Жанр: Юмор
Рассказы
...бытия
такая быстрота просто неприлична.
Добавлю еще патологическую случайность и анекдотичность обстановки! Мой
сосед, например, умер, объевшись холодцом.
Нет, что ни говорите, а великие события так не совершаются. Словно здесь
иллюзия, шуточка, некое механическое сбрасывание видимой оболочки, вроде
шубы, с невидимого здесь существа - и ничего больше. Но все же ведь
чувствуется: и трагизм, и бездна - посмотрите на лицо мертвеца; потом,
отсутствие памяти и т.д. Почему нельзя предположить, что тут связаны две
крайности... Ведь от великого до смешного один шаг".
Эти строки из своего дневника читал низенький, одухотворенный человек в
глубине притемненной комнаты. По углам стояла тишина. А вокруг человечка,
его звали Толя, сгрудилось не сколько полувзъерошенных, внимательно
слушающих его молодых людей. Одна девица лежала на полу. Видно, это чтение
- лишь продолжение долгого и истерического радения о смерти. Обстановка
была до сверхреальности тяжела и напряженна, словно все демоны подсознания
сорвались с цепи, сбросив земные оковы. Казалось, невозможное даже в мыслях
вдруг воплощалось и приобретало тотальное значение. И от этого нельзя было
уйти.
- Удовлетворюсь, удовлетворюсь! - вдруг взвизгнул один худенький, с как бы
даже думающей задницей слушатель. Его глаза были в слезах.- Не могу я
больше!
Слушателя звали Аполлон. А дело происходило на даче, в глуши, ранним утром.
Аполлон еще раз, точно уносясь вдаль взвизгнул и, опрокинув бутылку с
водкой, выбежал из комнаты. Откуда-то донесся его вопль: "Не могу ждать, не
могу ждать!!! ...Что же там будет?!. Не могу терпеть... Хуже всего
неизвестность!"
- Повесился! - завопила его подруга Люда, которая после недолгого ауканья
вошла туда, куда забежал Апоша.
Все переполошились, как перед фактом. Толя спрятал дневник, чтобы его не
разорвали. Мистик - Конецкий - встал на четвереньки.
Ребята ходили вокруг трупа Аполлона, как трансцендентные коты вокруг
непонятно-земной кучки кала. Владимир захохотал. Совершать адекватные
действия было как-то ни к чему. Все молчали, охлажденные. Анатолий отворил
окно в открытый мир. Труп, снятый, лежал на полу.
"Вот она, анекдотичность,- думал вставший с четверенек Конецкий.- Но где же
непостижимость?!"
В это время раздалось ласково-приглушенное хихиканье: это тонко-белотелая
девочка Лиза, самая юная любительница смерти, поползла к трупу. У Лизы
ясное, в смысле непонятности, лицо, оскаленные зубки, словно не ее, и
глаза, которые останавливались на созерцании тумбочки, как на себе.
Нервно подергиваясь всем телом, точно совокупляясь с полом, ставшим
личностью, она подползла совсем близко к Аполлону.
"Сейчас Аполлон закричит,- подумал Конецкий,- ведь он так не любил Лизу".
Но Лизонька, вместо того чтобы укусить труп, как предполагали мистики,
вдруг перевернулась и легла на покойного, как на некий тюфяк, спиной вниз и
повернув лицо в окно, в бездонную глубь неба, заулыбалась, точно увидела
там Сатану.
Люда вскрикнула.
Делать было положительно нечего, но в уме мрак сгущался. Толя перепрятал
дневник. Владимир принес водку, и все расселись вокруг трупа, как вокруг
костра,
"Не забуду Аполлона",- подумала Люда. Но мысли расстраивались, словно были
точками в раскинутом по всему пространству напряженном ожидании.
Лизонька, лежа на покойном, поигрывала белыми пальчиками.
- Уж не хочешь ли ты отдаться на нем? - спросил откуда-то появившийся
Иннокентий.
Но Лизонька была не из отдающихся. Она отдавалась только трупам,
существующим в ее уме.
По полу пробежал ручной ежик. Все разлили водку. Лизонька вдруг встала.
- Я знаю, что делать: надо идти до конца,- вдруг сказала она, посмотрев в
стену так, будто та упиралась ей в лоб.
- До конца, до конца, ребята,- заплакала Люда.- Лучше нам всем
повеситься... Надо сейчас, сейчас, вместе с Аполлоном, перейти грань...
