Жанр: Юмор
Рассказы
...е, может себе такое позволить перед покойником? Зверье, оно разум
и уважение насчет покойников имеет. А эта тварь и не собака вовсе поэтому,
а оборотень! Я в деревне жила, я их насквозь вижу!
Собачонка в ответ залилась.
- Убить ее! - заорал вдруг мужик, вставший из-за стола и весь покрасневший
как рак. В руке у него был стакан водки, точно он хотел произнести тост.
Собачонка между тем опять злобно накинулась на мертвого Семена Петровича,
бросившись ему чуть ли не на грудь.
- Ненормальная какая-то,- испуганно пробормотала Клеопатра Ивановна.
- Нечистое дело, нечистое,- шепнул Пантелеймон. Но тут старушка Анатольевна
(и откуда только в руке появилось полено) хрястнула со всей силы по башке
этой непонятной собачке.
Собачка тут же испустила дух, или ушла на тот свет, если угодно.
- Не будет теперя покой мертвых нарушать,- раздался голос из-за стола.
Мужичок Пантелеймон посмотрел на лежащий на полу собачий труп и совсем
озадачился.
- Самого Семена Петровича теперь нужно хряпнуть по башке - может, он,
наоборот, оживет,- поучительно сказал он. Его чуть не прибили.
Собачонку так и оставили лежать на полу. И когда вроде бы стали
налаживаться отношения и в разговорах обозначился даже некоторый лиризм,
толстячок Леонтий поднял бунт.
- Убрать надо трупы, убрать! - завизжал он, чуть не взобравшись на стол.-
Хватит с нас трупов! Достаточно для одной свадьбы довольно,- его голос
перешел прямо-таки на бабий визг.- Что ж мы тут веселимся, а они лежат...
Не хочу, не хочу! Убрать в землю! Немедленно!
Пантелеймон чуть не крикнул, указывая на Леонтия:
- Вот кого надо в морду! Ишь ты, в землю! А может быть, они с нами хотят!
Пировать!
Но многие поддержали Леонтия.
- Собачку можно оставить, она никому не вредит, а Семена Петровича давно
пора куда-нибудь вынести, поди уж смердит,- промяукала одна молодая дама
слева.
- Да не поди, а уж точно,- оборвали ее.- Сколько мы тут часов пьем и пьем,
а он что ж, такой неприкосновенный?
- А кто выносить будет?! - закричал Антон с печи.
- По жребию, по жребию,- отвечали ему.
Девушка-двойник одиноко ходила в стороне.
- Бросаем жребий! - закричала экстрасенка.
- А куда ж выносить в темень, на Луну, что ли? - орали в углу.
Вдруг в дверь бешено застучали.
Все остолбенели и замолкли.
Остолбенение прервали два удара.
- Кто это? - тихо спросили.
- Лесник я, открывайте! - раздался уверенный голос за дверью, точно человек
там расслышал этот полушепот.
Антон и прыткая старуха Анатольевна пошли открывать. Толстячок Леонтий упал
под стол.
- Раз лесник, то откроем,- бодро сказал Антон.
Открыли.
На пороге стоял огромный, недоступного роста мужчина в тулупе, хотя на
улице стояло лето. Беспорядочные волосы как бы обвивали его лицо.
- Милости просим, начальничек,- залебезила старушка Анатольевна,
подпрыгивая вокруг.- У нас тут свадьба. Чичас поднесем вам стакан-другой
водки, штрафной. Мы люди хлебосольные, чем богаты, тем и рады.
- А это кто? - вдруг сразу спросил вошедший, ткнув огромной ручищей в
сторону мертвого Семена Петровича.- Этот кто?
- А это у нас жених,- заверещала Клеопатра Ивановна.- Только он приуныл.
Но старушка Анатольевна уже подносила леснику стакан водяры.
- Не пью,- угрюмо отстранил тот и пошел прямо к мертвецу.- Унылых я не
люблю,- угрюмо сказал он.- Убрать!
Как ни странно, словно по команде, Антон и Николай перенесли тяжелое тело
Семена Петровича на печь, словно ему там будет теплее.
Тишина воцарилась в этом избяном зале. Лесной человек давил всех одним
своим присутствием, в глаза его, в которых зияла тьма, побаивались
смотреть.
- А это кто? - взглянул он на Ирину.
