?!! - закричал Еремеев.
И опять, как в замкнутом круге, раздался нечеловеческий хохот. Водка была
выпита, Филимонов снова упал, хохот продол жался, но в нем уже был выход -
в какую-то Вселенную за окном.
Сергей неожиданно стал что-то быстро говорить Климентьеву. Тот, хохоча,
отвечал, и его хохот был более серьезен, чем ответ. Вся комната наполнилась
мраком и смехом. Хохотал даже воздух.
- Ничего, ничего не спрашиваю! - отчаянно выкрикнул Сергей.
И внезапно - или ноги сами пошли - их вынесло на улицу. Существо осталось
внутри. Но потом дверь в этот маленький дом отворилась, и появился пляшущий
Климентьев, а за ним тень - чья непонятно. Лицо Климентъева было при этом
каменно-холодным и даже надменным.
Он прокричал друзьям (Филимонову и Еремееву) на прощанье:
- Питонова забудьте, его сам Бог забыл!
- Бежим отсюда, Витя,- проговорил Сергей. Нервы у него вдруг сдали.
- Куда?! - истерически крикнул Филимонов.
- В Москву. В пивную.
Пивная оказалась не пивной, а живой ночной квартирой, где собирались
московские любомудры. Была она особенная, с низким потолком, но
вместительная, и скорее напоминала огромную единую, связанную коридорами
келью, как в древних русских дворцах, но современную. Встретила Сергея и
Виктора хозяйка - Ульяна Родимова - их возраста, с золотистыми волосами.
Круглый стол, за который сели втроем, превратился в единство.
- Не можешь ты, Сереня, не можешь,- говорила Ульяна,- глянь в небо: утонешь
умом. И те миры такие же, всего не облетишь, даже с нашей душой.
- Пусть,- ответил Сережа.
- Даже Андрей не может тебя остановить.
Андрей Артемьев был лучший друг Сергея. Мало кто знал его во всей глубине,
но, соприкасаясь с ним, многие видели в нем своего Учителя. Проповедовал и
практиковал он древнее и традиционное учение (Веданту), возникшее еще в
Индии, но прошедшее через его огненный опыт и освещенное им чуть-чуть
иначе, в русском пламени.
Учил он, согласно адвайте-Веданте, что абсолютное, высшее начало - вечное и
надмирное, его многие называют Богом,- "содержится" внутри нас, а все
остальное - страшный сон. Каждый человек может открыть в себе это Высшее
"Я", или Бога, отождествить себя с Ним, уничтожив ложное отождествление
себя со своим телом, психикой, индивидуальностью и умом, перестав быть,
таким образом, "дрожащей тварью". И тогда человек станет тем, кто он есть в
действительности: не Николаем Смирновым, например, не человеком даже, а
вечной абсолютной реальностью, которая невыразима в терминах
индивидуального бытия, времени, числа и пространства и которая существует,
даже когда никаких миров и вселенных нет.
Секрет (один из секретов) лежал в формуле "Я есть Я", в особой медитации и
созерцании, в проникновении в Божественную Бездну внутри себя, и "технику"
всего этого Андрей создал свою. Высшее "Я" - учил он каждого своего
последователя - и есть твое вечное, не подверженное смерти "Я", все
остальные твои "я" (маленькие "я") - его тени, даже антитени, которые
неминуемо исчезнут. Их надо как бы "устранить" еще при жизни путем
истинного знания и реализации этого скрытого "Я".
Не нужно никуда стремиться и бежать в потустороннее, как на луну,- главное,
вечное, бессмертное рядом и внутри тебя (оно и есть ты), но его нелегко
открыть и "осуществить", "реализовать".
Еремеев видел правоту всего этого, но чувствовал: душа его последнее время
уходит в какую-то пропасть. Он все больше и больше называл себя
"метафизическим путешественником", загробным летуном. А некоторые знания у
него уже были.
- Надоела мне эта жизнь,- говорил он Ульянушке.- Она ведь просто насмешка
какая-то. А высшее бессмертное Я от меня все равно не уйдет. Куда Оно
денется, если Оно было, есть и будет. А я хочу в иную Бездну заглянуть. А
если пропаду, так...
- Сереженька,- встрепенулась Ульянушка, волосы ее вдруг разметались, и сама
она стала стремительной,- нас-то не покидай. Неужто Россия тебе не
бесконечна
...Закладка в соц.сетях
