Жанр: Юмор
Рассказы
...ки. Только камень был на
сердце и еще блаженство, что, думаю, все-таки увижу его когда-нибудь.
Брат и сестрица нырнули в дыру. Постояли, подумали около пивной и выпили
четыре кружки пивка. Потом выпили еще. Привязался к ним инвалид.
- Откуда вы такие? - все спрашивал.- Поди муж с женою - очень друг на друга
похожи.
- С похорон мы, дядя, с похорон,- сурово отвечал Николай.
- С похорон? - недоверчиво, косясь, спросил инвалид, почти окунув голову в
бидон с пивом.- А чего ж пьете? С тоски?
- От тоски и от веселия,- поправил Николай.
- А отчего веселие?
- А оттого, что нету смерти, нету ее - вот от этого-то и веселие.
- Смерти нету? - удивился инвалид.- Ишь куда хватили. Вам за это надо орден
дать, хотя женщинам и не положено... Чудаки, ведь ежели смерти нет, то что
тогда есть-то? Тогда вообще ничего нет. Даже этого пива. А смерть-то, она,
милые мои, жизнь красит. Зря вы так против ее... бунтуете... - И инвалид
опять опустил голову в свой бидон с пивом. Потом выглянул с пивной пеной у
рта и проговорил: - Я вам не Стенька Разин, чтоб против смерти бунтовать.
Николай с Катей ушли.
И потянулись годы. Не так уж и много их прошло (но Катя успела выйти замуж,
развестись, и все за какие-то два-три года), а Николай посуровел и к жизни
относился с битьем. "Побить ее надо - жизнь эту",- не раз приговаривал он.
За здравый смысл он держался все реже и реже. Сосед его по квартире умер -
от кашля. Николай все больше и больше привязывался к своей сестре, потому
что секс ему уже надоел. Искал чистых, незаинтересованных отношений.
Однажды он сидел с сестрой у нее на кухоньке за бутылкой.
- Ты мне скажи, Катюнь,- спросил он,- почему ты так легко развелась со
своим мужем?
- Да я ведь, Коля, как ты знаешь, за последние годы не с ним одним
развелась, а до него с двумя любовниками тоже.
- И что так? Скучаешь?
- По Никите твоему скучаю - вот что,- резко ответила Катя,- не выходит из
головы, окаянный. Хоть к ведьме иди, чтоб расколдовала... Ах, что я! С
годами он все мне родней и родней, хотя его нигде нету.
- Знаю,- угрюмо проговорил Николай.- А мне вот с тобой хорошо. Буквальное
бабье надоело, хищные очень, требуют многого. Есть у меня родной человек,
это ты, хоть одна, а верная - всегда и при всех обстоятельствах, какой бы я
ни был, хоть последней сволочью. И нежная ты к тому же.
- Ну это другой разговор,- вздохнула Катя.- Я твоя сестра, а не кто-нибудь,
и мне от тебя ничего не надо, только бы ты был и жил всегда. И даже после
смерти.
- И мне то же самое. Выпьем.
И они чокнулись.
- А всех баб ты все-таки не хай, Коля,- выпив, проговорила Катя.- Разные
они. Не вали всех в одну кучу. Просто не повезло тебе.
- А кому повезло? Единицам.
- Ну не скажи.
- Да черт с ними, Давай стихи читать. Про чертей. Федора Сологуба.
- Это я люблю,- согласилась Катя.- Потому что ты его любишь. Через тебя и
я.
И они читали стихи до полуночи.
Под конец Николай попытался развеять Катин дурман относительно Никиты.
- Пойми, Кать,- сказал он задумчиво.- Ушел он. Ушел и не пришел. Чего ж
такого любить?
- Тянет меня, и все. Забыть не могу. Есть в нем какая-то изюминка для меня.
А в чем дело, не пойму. Чем дальше, тем все больше тянет и тянет.
- Ладно, пойдем спать. Утро ночи мудренее. Доставай мне раскладушку.
На следующее утро - было оно субботним - они долго-долго спали, устав от
водки, стихов и отсутствия Никиты, о котором Коля стал порядком забывать,
но из-за сестры снова вспомнил.