- Невеста она у нас,- оживился Пантелеймон.
Ирина притихла.
- Собачку-то кто прибил? - равнодушно спросил лесной.
- Попрыгун он был. Все на мертвецов прыгал! - завизжала от страха старушка
Анатольевна.
- Пущай бы и прыгал,- строго ответил незнакомец.
Его уже все прозвали между собой лесным, не лесником, а именно лесным.
Правда, Пантелеймон осторожно тявкнул:
- Фамилия-то как ваша, имя, отчество?
Но его устыдили: у таких, мол, не спрашивают,
- Ну, ежели он начальство, тогда конечно,- бормотнул Пантелеймон и выпил.
Потихоньку обстановка разрядилась. Только Клеопатрушка периодически
взвизгивала:
- Я жить, жить хочу! Очень хочу!
Толстяк Леонтий глядел на нее влюбленными глазами. А невеста плакала.
Вдруг, среди опять возникшей мертвой тишины, незнакомец, посмотрев на пол,
сурово проговорил:
- Ирина, давай я на тебе женюсь. Будем в лесу или где-нибудь еще жить. У
меня семь жен было, и все померли. Выходи за меня, далеко-далеко пойдем. Я
тебя уму-разуму научу.
Все ошалели.
А Ирина, заплаканно взглянув на гостей, внезапно закричала:
- Согласная! Согласная! Хочу замуж!
- Иринушка, ты што? - ахнул Антон.- Ты погляди, как он страшен!
Антон сам испугался своих слов. Но все и так видели, что незнакомец -
страшен. Страшен не только своей формой и ростом, взглядом - темным,
пригвождающим, а еще более страшен - духом.
Но на замечание Антона незнакомец, оглядев всех и покачав головой, ответил
спокойно:
- Ох, ребята, ребята. И девочки. Страшных вы еще не видали. Жалею я вас. Да
разве я страшен? На том свете вы, что ли, не бывали? Жути не видели?
Дурачье, дурачье. Разве я жуток?
И лесной даже захохотал, указывая на себя:
- Ирок, разве я страшен?
Ирина Васильевна покраснела.
- Да они хотят моему счастью поперек стать! Да вы милый, пригожий!! - и она
даже слегка потрепала незнакомца по щеке, при этом у того во рту обнажился
большой зуб, скорее похожий на клык. Но глаза чуть-чуть помягчели в
выражении.
- Ты что, Ирка! - взвизгнула Клеопатра.- Жениха своего забыла? Он еще,
может быть, живой!
- Какой же он живой? Он весь раковый! - чуть не завыла Ирина, плеснув в
Клеопатру водкой из рюмки.- Что же мне прикажешь, за мертвеца выходить?!! В
гробу медовый месяц справлять?!! Да?!! - Она зарыдала. Потом очнулась,
всхлипывая.- Никто не хочет понять нашей горькой женской доли, нашего
терпения! - заплакала она опять.- Конечно, хоть в гробу, да не одна. Все
правильно. Но вот же живой сидит.- И она обернулась лесному.- Хороший,
милый, простой, красивый. Что же мне, век замуж не выходить? Сколько можно
ждать?!! Выхожу за него, выхожу, пусть берет! - истерически закричала она и
поцеловала волосатую большую руку незнакомца.
- Дело сделано! - гаркнул лесной.- По рукам. Продолжаем свадьбу. Девчаты,
ребяты! Пьем за счастие! Чтоб и на том свету нам быть счастливыми!
- Чтой-то вы тот свет все время поминаете,- пискнула старушка Анатольевна.
Но свадьба заполыхала с новой силой.
- Ох, до чего же мы дожили у нас в Советском Союзе - опять закряхтела
старушка Анатольевна.- Я теперь больше на свадьбы - ни-ни. Сумасшедшие все
какие-то. Не иначе как конец света приближается.
Но ее никто не слушал. Лились самогон, квас, наливки. Все пели, хохотали,
целовались. Улыбалась и девушка с золотыми волосами, нечеловеческой
красоты, которую раньше почему-то никто не замечал.
- Все сбудется,- говорила она.
Как призрак ходила вокруг стола девушка-двойник. Николай плакал в стороне.
Трое из гостей уже лежали на полу. Незнакомец поглядывал то на потолок, то
на время. Кричала птица.