Чего тянуть кота за хвост?!. Пусть будет, что 6удет: лишь бы ощутить эту
неизвестность... Ведь нужно только одно движение, одно движение... слабой
руки...
- Мало ты смыслишь в мистике,- сурово оборвал ее Иннокентий, которого все
любили за его теплое отношение к аду.
Он медленно поглядел в сторону Лизы, и глаза его почему-то налились сухой
кровью. Затем, пошептавшись с Сухаревым, самым плотным парнишем, он,
улыбаясь, вывел всех, кроме Сухарева и Лизы, из комнаты трупа.
И тут началось что-то несусветное. Точно ожидание разрядилось в новую, еще
более чудовищную форму ожидания. Лизонька то и дело выскакивала из трупной
комнаты к ребятам, всех целовала и хихикала в плечо Конецкому. А остальные,
сгрудившись в маленькой комнатушке, бредили, вдруг почувствовав, что все
кончено и теперь можно обнажиться до конца. Они точно целовали свою будущую
смерть, выпятив залитые потом глаза и чмокая таинственную пустоту. Пыльная
девица Таня упала на пол.
Иннокентий тоже выходил к приятелям; он надел почему-то кухонный фартук и,
с бородой на длинно-скуластом, как у нездешних убийц, лице, выглядел
пугающе и наставительно.
Толстяк Сухарев неопределенно вертелся в трупной комнате. Лизонька что-то
нашептывала ему в ухо, точно к чему-то подготовляя. А Иннокентий создал
такую атмосферу, в которой умы всех нацелились не на их собственную смерть,
а на какой-то другой конец. Поэтому мольба Людочки о тотальном повешенье
как бы повисла в воздухе. Только Таня принесла из чулана, сама поймав,
испачкавшись в одержимости, крысу и повесила за хвост перед окном в сад.
Все истомились от непонятности. Но в трупной комнате шло какое-то упорное
приготовление. Хлопали дверьми, чем-то пахло. Надо было как-то разрядиться.
Несколько раз Людочку вынимали из петли.
Но скоро ребята, благодаря тщательной воле улыбающегося Иннокентия, стали
понемногу понимать, в чем дело. Точно среди общей одержимости и безумия
мыслей, упирающихся в неизвестность, стали появляться какие-то обратные,
рациональные ходы, возвращающие к земной действительности, но уже на
мистически-юродивом уровне.
Все бегали, надрывно думая о будущем после смерти, и истерически старались
представить себе ее, от этого вены вздувались, а в глазах вместо секса было
вращение душ.
- Завтрак готов! - громогласно объявил Иннокентий, распахнув дверь.
Его шизофренно-потустороннее лицо сияло доброй и освежающей улыбкой.
Домашний фартук был весь в крови, а нож обращен в пол. Его друзья и так
были приведены к такому исходу. Кто-то облегченно вздохнул: не надо
вешаться. И тут же заикал, подумав о смерти. Танечка облобызала Иннокентия
в ощеренный рот.
- Ты наш спаситель, Инна,- пробормотала она.
Лизонька была королева завтрака. Лицо ее прояснилось, словно сквозь
непонятность проглядывали удавы; вся в пятнах - глаза в слезно-возвышенной
моче - она колдовала вокруг нескольких огромных сковородок, где было
изжарено отчлененное мясо Аполлона.
"Сколько добра",- тупо подумал Владимир.
Все хихикали, чуть не прыгая на стены. Именно такой им представлялась
загробная жизнь. Они уже чувствовали себя наполовину на том свете.
Первый кусок должна была проглотить Лизонька. Поюлив вокруг сковородки, как
вокруг интимного зеркала, она вилкой оголенно-радостно взяла кусок.
Иннокентий остановил ее, подняв руку, чтобы произнести речь. Кусок, на
вилке в руке, так и остановился около дамски-нервного полураскрытого ротика
Лизоньки.
- Прежде чем начать есть, подумайте о том свете,- сурово проговорил
Иннокентий.- Подумайте напряженно, когда будете пережевывать. И не
забывайте о душе Аполлона.
- Да, да,- вдруг сразу войдя в положение, заюлил Конецкий,- от мыслей,
направленных в непостижимое, душа будет выходить вон, а Апошино мясо в
животе будет смрадно впитываться... Произойдет раздвоение.