Прошла еще неделя, под субботу Катенька забежала вечерком к своему братцу,
в его однокомнатную квартирку,- немного прибрать в ней, холостяцкой, потому
что всегда жалела Колю.
Пили только чай, но крепкий. Вдруг в дверь постучали. Стук был какой-то
нехороший, не наш. Коля, однако ж, довольно бодро, не спрашивая, распахнул
дверь. Перед ним стоял Никита. Брат и сестра оцепенели. Никита был немного
помят, в том же пиджачке, в котором исчез, но лицо обросло, и взгляд был
совершенно непонятный.
- Откуда ты, Никит? - пробормотал наконец Коля.
- Издалека,- прозвучал односложный ответ.- Принимаешь?
- Проходи.
У Кати из горла вырвался хрип ужаса.
Никита медленно вошел в квартиру. Это был он и в то же время уже не он.
Что-то тяжелое, бесконечно тяжелое было в его глазах. И еще было то, что
нельзя выразить.
- А все думали, что ты умер, Никита,- засуетился Коля.- А ты вон жив.
Катя еще не произнесла ни слова.
- На кухню все, к чаю! К чаю! - продолжал балаболить ведомый вдруг
охватившим его полустрахом Николай.- Садись, Никит. Расскажи по порядку,
что случилось, что с тобой произошло. Ведь ты был, а потом я тебя не видел.
- Хи, хи, хи! - вдруг неожиданно для самой себя захихикала Катя и была
поражена этим.
Никита тем не менее ни на что не обращал внимания. Коля предложил ему стул.
Никита медленно, по-медвежьи, сел.
- Может, споем? - предложил Николай и сам удивился своим словам.
Никита как-то грубо схватил заварочный чайник и стал наливать себе. Катя
остолбенело смотрела на его движения. Да, это был Никита, немного обросший,
но Никита. Ее вдруг охватило давнее волнение - желание слиться, вобрать в
себя Никиту.
Но чем больше она вглядывалась в него, тем больше совсем другое состояние
охватывало ее. От избранника веяло полярным холодом, но был этот холод не
наш, а далекий, всеохватывающий и беспощадный. Ничего человеческого не было
в этом холоде, исходящем от самого лица Никиты, от провала его глаз я от
самой души. Глаза особенно были нечеловечьи, словно прорублены
потусторонним чудовищем. И сама Катенька, ее тело стало леденеть - ее
желание вобрать в себя Никиту, зацеловать исчезло, как сонный бред, как
детская пушинка. Ей теперь трудно было даже смотреть на Никиту, не только
ощущать его всеми нервами тела.
Между тем Никита сурово пил чай. Коля, стоявший около него наподобие лакея,
все время бормотал:
- Отколь ты, Никит, отколь?
- Я сказал, издалека.
- Не убили тебя? - спросила Катя осторожно, глядя на его нос.
- Нет, не убили,
- Может, кто обидел тебя? - вырвалось у Кати, словно ее язык уже не
принадлежал ей. Никита, кажется, даже не понял вопроса.
- О чем ты говоришь, Катя,- взбесился вдруг Николай,- дай человеку прийти в
себя, четыре года человека не было.
- Ты что?! - вспыхнула Катя.- Ведь где-то он был!
- Нигде я не был,- твердо, с каким-то металлом в голосе ответил Никита.
Он взглянул на портрет Буденного на стене и зевнул.
Николай сел.
- Как это понять, Никита,- чуть-чуть резко спросил Николай. К нему медленно
возвращалось обычное сознание.- "Нигде не был"! Что ты хочешь этим сказать?
Тебя искала милиция, был объявлен розыск. И безрезультатно. Тебя украли,
ограбили, заключили в секретную тюрьму?
- Ну хватит,- грубо оборвал Никита.- О каких ты все пустяках мелешь. Дай-ка
сахарку...
Воцарилось напряженное молчание. Потом Николай, подумав, спросил:
- Может, ты имеешь в виду, что там, где ты был, туда почти никому нет
доступа?
Никита не отвечал, взгляд его уперся в стенку, как будто стенка была живым
существом. Потом он медленным взором обвел окружающих, словно погрузив их в
полунебытие.