К столу подошел мертвец, при жизни Семен Петрович.
- И мне налейте,- сказал он.
Незнакомец, подземно и дико захохотав, похлопал его по плечу.
- Ну, наконец-то. Я ожидал этого. Давно пора. Присоединяйтесь! Свадьба
продолжается! - крикнул он в остолбеневшее окружение.
+
+
АКМ - Юрий Мамлеев. СВИДАНИЕ
АКМ
Юрий Мамлеев
СВИДАНИЕ
из книги
"Черное зеркало"
Вася Кепчиков очень любил прогуливать работу. Он и сам не понимал, зачем
он, двадцатишестилетний, здоровый парень, это делает.
А в этот раз он рассуждал так: "Если 6 было на что напиться, можно было 6
идти на работу, а трезвому там делать нечего... Лучше уж по трезвости
погуляю".
Был осенний, промозглый день. Мелкий дождик залил все окрестности, умыв их
в серо-уютной скуке.
Молчали бараки, пивные, тихо шепталось каплями воды одинокое шоссе.
"Точно все схоронились",- решил Вася.
Он вышел на улицу в галошах и в огромной, нависающей, не по его голове,
кепке. Постоял в большой разливочной луже. Покурил,
"Чегой-то у меня в заду щекочет",- подумал он через полчаса.
Потом опять покурил и пошел по шоссе к темнеющему за сеткой дождя лесу.
Выпить было не на что.
Мимо Васи проехал большой, самодовлеющий грузовик. Кепчиков не хотел
посторониться, но все-таки невольно отошел в сторону от брызг.
"К чему бы это",- подумал он и пошел дальше.
Шел то мечтательно, скованно, то вдруг начинал безразлично пританцовывать и
посвистывать, хлюпая по грязнолужам. Плащ его при этом развевался, а из-под
галош скучно-неповоротливо вылетали комки грязи.
Не дойдя до лесу метров пятьсот, Вася остановился у столба помочиться.
Он уже давно кончил мочиться, а все стоял и стоял у столба, покачиваясь.
Насвистывал и как-то внутренне замирал. Через полчаса пошел вперед.
"Хорошая это штука, жизнь",- подумал Вася Кепчиков, входя в лес.
"В лесу много мухоморов",- опять подумал он.
Погуляв по лесу, от одного дерева к другому, от другого дерева к первому,
Вася присел на пенек.
"Посижу я, посижу,- решил он.- Посижу".
Около пня под кустом лежал запачканный, полумокрый клочок газеты. Вася взял
его и начал читать предложения.
"Инженеры построили паровоз",- прочел он. Ему стало тепло и уютно. "Это я
построил паровоз",- повеселел он.
Так прошло много времени. Васе надуло зад. Оборотившись, он пошел из лесу.
Слегка темнело. "Таперича и клуб уже открыт,- решил он.- Можно идтить".
Обратно Вася направился той же дорогой, но больше безразлично
пританцовывал.
В слякоти подошел к клубу. В главной комнате клуба, где танцевали, а по
углам играли в шашки, было ярко-светло от безвкусного электрического
освещения, но людишки тем не менее - их было очень много - казались
черными-пречерными. От этой комнаты отходили темные закоулки-коридорчики,
где творилось Бог весть что. Везде, даже около клозетов, висели портреты
великих писателей, а в каждом углу торчало по милиционеру. Центр залы был
неестественно чист, но по краям некуда ступить от окурков и семечек. Вася,
полузгав в темноте с полчаса, втесался в зал.
"Пару много",- подумал он.
Потолкавшись вокруг себя под какую-то нелепо-бравурную музыку, он отошел в
угол и стал смотреть в окно. Пальто для светскости он распахнул.
В клубе было очень мало парней и добрых две трети - девок.
Вася постоял, постоял, посмотрел в окно и вдруг уцепился взглядом за одну
девку. Сердце у него екнуло, и в мозгу стало оживленней. У девки - ее звали
Таня - был очень странный, висевший, как две разбухшие кормящие груди, зад.
А глаза лучистые-лучистые и очень нежные. Чувствовалось, что ей самой очень
нравится ее зад.
Таня от нечего делать подошла к Кепчикову. У Васи потеплел живот.
- Постоим,- сказал он ей.
Они постояли.