- Тес! - перебили его.
Лизонька, прикрыв глазки, пережевывала мясцо. Пухлые щечки ее вздувались,
она ела с таким аппетитом, точно всасывала высшие слезы. Румянец нежного
ада горел на ее лице. А в глазах пылал неслыханный интеллектуализм.
Поцеловав свое обнаженное колено, она вдруг с жадностью набросилась на
оставшуюся еду.
Скоро, несмотря на тихий восход солнца и трепет утренних трав, все пожирали
Аполлоново тело. Мясцо хрустело в зубах, и все усиленно думали, так что от
остановившихся на непостижимом мыслях стоял неслышно-потусторонний треск.
Казалось, весь загробный мир навис над комнатой и над жующими людьми.
Сухарев даже не мог пощекотать оголенную Танину ляжку. Толя припал к
сковородке, лежа на полу.
Вдруг во дворе закукарекал неизвестно откуда взявшийся дикий петух.
+
+
АКМ - Юрий Мамлеев. В БАНЕ
АКМ
Юрий Мамлеев
В БАНЕ
из книги
"Черное зеркало"
В общественной бане N 666, что по Сиротинскому переулку, начальником служит
полувоздушный, но с тяжестью во взгляде человек по фамилии Коноплянников.
Обожает он мокрых кошек, дыру у себя в потолке и сына Витю - мужчину лет
тридцати, не в меру грузного и с язвами по бокам тела.
- Папаша, предоставь,- позвонил однажды вечером Витенька своему отцу на
работу.
Коноплянников знал, что такое "предоставь": это означало, что баня после
закрытия должна быть использована - на время - для удовольствий сына, его
близкого друга Сашки и их полуобщей толстой и старомодной подруги Катеньки.
Одним словом, для оргии.
- Пару только побольше подпусти, папаша,- просмердил в телефонную трубку
Витенька.- И чтоб насчет мокрых кошек - ни-ни,
Выругавшись в знак согласия, Коноплянников повесил трубку.
Часам к одиннадцати ночи, когда баня совсем опустела, к ней подошли три
весело хихикающих в такт своим задницам существа. От закутанности их трудно
было разглядеть. В более женственной руке была авоська с поллитрами водки и
соленой, масленой жратвой. Кто-то нес какой-то непонятный сверток.
Разом обернувшись и свистнув по сторонам, друзья скрылись в парадной пасти
баньки.
- Покупаться пришли, хе-хе,- проскулил старичок Коноплянников, зажав под
мышкой мокрую кошку, а другую запрятав в карман,- хе-хе...
Герои, истерически раздевшись, гуськом вошли в небольшую полупарилку,
пронизанную тусклым, словно состарившимся светом. Толстый Витя покорно нес
авоську.
Сначала, естественно, взялись за эротику. Витя даже упал со спины Катеньки
и больно ударился головой о каменный пол. Кончив, Саша и Катенька
полулежали на скамье, а Витя сидел против них на табуретке и раскупоривал
бутыль. Пот стекал с его члена.
Саша был худ, и тело его вычурно белело на скамье. Катюша была жирна, почти
светилась от жира, и похлопывала себя по бокам потными, прилепляющимися к
телу руками.
Тут надо сделать одну существенную оговорку: мужчины (и в некотором роде
даже Катенька) были не просто шпана, а к тому же еще начитавшиеся
сокровенной мудрости философы. Особенно это виделось по глазам: у Вити они
напоминали глаза шаловливого беса, бредившего Божеством, у Саши же они были
попросту не в меру интеллигентны. Вообще же своим видом в данный момент
друзья напоминали каких-то зверофилософов. Представьте себе, например,
Платона, одичавшего в далеких лесах.
- Катенька, а, Катенька, у вас было много выкидышей?! - вдруг спросил Витя
с чувством сытого превосходства мужчины над женщиной.
- И не говори. Вить, не говори,- всплеснула руками Катя.- Сатана бы сбился,
считая.
- А знаете ли вы, голубушка моя,- неожиданно посерьезнел Витя и даже
поставил бутыль с водкой на пол,- что душа убитого ребенка не всегда сразу
отстает от матери и очень часто - вместе со всеми своими оболочками -
надолго присасывается к телу родительницы. На астральном плане. И я не
удивлюсь, что если бы мы имели возможность лицезреть этот план, то увидели
бы на вашем теле не один и не два таких присоска.