И все же Николай снова спросил, уже взвизгнув:
- Ты знаешь, я читал в западных изданиях, что бывают внезапные и
необъяснимые перемещения людей, мгновенные, из одной точки земли в другую,
отдаленную на тысячи и больше километров. Расстояние наше тут не играет
роли. Так были перемещены даже целые корабли с людьми. Но с сознанием этих
людей что-то происходило тогда, они сходили с ума...
Никита пренебрежительно махнул рукой.
- О пустяках все говоришь, друг,- глухо, словно с дальнего расстояния,
проговорил он.- О пустяках.
- Я, Никита, умереть хочу,- вдруг высказалась Катя.- И тебя поцеловать
перед смертью.
Никита словно не слышал ее.
- Жить, жить хочу! - закричал Николай и резко смолк.
- Думаешь, я не хочу, Коля? - обратилась к нему сестра.- Но не так, как
жили раньше.
- По-другому мы не умеем,- возразил Николай.
- А меня на шкаф тянет,- и Катя обратила свой пристальный взгляд на пыльный
шкаф, стоящий в прихожей.- Наверх, вскочить на него или влезть на люстру,
ту большую, что в комнате. И вниз посмотреть или запеть и раскачиваться.
- В муху я тогда воплощусь, в отместку, вот что,- заключил Николай.
- Почему в муху,- обиделась Катя.- Я мухой не хочу быть, а ведь должна буду
- за тобой. Ты в одну утробу, и я в ту же... Ты в другую, и я в нее же.
Поскачем давай по миру.
Николай дико захохотал.
Катя хлебнула чай прямо из горлышка заварочного чайника.
- Телевизор надо включить, Коля,- сказала она, отпив.
- Чай хорош,- угрюмо сказал Никита,- а туалет-то у вас где?
Коля показал направление. Никита встал и зашел в туалет, хлопнув дверью.
Воцарилось молчание. Лица брата и сестры постепенно опять приняли
нормальный вид. Катя нарезала белый хлеб и сделала бутерброд.
- Что-то его долго нет? - тревожно спросил у сестры Николай, когда прошло
четверть часа.
- Может, много чаю выпил. Ишь как дул,- тихо промолвила Катя.
Но Никита все не выходил и не выходил.
- Это уже становится интересным,- нервно сказал Николай.- Что он там
делает?..
- Пойдем постучим ему.
Они подошли к двери. Постучали. Дернули - туалет заперт изнутри. Но ответом
было молчание.
- Что он там, умер, что ли? - И, разъярившись, Николай с бешеной силой
рванул дверь. Раздался треск, дверь распахнулась. Они заглянули. Внутри
никого не было. Кругом тихо.
Катя дико закричала.
- Где же, где он?! - заорал Николай и стал бегать по всей квартире взад и
вперед, опрокидывая стулья. В квартире было отсутствие. Катя, красная от
ужаса, подошла к брату и крикнула ему в лицо:
- Как жить-то теперь будем, как жить?!
+
+
АКМ - Юрий Мамлеев. ОДИН (РАССКАЗ О КОСМИЧЕСКОМ НИЦШЕАНЦЕ)
АКМ
Юрий Мамлеев
ОДИН
(РАССКАЗ О КОСМИЧЕСКОМ НИЦШЕАНЦЕ)
из книги
"Черное зеркало"
На далекой, блуждающей в темноте планете, на которой не было даже животных,
жили люди. Кроме них, во всем мире больше уже не было живых существ. Эти
люди жили как обычно: грязно и радостно. Страдали, но все-таки были
довольны собой. Какой-то мягкий предел сковывал их. Но среди этих людей
таились странные "избранники", в глубине души чудовищно не похожие на всех
остальных. У "избранных" была большая вера в себя; один из моментов этой
веры состоял в том, что они сильно любили друг друга, а "обычных" людей
старались избегать.