Васю очень смущали глаза Тани: они излучали идеальность. От этого у него
падала потенция.
"Ты, Вася, брось ей в глаза смотреть,- подбодрил он себя.- Ты ей в задницу
смотри".
Он опустил глаза и так говорил, глядя в ее задницу. Прошло еще полчаса. За
это время Вася совсем растек и ощутил в груди, у сердца, частичку ее
ягодиц. Ему стало так хорошо, что чуть не закружилась голова. Теперь он мог
спокойно смотреть на Танино лицо. Лучистость уже не мешала, и он просто
ощущал это лицо как продолжение зада.
Глазки его сверкали, и он даже стал притоптывать ножкой,
- Пойдем танцевать,- предложила Таня.
По-своему танцуя, Вася мусолил ее. Наверное, потому, что он расширял смысл
ее задницы на все ее тело, он бессознательно оттирал Таню к клозету.
- Давай поженимся,- сказал он ей вдруг, оскалясь.
Таня в ответ дружелюбно засмеялась.
А ему стало так светло и радостно, что он, тупо-ласково хихикнув, сунул ей
под нос, как конфетку, мягкую оберточную бумажку. Ему захотелось нежно
обмазать этой бумажкой все ее пухленькое личико, и его глазки блестели во
тьме своих впадин.
- Поцелуй меня,- попросила Таня.
Прибавилось еще страшно много народу, все толкались, но в душе Васи была
тишина.
Угощая в буфете Таню крем-содой, Кепчиков думал о том, как хорошо было бы
выйти утром на улицу и постоять вместе с Таней в большой, разливчатой луже.
Оживленность вела за собой его скучновялость.
Он представил себе, как потом они выйдут из лужи и пойдут по одинокому
шоссе до темного леса, безразлично пританцовывая и останавливаясь около луж
или столбов.
Таня чего-то болтала. Вася мало слушал и все коршуном вглядывался в ее
черты.
- Жена, жена,- тупо тянул он.
Ему страшно хотелось заглянуть внутрь ее лица, он был уверен, что найдет
там самого себя. От замутившей ум родимости черты ее казались ему странными
и волшебно-многозначительными, хотелось то постучать пальцем ей по лбу, то
провести ладонью по бровям, словно опасаясь, что все это исчезнет, как
мираж.
Ему стало спокойней, только когда он представил себя с ней в постельке и
почему-то вдрызг пьяных, умильно блюющих друг под дружку, на простынь.
Грянул марш. А вскоре пора уже было расходиться. Милиционеры вышли из
углов.
Кепчиков, гогоча, вывел Таню на улицу. Провожать ее не стал, по неумению.
- Встретимся завтра, в шесть вечера около почты,- сказала Таня.
Кепчиков несколько раз громко на всю улицу повторил сказанное и ушел в
темноту.
"Идти или не идти?" - думала на следующий день Таня. Она жила одна с
матерью, которую била и выгоняла, когда к ним в дом приходили парни. А
парней у Тани было не много, но и не очень мало.
Впрочем, иногда ей хотелось замуж. Но Вася ей не очень нравился, все было
как-то муторно и неопределенно.
Дело в том, что каждый парень казался ей членом, который она целиком, до
самого основания, желала впихнуть себе внутрь. А головы парней почему-то
казались ей кончиками членов. Поэтому ее раздражали глаза людей, она
терпела еще серые, неприметные, теряющиеся на лице. А у Васи глаза
сверкали. Понятно, что как человекочлен он ей не подходил.
Таня не знала, что делать. Почесала затылок. Почитала книжку. Тело
распухло, как мягкий арбуз.
"Да ну его,- решила она просто так.- Да ну его".
И не пошла на свидание.
Начался неуютный, как помои, дождь. Вася стремился пойти на свидание. Но
часа за два, возвращаясь с работы, он попал под лошадь.
Почему-то под лошадь, а не под машину, хотя машин было много, а лошадь
одна.
Его отвезли в больницу с переломом ребра и кровотоками.
В бреду, перед операцией, ему чудился большой, ласковый, туго обтянутый
простым платьем зад Тани. Его окаймляли горшочки с комнатными цветами.
Вася думал, что, если он умрет, этот зад превратится в звезду и она будет
вечно сиять над его могилою.