Катенька побледнела и уронила шайку под табурет. Сначала мысленно вспотела
- "так или не так", и почему-то инстинктивно почувствовала "так", должна же
куда-то деваться душа зародыша, и, естественно, что она - несмышленка
этакая - не может сразу оторваться от матери-убийцы: любовь, как известно,
слепа, да еще в таком возрасте. Ощутив это во всей полноте, Катенька
завыла.
Но Саша сухо прервал ее:
- Что вы, собственно говоря, так кипятитесь, Катенька? Жалко полудитя?! Не
верю. На всех и у Господа не хватит жалости. Кроме того, я полагаю, что в
принципе зародыш должен быть счастлив, что не появился на Божий свет от
вас. Другой раз ему повезет. Так что не верю. Скажите лучше, что вам
неприятно оттого, что на вашем теле такие гнусные присоски.
- Неприятно,- робко кивнула головой Катенька.
- Их у нее, наверное, видимо-невидимо,- неадекватно вставил Витя, глотая
слюну.
- Сколько бы ни было,- по-мужски оборвал Саша, подняв руки.- Ну подумайте,
Катенька,- продолжал он,- что реально причиняют вам эти присоски?! Ведь вы
в другом мире, и их, если так можно выразиться, вой не доносится до ваших
ушей... Кстати, Витя, что говорят авторитеты про такие случаи... в смысле
последствий для матери здесь?
- Да ерунда... Иногда чувствуется легкое недомогание...
- Ну так вот... Легкое недомогание! - Саша даже развел руками и привстал на
месте. Тень от его голой фигуры поднялась на стене.- А потом,- ласково
улыбнулся он,- присоска все равно отстанет... И надеюсь, в смысле
следующего воплощения будет более удачлива... Недомогание! Да я бы на вашем
месте согласился таскать на себе сотни две таких душ-присосок, чем
породить, а потом кормить одного такого паразита. Я бы прыгал с такими
присосками с вышки, как спортсмен,- загорелся вдруг Саша, соскочив со
скамьи и бегая вокруг Катеньки в парной полутьме комнаты.- Да я бы сделался
космонавтом! Оригиналом, в конце концов! Шостаковичем! А сколько нервов
стоит воспитать этакого появившегося паразита?! Ведь в наших условиях - это
черт знает что, сверхад, Беатриче навыворот! Себя, себя любить надо!
Как ни странно, такие доводы неожиданно подействовали на Катеньку, и она
успокоилась.
...Часа через полтора три вдребезги пьяных существа, хватая руками темноту,
выскакивали из баньки. На одном промокло пальто. Другое потеряло шапку.
Третье было босиком. Но из всех трех уст раздавался вопль:
Прожить бы жизнь до дна,
А там пускай ведут
За все твои дела
На самый страшный суд.
...Одинокие прохожие и тараканы пугались их вида... А вскоре за ними из
двери баньки юркнула фигура старика Коноплянникова. Бессмысленно озираясь,
он ел голову мокрой кошки. Это был его способ прожигания жизни.
+
+
АКМ - Юрий Мамлеев. ВАЛЮТА
АКМ
Юрий Мамлеев
ВАЛЮТА
из книги
"Черное зеркало"
Шел 1994-й год. Зарплату в этом небольшом, но шумном учреждении выдавали
гробами.
- Кто хочет - бери,- разводило руками начальство.- Денег у нас нету, не
дают. Мы ведь на бюджете. Хорошо хоть гробы стали подворачиваться, лучше
ведь гроб, чем ничего.
- Оно конечно,- смущались подчиненные.- Стол из гроба можно сделать. Или
продать его на базаре.
- Я никаких гробов брать не буду,- заявила Катя Туликова, уборщица.- Лучше
с голоду подохну, а гробы не возьму.
Но большинство с ней были несогласные, и потянулась очередь за гробами.
Выдавали соответственно зарплате и, конечно, заставляли расписываться.
- У нас тут демократия! - кричало начальство.- Мы никого не обманем.
- Гробы-то больно никудышные,- морщился Борис Порфирьевич Сучков, старый
рабочий этой конторы,- бракованные, что ли. Ежели что, в такой гроб
ложиться - срам.
- А куда денешься,- отвечала юркая энергичная девушка-коротышка.- Я уже на
эту зарплату два гроба себе припасла. Случись помру, а гробы у меня под
рукой.