Так длилось долго; и те и другие существовали сами по себе, но вместе с тем
рядом. Вдруг по "избранным" прошел трепет. "Зачем нам нужны "обычные"
люди,- стали думать "избранники".- Они так не похожи на нас; они засоряют
наше сознание, создают ненужный шум и раздражают своим нелепым
существованием; они уводят дух в его инобытие". И "избранные" решили
уничтожить всех "обычных" людей. С помощью интриг, тайн и мистической
жестокости они пробрались к власти. Единственная живая планета в
мироздании, на которую смотрели только мертвые звезды, обагрилась кровью,
такой красной, какой только может быть цвет жизни. И остались только
"избранные".
Долго ликовали они, целуя друг друга, от радости и чистоты расширился круг
их сознания. Никто больше не раздражал.
Прошло некоторое время. Понемногу "избранные" стали испытывать какое-то
непривычное чувство. Они, такие родные и такие близкие, вдруг ощутили
отчуждение и затаенную ненависть друг к другу. Теперь, когда ничто внешнее
не мешало им, каждый из них застыл в больном недоумении оттого, что другие
существуют.
"Тем, что все такие великие,- думал каждый,- обкрадывается моя
неповторимость и единственность; мой гений унижается; мое чувство "я"
оскорбляется параллельным существованием. И разве не противно видеть сотни
других "я"?.." После этого перелома каждый из "избранных" старался
переизощритъся в оригинальностях и духовных открытиях; но так как все они
были "избранные", то и их оригинальность, хоть и различная, была на одном,
равнозначном уровне.
И тогда принялись они истреблять друг друга. Несмотря даже на то, что еще
копошилась в них прежняя любовь и нежность к себе подобным. Ученик убивал
учителя, любимый убивал любимую, пророк убивал пророка.
Убивали жестоко, но часто, по привычке или по еще остающемуся, но уже
сломленному чувству любви, убивали, целуя друг Друга.
И опять эта единственная живая планета, на которую смотрели мертвые звезды,
залилась кровью, только уже не красной, засветилась планета таинственным
синим пламенем. И даже у еще не родившихся существ задрожало сердце.
Все книги и подобные им вещи уничтожали "избранники", ревнуя к умершим.
После этой больной, подобной самоубийству, резни остался в живых всего лишь
один из "избранных", просто потому, что по воле случая он оказался
последним и его некому было убивать.
И возликовал до предела души этот Один. И радость его была еще безмерней,
чем после гибели "обычных". Прошел он по всей земле от края до края, и не
было на свете ничего и никого, кроме него. И солнце во всей ужасающе
бесконечной Вселенной светило только для него. И миллиарды галактик
совершали свой чудовищный бег только для него. И только он, единственный во
всем мире, ощущал трепет теплого ветра и блаженную прохладу реки. И только
он, единственный, мог истомленно шевельнуть телом и почувствовать в этом
всю концентрацию оставшейся и уничтоженной жизни. И любая его мысль была
единственной и неповторимой. А его гениальные мысли никогда уже не имели
параллелей. И во всем теперь навсегда холодном и молчаливом мире он стал
единственным вместилищем абсолютного духа.
Страстно и мудро наслаждался Один своим счастьем и неповторимым величием. И
спокойный и гордый, как поступь Абсолюта, было движение его мысли.
Хотя были уничтожены все источники знаний на земле, старый запас в нем был
так велик, что его хватало для, казалось, безграничного, спонтанного
развития. Сама Вселенная двигалась в наличии его мыслей.
Так он прожил много времени. Но ведь он не обладал абсолютным знанием.
Наступил наконец торжественный, чуть страшный для него момент, когда Один
почувствовал, что исчерпывает себя.
Впервые он ощутил это, когда лежал под деревом, у камней, в кустарнике и
вдруг перед ним встали убиенные. Раньше он никогда не думал о них. А теперь
почувствовал смутную потребность в общении с ними. Сердце его слегка
дрогнуло. Ему захотелось, чтобы перед его глазами опять прошла
неисчерпаемая драма объективного мира и он смог бы приникнуть к его живому
источнику. Для себя.