А у почты, на том месте, где должно было состояться свидание, никого не
было. Только кто-то поставил туда пустое ведро, и оно простояло целый
вечер.
+
+
АКМ - Юрий Мамлеев. ТИТАНЫ
АКМ
Юрий Мамлеев
ТИТАНЫ
из книги
"Черное зеркало"
Сплошная черная ночь опустилась над нами.
Николай Семенович прилетел.
Как тих и развратен его лик, когда он смотрит в окно нашего жилья! Почему
он не свалится с этой ветки, а вечно поет?! Как холоден его зад, который
уже давно отвалился!
Мы так любили играть на нем в чудики.
Вот и Валерий вышел опять. И захохотал. Ночью нам еще виднее. Они начинают
играть в прятки. Сначала Николай Семенович бьет Валерия, потом Валерий бьет
Николая Семеновича. И оба снимают друг с друга короны, похожие на листы.
Валерий уже оказался за двести верст от Николая Семеновича. Там присел
Василий, которому трут уши. Этими ушами можно слушать самого Творца, но из
ушей его сыпятся вши. Размножаясь, они покидают города... Валерий
прикоснулся. Зад его потемнел от скорби. Скоро, скоро будет конец.
Улетел! Как он любил летать над городом, разрушая его своей мочой! На сей
раз гуляла мирная девочка лет одиннадцати. Веснушчатым шаром - без рта -
упал ей в передник.
- Кыш-кыш-кыш! - закричала девочка.- Уходи, мышонок!
И она побежала навстречу солнцу, которое уже давным-давно было
черное-пречерное. И словно опускалось в огненные лапы.
Валерий облобызался с Николаем Семеновичем, стоящим рядом.
- Ги-го-го! - закричал Валерий.
Звезды меркли от этой тишины. A у Арины Варваровны было три лика: один,
несуществующий, превратился в камень, который годами облюбовывал Николай
Семенович; второй - тонкий, змеевидный - был до того отчужден от нее, что
напоминал ее зад, если 6 таковой был; третий уже принадлежал другому миру.
Выпили. Николай Семенович, когда пил, всегда умирал, на время; да и до
смерти ли ему было, когда он глядел красными, раскаленными, как уголь,
глазами на этот черный мир?!
Валерий же, когда пил, скрючивался от боли, как поломанный чайник, и
выпускал из себя нехороший свист.
Одна Арина Варваровна была тиха: она все думала о том, что у нее на
сине-белом животе должен прорезаться близкий ей лик, которым она не боялась
бы смотреться в зеркало. Трогая живот своими скрюченными длинно-медленными
пальцами, она пыталась выдавить-проявить там лицо, напевая пальцами
песенку. "Хи-хи-хи! Хи-хи-хи!" - вился у нее между ног белокурый мальчик,
обливаясь ее потом, как молоком.
А кругом было много, много, как планет, песен! Правда, неслышных. Даже
Василий - у себя, за двести верст - не слышал ничего. Ибо голос Бога
превратился у него в тиканье часов. Но что слышали другие?!
Все повернули головы к Самойлову, виднеющемуся на горизонте, как скала.
Почему еще не проходили мимо него тучи? Но городские любили лазить по
Самойлову, считая его самой высокой горой. И вывешивали на его вершине
флаг. На самом деле Самойлов так очерствел, потому что весь был покрыт
гробами. Говорили, что в этих гробах хоронились его прошлые жизни.
- К Самойлову, к Самойлову! - завизжала Арина Варваровна так, что у нее
чуть не отвалилась змеевидная голова.- К Самойлову!
Ее не смущал даже пар, исходящий из гробов... Самойлов сузил свои закрытые
глазки. Началось пиршество. А как тосковал Василий, слушая тиканье часов!
О, если бы они были боги!!. Почему так странно отражается в небе лик Арины
Варваровны, ушедший в другой мир?!. Звезды улетают прочь от этого видения.
А вот и приполз Загоскин. Арина Варваровна обычно щекотала тогда свое брюхо
хвостом, вырастающим из земли... Загоскин не любил эти картины. Он так
искал странные лики Арины Варваровны, точно хотел стать полотенцем,
стирающим с них грязь. Волосы вставали дыбом от такого удовольствия.