- И то правда! - кричали в очереди.- Мы свое возьмем, не упустим.
Борис Порфирьич покачал головой в раздумье. Был он сорокапятилетним
мужчиной работящего вида, но с удивлением во взгляде.
В очередь набились и родственники трудящихся, ибо гробы, как известно,
предмет нелегкий, и некоторым тащить надо было километров пять-шесть до
дому, а крутом ведь живые люди, еще морду набьют... мало ли что.
Борис Порфирьич пришел один, без жены и сына, но с тачкой. На тачке он бы
мог целое кладбище перевезти. В молодости он грешил пьянством, и тогда его
папаша нередко забирал своего сына Борю из пивной на тачке. С тех пор эта
тачка и сохранилась, хотя раз ее чуть не разгрызли злые собаки. Но самого
Борю не тронули. Теперь тачка служила ему для перевозки гробов. Она и сама
напоминала гроб, но с какой-то фантастической стороны.
Нагрузившись (гробы были дешевые, что тоже вызывало у трудового народа
подозрение), Борис Порфирьич поехал домой. По дороге заглянул в пивную,
опрокинул малость и продолжил путь.
Дома за чаем обсуждали гробы. Приплелся даже сосед, зоркий пожилой мастер
своего дела Мустыгин.
- А нам чайниками дают! - крикнул он.
- Чайниками лучше,- умилялась полная, мягкая, как пух, Соня, жена Бориса
Порфирьича.- Как-то спокойней. Все-таки чайник. А тут все же тоскливо
чуть-чуть. Вон сколько накопилось их, так и толпятся у стены, словно
пингвины.
- Чего страшного-то, мать! - бодро ответил сынок ихний, двадцатилетний
Игорь.- Бревно оно и есть бревно. Что ты умничаешь все время?
- Брысь, Игорь,- сурово прервал его Борис Порфирьич,- щенок, а уже тявкаешь
на родную мать!
Между тем Мустыгин осматривал гробы.
- Гробы-то ношеные! - вдруг не своим голосом закричал он.
- Как ношеные?! - взвизгнула Соня.
- Да так! Использованные.- Мустыгин развел руками.- Порченые, одним словом.
Из-под покойников. Что, я не вижу? Да и нюх у меня обостренный. Я их запах,
мертвецов-то, сразу отличу...
- Не может быть,- испуганный Сучков подскочил к гробам.- Вот беда-то!
- Горе-то какое, горе! - истошно зарыдала Соня.
- Молчи, Сонька! Я до мэра дойду! - И Сучков близоруко склонился к гробам.
Мустыгин покрякивал, поддакивал и все указывал рабочей рукой на какие-то
темные пятна, якобы пролежни, а в одном месте указал даже на следы,
дескать, блевотины.
- Первый раз слышу, чтобы покойники блевали,- взвилась Соня. Сын ее, Игорь,
в этом ее поддержал. Но Сучков-отец думал иначе.
- Просто бракованные гробы,- заключил он.- Как это я не заметил!
- А если блевотина? - спросил Игорь.
- Могли ведь и живые наблевать,- резонно ответил Сучков.- С похмелюги и не
то бывает. Ну, забрели, ну, упали... Подумаешь, делов-то.
- Да почему ж блевотина-то? - рассердилась Соня.- Что она, с неба, что ли,
свалилась?
- Тише, тише,- испугался Мустыгин,- не хами.
- А во всем Костя Крючкин виноват,- зло сказал Борис Порфирьич.- Он выдавал
зарплату. И подсунул мне запачканные. Друг называется! Предал меня!
- Да он тебе всегда завидовал,- вставила Соня.- Из зависти и подсунул.
- Обидно! - покачал головой Мустыгин.- Гробы должны быть как надо... Это же
валюта,- и он вытянул губу.- Раз вместо зарплаты. К тому же международная!
Везде ведь умирают - на всем земном шаре.
- Я этого Коське никогда не прощу,- твердо и угрюмо заявил Борис
Порфирьич.- Морду ему вот этим облеванным гробом и разобью.
- Обменяй лучше. По-хорошему,- плаксиво вмешалась Соня.- Зачем врага
наживать? Он тебе это запомнит.
- Конечно, папань,- солидно добавил Игорь.