Он встал, губы его сжались, а глаза потемнели, как будто по их дну прошел
мрак. Он не питал иллюзий, что может теперь побеждать только сам, только из
себя. Он знал ряд магических тайн и мог бы вернуть мир к жизни. Но не
сделал этого. Он сделал гораздо более страшное. Он вернул жизнь не людям, а
их теням. Их длинным, смешным и беспомощным теням. И в то же время великим,
потому что они точно так же, как живые люди, играли эту жуткую, бездонную
драму бытия, только в ее легком, неживом отражении.
И решил Один так лишь потому, что, помня о прошлых жестоких уроках, не
хотел опять становиться в страшную зависимость от всего живого. Но в то же
время хотел видеть хотя бы потустороннее отражение истории, дальний ход
объективного мира. И питаться им, как падалью, немного подкормиться за счет
этой бесконечной, мертвой пляски теней.
Их сумеречность подчеркивалась еще тем, что они были не просто тени,
призраки зависели также от сознания Одного; по своему желанию он мог их
уничтожить, сдуть в полное небытие и опять явить.
Однако первое время, когда посреди холодной природы Один окружил себя
тенями живых и вновь возобновилась уже призрачная история человечества, как
она шла бы, если бы не было Великой бойни, одна маленькая, странная и
бесполезно-больная мысль мучила его.
У него копошилось сомнение: а не возродить ли былой мир, во всем его блеске
и полноте, во всем его шуме и торжестве. Признание самому себе в том, что и
он в конце концов не может обходиться без внешнего, сделало его слабым и
чувствительным.
Однажды он увидел мелькающие, извивающиеся тени убитых им "избранных",
причем самых близких.
- Родные,- потянулся он к ним, прослезившись.- Вы мне нужны. Скажите
что-нибудь!
Один случай особенно потряс. Ему на колени села тень хорошенькой маленькой
девочки. Он стал играть с ней, смеясь от счастья, и она ласково ему
доверилась.
И он на миг остро почувствовал, что хочет видеть ее живой.
- Чтобы ты существовала не только для меня, не только как мое
представление, но и как самостоятельная, не зависящая от меня реальность.
Чтобы ты улыбалась мне сознательно, а не как мое дуновение... Ведь мне
интересно, чтобы меня любила и ценила самостоятельная личность, а не мое
воображение... Чтобы я мог обнять тебя, а не провалиться в пустоту,-
произнес он вслух.
В ответ тень девочки радостно встрепенулась. Как ей хотелось жить! Но
напрасно: это была мгновенная слабость, и Один сразу же очнулся,
почувствовав далеко идущую, вкрадчивую опасность.
Он захохотал. Тень девочки испуганно спрыгнула с колен.
- И не думай, что я оживлю тебя,- засмеялся Один.- Мне слишком дорого мое
всемогущество. Что ты дашь мне взамен? Свою отчужденную от меня жизнь? Всю
эту полную игру внешнего бытия? Слишком незначительная плата за
всемогущество! И за единственность! - И он насмешливо погладил тень девочки
по голове, рука его провалилась в ее пустоту.
И началась новая жизнь! Теперь каждый день к вечеру Один окружал себя этим
ускользающим, неслышно завывающим миром. Его даже слегка подташнивало от
его мнимого существования, от присутствия навсегда исчезнувшего.
Он легко проходил сквозь него, без всякого вреда для себя. Бесчисленные
тени людей, как призраки, мелькали по залитым солнцем полям и лесам, не
чувствуя их, в то время как это чувствовал только Один, влюблялись,
воевали, сочиняли стихи, плакали - и все это стерто, бесшумно, в то время
как вся жизнь в ее полноте сосредоточилась только в Одном.
Этот мир уже не мучил его всеми своими прежними ужасами вымороченного,
чужого существования. Если тени надоедали Одному, он уводил их в полное
небытие. Но они редко сердили его: ему были смешны их кривляния, любовь и
ненависть друг к другу. Их полная беспомощность.
По этому дальнему отражению он брал для бесконечного движения вперед для
себя все, что ему было нужно от объективного мира.
И Один снова почувствовал прилив крови к своей уже было застывающей душе.
Теперь ему принадлежали не только это вечное солнце, и эти дальние заезды,
и этот нежный запах трав, и эти единственные мысли - но и этот, то
появляющийся, то исчезающий, мир мертвецов, от которого он брал в свой
живой дух мертвую, но нужную пищу.