Самойлов любил их всех принимать. Он суживал свои глазки, так что они
выкатывались внутрь, в свое пространство, чтоб не видеть гостей. Как
смеялся тогда Самойлов, любуясь их тенями! Это было его тихое развлечение,
почти отдых, потому что, хотя жизнь его была скована гробами, в ней был
непомерный свет, отрицающий все живое. И Самойлов всегда улыбался этому
свету в себе такой улыбкой, что многое зачеркивалось в мире. Он никогда не
искал лики Арины Варваровны, считая, что это не для него.
Он думал, правда, о высшем, верхнем лике, но его не было. А когда его не
было, тиканье часов в ушах Василия превращалось в звон. Этот звон не
напоминал о душах умерших.
"Сорвать, сорвать гробы,- думал Валерий, отлетая то в сторону, то к югу.-
Тьфу, тьфу, чтоб не сглазить!"
И от его плевков смывались города.
Он любил превращать проклятие в акт благодати.
Но из гробов никто не выходил. Только черно-красные тени порой, как
проекции демонов, восходили от гробов к звездам, как будто вокруг курили и
жгли костры, заклиная... Но уже давным-давно не было магов. Да и зачем они
были бы здесь нужны?! Все и так прекрасно виднелось...
А Самойлов ничем не отвечал на призывы Валерия. Он смотрел в свой свет,
который не умирал, обнимаясь с тенями.
И вдруг завыла Арина Варваровна. Это прорезывался новый лик на ее животе!
Тот, что должен быть ей близок. Своим отчужденным змеевидным ликом она
смотрела в свое дитя-личико. И ей виделись там виселицы и звезды.
- Хо-хо-хо! - заливалась Арина Варваровна.
Но вдруг дух ее помутнел.
"Есть ли там, за виселицами и звездами, родное, мое родное?!! Или ничего
нет и все мне кажется - и виселицы, и звезды, а есть только отражение моего
змеиного, отчужденного лица в моих новых глазах?! - думала она.- Но почему
же так сладко на сердце?! Может, наоборот, в моем отчужденном лике уже
отражен новый лик?!"
И все заходили, заплясали вокруг ее живота. Валерий, уменьшившись до
полена, впрыгнул в яму на теле Николая Семеновича, где раньше была задница.
И Николай Семенович заскакал, как кенгуру. Только кто был самкой, кто
детенышем?
А далеко на горизонте, у полыхающего огня, куда опускалось черное солнце,
провиделась фигура Василия. Он одиноко брел, разговаривая с воплотившимися
часами.
Однако Загоскин бешено искал лики Арины Варваровны. Запутавшись в тенях
других миров и в несуществующем, он то хохотал, изменяясь ликом, то рыдал,
отчего у него светлели волосы.
- Господи, Господи! - бормотал он.
Ночь все чернела, и все больше виделось.
Наконец, бросив все, скрючившись, как лягушка, он - на четвереньках -
присел около Арины Варваровны, пристально всматриваясь в ее новый,
появляющийся лик. И Арина Варваровна тоже пристально вглядывалась в этот
лик, застыв непонятной головой. Так оцепенели они на несколько мгновений.
Тень другого лица, ушедшего в иной мир, с неба приблизилась к ним, повиснув
близко, как крылья птицы. Кругом из стороны в сторону скакал Николай
Семенович - Валерий. Угрюмо молчал Самойлов.
И тут Загоскин, опередив змеевидный лик Арины, который мог бы уже
оторваться от нее, яростно исчез... Но сама Арина ничего не заметила.
Загоскин пропал, словно утонув в новом лике.
- Где родное, родное?!! - выла Арина Варваровна, всматриваясь в себя, как
вампир.
И вдруг вскрикнула:
- А... А!! - точно что-то увидела, и разгадка мелькнула на ее
несуществующем лице. И наверное, это видение было решающим, возможно,
утвердительным ответом, потому что она тут же забыла его не то от ужаса, не
то от бездны.
- Нет, нет родного!! - закричала она потом, точно очнувшись.
По существу, его и действительно не было.
И тогда все закричали, завыли и полетели. Одного Самойлова не было. Первая
полетела Арина Варваровна. Точно ее лики смешались друг с другом и она
смотрела на Землю уже одним глазом, упоенным и настойчивым.
