Жанр: История
Тайны хеттов
...го замок". Хеттский
замок XV-XIII веков до нашей эры, сожженный в XII столетии до нашей эры
завоевателями, которые уничтожили Хеттскую державу!
Как Грозный установил, что это был именно хеттский замок? Стиль, строительная
техника и планировка стен замка в точности совпадали с постройками в Богазкёе,
Зинджир-ли, Каркемише, то есть с постройками бесспорно хеттского происхождения.
Однако для серьезного ученого это лишь 90 процентов доказательства;
стопроцентное доказательство принесло позднейшее открытие "древнего рельефа,
изображающего часть ног с клювовидными хеттскими сандалиями". Рельеф был
вмурован прямо в стену замка!
"На этом центральном холме мы достигли в среднем глубины 3-5 метров и только в
двух местах дошли до глубины 8 метров. Мы откопали лишь часть зданий античного
города... Затем мы нашли другой весьма тщательно сделанный рельеф,
представляющий нижнюю часть облачения, фрагмент статуи коня и т. д. Далее - ряд
сосудов; некоторые из них были необычайно большие: например, один высотой 84
сантиметра, другой - 122 сантиметра; как кажется, они относятся к греко-римской
эпохе. Подобные сосуды служили для сохранения припасов, иногда же в них хоронили
покойников. Помимо того, в этих местах были найдены кресала, ступы, ручные
мельницы, гири, мотки пряжи, ножи и другие предметы". И многие - из железа,
которое было величайшим богатством хеттских царей: в те времена железо ценилось
в пять раз дороже золота и в 40 раз дороже серебра!
В самый разгар этих необыкновенно успешных работ Грозный неожиданно отдает
приказ - немедленно прекратить раскопки!
"Множество табличек, целые гнезда табличек"
"Благодаря нашему знанию турецкого языка и осторожным расспросам населения нам
удалось наконец установить долго и тщетно разыскивавшееся европейскими
экспедициями место, где туземцы до сих пор находили каппадокийские клинописные
таблички. Место это, как уже упоминалось, туземцы скрывали, ибо за продажу
найденных табличек получали большую мзду".
Разнообразные способности должны проявлять археологи на месте исследований, и
некоторые из них настолько развили в себе "умение добывать информацию", что
отставили в угол лопату археолога и нашли для себя более выгодную службу.
Археологу нужен большой опыт и прямо-таки детективный талант, чтобы обнаружить
определенное место находок, которое никто не скрывает. Но Грозный был в гораздо
более трудной ситуации: "Как мне позднее сказал один немецкий профессор,
посетивший наши раскопки на Кюльтепе, даже стамбульские торговцы древностями
заявили ему, что я напрасно ищу таблички в Карахююке и что уже давно сделацо
все, чтобы я их не нашел".
Грозный отличался от большинства западных археологов (и не только археологов),
работавших на Востоке, кроме всего прочего также и тем, что был человеком
глубоко демократичным и ни в коей мере не ставил себя выше "туземцев". Своего
кучера, например, он не считал лишь говорящей частью экипажа и в обычном
дружеском разговоре с ним о вещах минувших и настоящих "во время одной из
поездок из Карахююка в Кайсери к величайшему удивлению узнал, что когда-то много
древностей, "несколько наложенных доверху возов", было найдено не на Кюльтепе, а
на одном поле, расположенном у подножия холма".
Со старшим рабочим - турком, который проявлял интерес к раскопкам и загадкам
исчезнувших городов, Грозный отправился искать это поле. Менее чем в 200 метрах
к северо-востоку от Кюльтепе он действительно нашел луг, "совершенно
заброшенный, со множеством уже заросших
ям и траншей, судя по всему оставшихся после тайных раскопок местных жителей".
Со всей определенностью можно было сказать, что сюда стоит погрузить заступ.
Но было ли это именно то поле? Кучер говорил, что, "пожалуй, то". Дескать,
когда-то крестьяне копали там, но потом подрались при дележе находок, и
начальник кайсерий-ской жандармерии запретил раскопки, после чего... тайно вел
их сам; однако было ли это именно здесь - сказать трудно. Целую неделю бродил
Грозный по болотистому краю, обследуя ручейки и трещины, из которых вылезали
отвратительные желтые скорпионы, и наконец решил рискнуть. "Я подал ходатайство
правительству в Анкаре, чтобы мое разрешение вести раскопки было распространено
и на этот луг... Правительство Турецкой республики опять весьма охотно пошло мне
навстречу".
Он получил не только это разрешение, но позже и еще одно, согласно которому "мог
вести раскопки повсюду в округе этого луга".
Однако луг был частной собственностью. Собственностью наследников некоего Хаджи
Мехмеда. "Те считали, что древности, скрывающиеся в недрах луга, стоят сотни
тысяч, даже миллионы, поэтому было почти любезностью с их стороны, когда они
потребовали от меня за свой заброшенный и незначительный по размерам луг всегонавсего...
160 тысяч чехословацких крон".