И снова почувствовал себя Один хозяином всей Вселенной... Но что случилось
потом, выходит за пределы этого рассказа.
+
+
АКМ - Юрий Мамлеев. ОНО
АКМ
Юрий Мамлеев
ОНО
из книги
"Черное зеркало"
Оно было большое, странное и мало походившее на человека. Да и
человеческого жилья не было: всего лишь грязная клетка в "гостинице" для
бедных в Нью-Йорке. Оно целыми днями хохотало, глядя на свое отражение. По
существу, отражения не было, точнее, было пятно, походившее на него.
Кто он был? Оно называло себя "он", потому что у него был член,
один-единственный, но до того опустошенный, что он считал его волосиком.
Итак, он не знал, кто он. Может, когда-то он был очень уверенным человеком,
но уже несколько лет как он потерял всякое самоуправление.
С кем он совокуплялся? Определенно с тараканом. Тараканов в его конуре было
много, даже избыточно, учитывая и самую пылкую любовь, но тот таракан был
единственный. (Вообще, нашего героя не тянуло к изменам.) Таракан этот,
кроме того, заменял ему домашнюю кошку. "Единственный" падал с потолка
прямо на член, несмотря на то что член был как волосик. Не член, а именно
таракан "делал" любовь...
- How are you? How are you?
- Ты меня любишь? - спрашивал он иногда своего таракана, когда тот ползал
по его животу.
Нет, "оно" не был эмигрантом. Точнее, он стал эмигрантом, но с другой,
более духовной стороны. И где-то он оставался местным жителем и,
следовательно, оптимистом.
Он, например, всегда говорил "how are you" таракану, когда тот заползал на
его член. Потом, после совокупления, напоминавшего крепкую дружбу, "оно"
подносило таракана к глазам и плакало (потому что с женщинами-человеками
"оно" чувствовало себя еще более одиноко). Затем "оно" смотрело телевизор,
подобранный на помойке.
В телевизоре мелькали белозубые божества. Их атрибутами были доллары. Потом
стреляли, убивали и читали проповеди.
"Оно" путалось. И в ответ опять хотело совокупляться с тараканом. Но
"единственный" не всегда оказывался под рукой. Тогда "оно" выдумывало
таракана...
Иногда "оно" ходило гулять. Особенно вечером, когда нью-йоркские
полицейские, обвешанные пистолетами, автоматами и рацией, скрывались во
тьму - под землю, искать убийц. Тогда он лез в помойное ведро, что
находилось напротив отеля. Ведер было много, но он облюбовал только одно.
Возможно, потому что в него испражнялась огромная черная негритянка,
сошедшая с ума оттого, что увидела в витрине магазина большой бриллиант.
Запах ее дерьма обволакивал "оно", так что он почти засыпал, окунувшись
головой в ведро. Этот запах, видимо, был лучше, чем запахи в нью-йоркском
метро, и он убаюкивал его. Но больше всего он любил мечтать в таком
положении.
Ему чудился, например, член Сатаны - холодный и невообразимый, как
небоскреб, устремленный к луне. Он сам порой взбирался на лифте на край
какого-нибудь небоскреба и тогда в ночных огнях видел тысячи таких живых
чудищ... Между тем он любил Сатану. Любил также хохотать на небоскребе,
склонив голову в ночь. Никогда ему не хотелось прыгнуть вниз, да и защитные
решетки были внушительные. Зачем прыгать вниз, когда можно было прыгнуть
вверх, высоко-высоко над этими супермаркетами, и летать этакой черной
летучей мышью над городом...
Но однажды "оно" решило кончать со всеми этими грезами. Началась жуткая
нью-йоркская ночь с воем из-под земли, с криком проституток из пустоты и с
золотом в витринах. "Оно" выползло из своей конуры. Океан желтых огней в
черном ореоле горел вокруг. "Оно" заплакало: не потому, что ему не
нравилась эта цивилизация, а потому, что "оно" вдруг решило умереть. Не
всякое существо, решив умереть, плачет. Иные умирают, как манекены.