В стороне от нее, как веера, разлетались жирные, в пиджаках, дядьки с
крылышками и мясистыми затылками. Сталкиваясь задами, они как бы
совокуплялись, отчего мелькали искры. Но сами они были еще неприятнее этих
искр, хотя в то же время устойчивы. Двигалась тьма, словно совсем живая.
Валерий вылетел из тела Николая Семеновича. А последний, оседлав камень,
тот камень, который представлял несуществующий лик Арины, летал на нем,
облюбовывая его и дивясь миром.
Так летали они долгие дни и ночи.
+
+
АКМ - Юрий Мамлеев. ТРОЕ
АКМ
Юрий Мамлеев
ТРОЕ
из книги
"Черное зеркало"
Родимов Коля решил, что он умер, родился второй раз, но уже где-нибудь на
иной, более пакостной планете, и второй раз сошел с ума, ибо твердь, на
которой он якобы лежал, поехала. Точнее, поехало небо, а может быть, и
Земля, но только в другую сторону.
"Это конец,- подумал он снова,- или начало новому сумасшествию, но уже
после смерти... Что происходит со мной?.. И почему такой грохот сверху? И
сбоку что-то двигается, накаляется..."
"...Да, конечно, я умер и попал в ад... Господи, Боже, за что? За что?"
Коля, как ему показалось, пошевелил губами, пытаясь открыть глаза. Когда
что-то там открылось, он увидел не бездонное синее небо над собой, а
железную стену мрака наподобие черной крыши.
"Мама, я в аду!" - просияла нежданная мысль.
"Но разве мамы могут вывести из ада? Многие из них, поди, сами в аду",-
мгновенно решил Коля.
- Не хочу! - вдруг заорал он и выпучил глаза.
То, что он увидел наконец, не поддавалось никакому пониманию. Голова его
будто бы ползла в одну сторону, тело вроде ехало в другую, а над ним с
грохотом мчался мрак.
"Что это и когда конец?" - подумал Родимов. Вдруг стало светло. Над ним
ясное утреннее небо. Удаляющийся грохот.
Родимов одиноко лежал между рельсами, а несколько секунд назад над ним
пронесся гигантский товарный состав.
Коля приподнялся. Поезд уходил.
"Это же надо так напиться,- с грустью подумал он.- Где я?"
Время напоминало утро, а где он находится - на этот счет у Родимова не было
никакого представления. Последнее, что он помнил,- это себя в шумном
городе, в ослепительном ресторане, гордо пьющего водку фужер за фужером.
А почему же тогда он здесь - среди этой равнины, между рельсов, и вокруг ни
одного домика! И ни одной пивной, и ни одного вытрезвителя, только просторы
кругом и просторы, и нет им конца.
Между тем в конце концов мог появиться второй поезд - впрочем, у Родимова
возникло ощущение, что над ним уже прошло эдак пять-шесть поездов,- и Коля
все же решил отползти в сторону. Это было нелегко: особенно не поддавалась
одна нога, тянувшая все тело.
"Эдак у меня начнется депрессия",- подумал Родимов, робко положив голову на
рельс.
В уме опять мелькнула мысль о поезде, и, издав звериный звук "у-у-у", Коля
встал на четвереньки и пробежал так метров шесть, оставив опасный рельс
далеко в стороне. Он упал на спину, как некий герой Трои, сражавшийся с
богами.
Отходил часа два, валяясь в траве, то засыпая, то нюхая цветы, то
вглядываясь в просторы. Наконец, вглядевшись, он увидел недалеко на опушке
леса (оказался все-таки низенький лесок где-то сбоку) сидевшего на пеньке
человека.
Коля, приподнявшись, махнул ему рукой, и ему показалось, что лицо человека
расплылось в улыбке и сам он стал как белое облако.
Тогда Родимов, путаясь и плутая, побежал к нему (хотя дорога была прямая).
Приблизившись, он увидел мутного толстого человека с одним ухом.
- Где ж ухо-то второе? - тупо спросил он.
Толстяк захохотал:
- Напился? У меня их два.
И он, приподнявшись с пенька, показал второе ухо. Действительно, было два,
но потом Родимов увидел, что одно исчезло. Потом опять появилось. И нос
сместился вниз.
- Ну ладно, садись на травку,- миролюбиво сказал толстяк со сместившимся
носом.- Водочки хошь?
Родимову показалось, что он уже в раю. Кивнул головой: мол, н
...Закладка в соц.сетях