- Скажи, что, мол, ты, Костя, обшибся,- трусливо заволновалась Соня.- Со
всяким бывает. И давай, мол, по-мирному. Сменяй гробы, и все тут. Эти ведь
не продашь, даже самым бедным... Только гроб ему в харю не суй, слышь,
Боря?
- Ну, что поделаешь! Сегодня уже поздно, а завтра суббота,- пригорюнился
Сучков.- Как неприятно! Вечно у нас трудности. И в профсоюзе я скажу, чтоб
ношеными гробами зарплату не выдавали. Наше терпение не бесконечно.
Все опять сели за стол.
- А может, спустишь гроб-то тот самый, бракованный? - замечталась Соня,
подперев пухлой ладонью щечку.- А что? Я вот слышала, у Мрачковых
только-только дед помер. Они бедные, где уж им нормальный гроб купить.
Сбагри им. А с Крючкиным лучше не связывайся, что ты - не видишь человека?
Да он тебя живьем съест, при первом удобном случае...
- Все равно отомщу,- прорычал Сучков.
И на следующий день пошел продавать тот самый подержанный и, возможно, даже
облеванный гроб. К Мрачковым зашел быстро - не зашел, а забежал...
- Дед-то помер, Анисья! - с порога закричал Борис Порфирьич.
- Все знают, что помер.
- Ну вот, я с помощью к тебе. Хороший гроб по дешевке отдам! А то жрать
нечего. Зарплату гробами нам выдают.
- Слышала.
- Ну раз слышала, так бери, не задерживайся.
Сучков действовал так резко, нахраписто, что Анисья Федоровна в конце
концов поддалась.
- Возьму, возьму,- хрюкнула она,- только денег нет. Может, возьмешь
чайниками?
- Я тебя, мать, стукну за такие слова,- рассвирепел Сучков.
- Чего меня стукать-то? - защищалась Анисья.- Денег ведь все равно нет.
Стукай, не стукай.
Сучков сбегал домой.
- Бери, Боря, бери! - увещевала его Соня.- Не будь как баран. Все-таки
чайник лучше, чем гроб. Спокойней. Уютней. Еще лучше - возьми самоварами.
- Какие у нее самовары...
- Все равно бери.
Сучков позвал сына. Вдвоем дотащили гроб, перли через трамвайные линии,
сквозь мат и ругань людей. Тачку не использовали, несли на своих.
Мрачковы встретили гроб полоумно.
- Какой-никакой, а все-таки гроб,- сказала сестра Анисьи.- Гробы на улице
не валяются. Фу, целая гора с плеч.
Сучков набрал мешок чайников: но почти все какие-то старенькие. Правда,
были и полуновые. Сухо распростившись с Анисьей, Сучков (сын еще раньше
убежал) с мешком за спиной направился к себе. По дороге выпил, и половина
чайников разбилась. Мрачковы гробом остались довольны.
- Выгодная сделка,- решили они.
А вот Борису Порфирьичу пришлось выдержать сцену.
- Чайники-то побитые почти все,- взвизгнула Соня.- Это что же, им побитыми
чайниками зарплату выдавали? Не ври!!!
Сучков нахмурился.
- Анисья сказала, что давали новые, но они сами со злости их побили. Да и я
разбил штуки две, пока пил с горя. Не тереби душу только, Сонь, не тереби!
Соня присмирела.
- Ладно уж, садись кашку овсяную поешь. Ничего больше в доме нет. А то ведь
умаялся.
Сучков покорно стал есть кашу. Соня пристально на него смотрела. Сучков
доел кашу, облизал ложку.
- Боря,- вкрадчиво начала Соня,- мне кажется, Мустыгин преувеличил. Я все
наши гробы подробно облазила. Ну, правда-тот, что ты сбагрил, был
действительно облеванный. А остальные - ни-ни. Чистые гробы, как стеклышко.
Один только - да, попахивает покойником и вообще подозрительный.
- Какой?
Соня показала глазами на гроб, стоящий около обеденного стола.
- Его бы хорошо тоже поскорей сбагрить,- продолжала Соня, попивая чай.-
Неприятно, правда. Может быть, покойник был какой-нибудь раковый или
холерный. Завтра выходной - снеси-ка на базар втихую, незаметно. Хоть на
кусок мяса сменяй.
- Да куда ж я его попру на базар?! - рассердился Сучков и даже стукнул
кулаком по тарелке.- Что я тебе, новый русский, что ли, все время торговать
и барышничать?!