"Оно" знало это, когда было бизнесменом: его приятели по делам именно так и
умирали.
Иногда раньше у "оно" были маленькие позывы к смерти, главным образом после
оргазма, особенно с проститутками. Но его, скорее, тошнило от этих дешевых
проституток, на которых он порядочно тратился. Ерунда все это, пора было
кончать по-настоящему. Главное, впереди не ожидалось денег, а какая же без
денег свобода. И кроме того, он увидел, что у его помойного бака уже не
появлялась та странная негритянка (ее потом видели мочившейся в метро).
Около помойного бака стояла старая белая женщина, и она была еще страшнее
негритянки, словно выплыла из ночного нью-йоркского метро двадцать первого
века.
Старая белая женщина (волосы ее были окрашены в рыжий цвет - цвет золота)
наклонилась над помойным баком, где уже не было светящегося дерьма
негритянки, а лишь где-то в глубине копошились крысы.
Женщина пела в помойный бак какой-то гимн. "Оно" осторожно подошло к ее
заднице:
- How are you?
Когда "оно" повторило это приветствие десятый раз, женщина подняла голову и
посмотрела на него.
И тогда "оно" поняло: вот и все, сейчас пора кончать. Труба прогремела,
хотя это был просто взгляд. Он не знал, какого цвета глаза этой женщины -
синего, зеленого, черного или бледно-голубого? Разве дело в цвете и даже в
выражении?
"Оно" завыло. Это был дикий, трупный вопль, не напоминающий, однако,
обычный вой из-под нью-йоркской земли. На четвереньках "оно" поползло.
Впереди был черный узкий проход - так называемая улица, зажатая
небоскребами, и она была патологически длинная, эта улица, непрерываемая,
так что виднелся далекий горизонт. И на горизонте этом зияло зловещее
кроваво-красное зарево. Словно пылало сознание дьявола.
"Оно" стало медленно превращаться в подобие этого огненного облака, а
точнее, в его отражение. Сначала превратилась голова, потом запылало
туловище.
И тогда - в огне - ему стало казаться, что множество людей на бесчисленных
улицах этого города превращаются в маленькие огненные облачка и все они
идут к своему Центру - к зловещему огромному зареву на горизонте... К
зареву, в котором их не будет.
+
+
АКМ - Юрий Мамлеев. ОТДЫХ
АКМ
Юрий Мамлеев
ОТДЫХ
из книги
"Черное зеркало"
Жара плыла по южному берегу Крыма; от красивости прямо некуда было
деваться, и ощущалось даже что-то грозное в этой игрушечной красоте, потому
что это была не просто игрушечная красота природы, то есть чего-то не
зависящего от волн человека. Людишки, приехавшие сюда из разных мест,
хихикали до потери сознания, их больше бесила не красивость, а теплота н
воздух, в которые они погружали свои разморенные непослушные тела. Они не
понимали, почему на свете может быть так хорошо и красиво, и, тупо выпятив
свои безмутные глаза и животы вперед, на море, толпами стекались к берегу.
Весь пляж был усыпан телами, и дальше это месиво продолжалось в море, в
нем, плоть от плоти, стояли и бултыхались людишки - некоторые приходили в
воду с закуской и, погрузившись по грудь в воду, часами простаивали на
месте, переминаясь время от времени, тут же перекусывая, другие ретиво
полоскали белье, наиболее юркие и смелые заплывали подальше, куда
обыкновенные обыватели не рисковали. На пляже расположились несколько
грязных пунктов для еды, два дощатых туалета и неуютный, как ворона,
посаженная на палку, крикливый громкоговоритель.
Дальше над людьми величественно-безразлично возвышались горы, а пониже -
курортный городишко с белыми хатами, ларьками, венерической больницей и
парком культуры и отдыха.
В одном из маленьких домншек-клетушек, целиком забитых приезжим народцем,
снимала треть комнаты Наташа Глухова - странное, уже четвертый сезон скуки
ради отдыхающее у моря существо. В домике этом у обезумевшей и впавшей в
склероз от жадности хозяйки все комнаты-норы бы
...Закладка в соц.сетях