- Ой, Боря, не ори! Подумай, что исть-то будем завтра? Даже хлеба нет.
Сучков задумался.
- Вот что,- сказал он решительно.- Надо к Солнцевым пойти. Немедленно.
- Так у них же гробов полно! - Соня раскрыла рот от изумления.
- "Гробов полно"! - передразнил Сучков.- Без тебя знаю. Но они их
приспособили. Вся квартира в гробах, и все пристроены - по делу. Даже
корытника своего порой в гробу купают, говорят, что это, дескать, для дитя
полезно. Может, и наш приспособят. Один у них гроб - как журнальный столик,
другой - для грязного белья, третий почему-то к потолку привесили, говорят
красиво.
- Ну что ж, сходи.
Сучков как помешанный вскочил с места, поднял гроб, что у обеденного стола,
на спину и побежал.
Соня осталась одна. Игорь давно исчез куда-то. "Наверное, только ночью
придет,- подумала она.- Кошка и та куда-то пропала".
На душе было тревожно не оттого, что назавтра есть ничего не осталось, а от
какого-то глобального беспокойства.
- Хоть не живи,- решила она.
Но тут же захотелось жить.
Борис Порфирьич пришел через полтора часа. С гробом. Еле влез в дверь.
- Ну, что?! - вскрикнула Соня.
- Морду хотели набить. Ихняя дочка четырнадцати лет так орала, всех соседей
всполошила. Дескать, она уже и так вместо кровати спит в гробу, и ей это
надоело! Что нам из гроба, толчок теперь, что ли, делать, кричала, хоть
папаня на все руки мастер, но хватит уже! И мать ее поддержала. Как
медведица ревела.
Соня вздохнула:
- Слава богу, что ноги унес.
- Так бы ничего, но гроб какой-то нехороший. Избавиться бы от него.
Остальные я на неделе обменяю на картошку. Знаю где,- проговорил Борис
Порфирьич, садясь за стол.- У самого Пузанова. У него картошка ворованная,
он ее на что хошь обменяет. Ворованного он никогда не жалел.
- Да проживем как-нибудь. Игорь уже сам себе пропитание добывает. А что,
иначе помрешь. Не до институтов. Но вот гроб этот какой-то скверный...
- Что ты привязалась к нему? Гроб как гроб. Ну да, паршивый. Ну да,
бракованный. Но все-таки гроб. Гробы в пивной не валяются. Все-таки
ценность.
Соня посмотрела вглубь себя.
- Да ты понюхай его еще раз, Боря. Какой он?
- Ну ладно. Из любви к тебе - понюхаю, так и быть.
Сучков подошел к гробу и стал его обнюхивать и проверять. Даже выстукивать.
- Не стучи - черт придет,- испугалась Соня.
- Сонь, ведь запах от покойника не может так долго держаться. Ну, допустим,
пустили этот гроб налево,- наконец сказал Сучков,- но небось почистили его
от предыдущего мертвеца-то. Да запах и сам должен пройти, ведь не сразу же
его из-под покойника - и на зарплату? Запах должен пройти.
- Должен. А вот этот не проходит,- заупрямилась Соня.- В том-то и
подозрение. Почему запах трупа так долго держится? Неужели ты не
чувствуешь?
- Кажется, чуть-чуть,- остолбенело проговорил Сучков.
- Не кажется и не чуть-чуть,- решительно ответила толстушка Соня, подходя к
гробу.- Я тебе скажу прямо, Боря, как бы тебе это ни показалось
сверхъестественным: от этого гроба прямо разит мужским трупом. Вот так. Я
женщина и завсегда отличу по запаху мужской труп от нашего, бабьего.
- Заморочила! - вскрикнул Борис Порфирьич.- Не хулигань, Соня. Гроб, скажу
резко, дерьмо, а не гроб, но трупом почти не пахнет. Что ты законы химии
нарушаешь?
- Останемся каждый при своем мнении, Боря,- спокойно ответила Соня.- Пусть
Игорь придет и понюхает. Он человек трезвый.
- Он по уму трезвый, а придет пьян. Чего он разберет? Давай лучше в
картишки сыграем,- предложил Сучков.
И они сыграли в картишки.
Темнело уже; Соня поставила самовар, достала
...Закладка в соц.сетях