Правда, Грозный не собирался платить эту сумму. Да и не мог: такого количества
денег у него уже не было. "Начался долгий, происходивший по всем восточным
правилам торг", пока в конце концов у Грозного не лопнуло терпение. Он
потребовал официальной оценки. Турецкая комиссия, назначенная Али Вефа-беем,
определила цену луга в... 5500 чехословацких крон.
За эту сумму Грозный стал владельцем недвижимого имущества в Турции. Впрочем,
если мы хотим быть точными: не Грозный, а чехословацкое государство, как и было
записано в земельной книге.
"20 июня 1925 года кирки и лопаты наших рабочих впервые зазвенели на лугу Хаджи
Мехмеда, и уже в первые дни мы нашли там несколько табличек, поначалу лишь
вразброс". Грозный сразу установил, что таблички были точно такого же типа, как
и загадочные каппадокийские; более того, надписи на табличках, которые он прочел
тут же на месте, подтвердили, что это именно каппадокийские таблички!
На Кюльтепе не осталось ни одного рабочего, только архитектор Петраш заканчивал
рисовать свои ситуационные планы, все прочие перешли на луг Хаджи Мехмеда (или,
если хотите, на чехословацкий государственный луг). Через два дня были
обнаружены стены из необожженных кирпичей. "Стены и кирпичи сделаны весьма
умело, кир'-пичная кладка возведена вполне современным способом, с первого
взгляда было видно, что перед нами памятники высокоразвитой ассиро-вавилонской
культуры...
И как раз рядом с этими кирпичными стенами, под полом, местами вымощенным
большими каменными плитами, на глубине 2,5 метра под поверхностью земли мы
начали находить на седьмой день раскопок, 26 сентября, множество табличек, целые
гнезда табличек, доставивших нам огромную радость. Наконец мы были у цели, к
которой стремились! Мы нашли столь долго и тщетно разыскивавшееся подлинное
местонахождение каппадокийских табличек!"
В "гнездах" лежало по 10, 20, 50 табличек, а однажды целых 250! Одни величиной в
школьную тетрадь, другие вместе с конвертом поместились бы в спичечном коробке.
Некоторые лежали свободно, иные в сосудах или терракотовых ящичках. "Один из
этих ящичков почти не поврежден, у него форма корзины для наседки, снаружи он
украшен рельефом. Рельеф несколько неясно изображает животное, которое с
любопытством заглядывает в ящичек, словно желая узнать, что в нем".
Ровно месяц вел Грозный раскопки на луг^х у "Холма пепла", и результат был прямо
сенсационным: он нашел
тысячу табличек и фрагментов! И эти красиво обожженные кремовые таблички,
"надписи на которых были сделаны на древнейшем ассирийском языке", говорили с
Грозным голосами людей, чьи кости обратились в прах и пепел в то время, когда до
нашей эры оставалось больше веков, чем теперь прошло с ее начала. К ученому
обращались господин Интил и его отец Шулабум, рассказывавшие о своих личных
заботах, купец Ина и его конкурент Шуан, говорившие о торговых делах, и, помимо
множества иных, прежде всего господа Лакипум и Пушукин, столь аккуратные, что
сохранили доставленные им письма вместе с конвертами (тоже из обожженной глины),
на которых были их адреса. А когда Грозный нашел архив настоящей "торговой
палаты", выполнявшей, кроме всего прочего, роль полноправного суда в торговых
спорах, на десятках табличек обнаружил ее печать (настоящую, оттиснутую на
глиняных документах печать) и расшифровал ее текст, он мог констатировать, что
"Холм пепла" - саван на знаменитом древнеассирий-ском городе Канес.
К дальнейшим раскопкам приступить не удалось. У Грозного больше не было денег, а
его силы вымотал адский климат. "С математической точностью предугаданная
малярия" и недостаток хинина решили наконец вместо Грозного вопрос о сроке
окончательного прекращения работ.
С высокой температурой, дрожа от лихорадки, сел он 21 ноября 1925 года в бричку,
которая должна была довезти его до Кайсери. На возвышенности за Карахююком он
приказал остановиться, чтобы помахать на прощание рабочим.
В ответ на его приветствие в воздух взлетели лопаты, которые он подарил рабочим.
Те самые лопаты, которыми он раскрыл тайну каппадокийских табличек, раскопал
неизвестный хеттский замок, построенный три тысячи лет назад, и метрополию
ассирийских владений в Малой Азии- древний город Канес, возникший за четыре
тысячелетия до нас!
Успехи на Востоке, успехи на Западе
' После возвращения в Прагу, еще лежа в постели и не совсем оправившись от
последствий малярии, Грозный приступает к выполнению задачи, которую считает
первой обязанностью каждого первооткрывателя: к ознакомлению с новыми сведениями
ученых всего мира и всех своих соотечественников. В 1926 году он публикует
"Новые материалы к истории древнейшей цивилизации в Малой Азии" (на английском
языке), а в 1927 году - "Предварительное сообщение о чехословацких раскопках на
Кюльтепе" (на французском языке). Одновременно он пишет серию статей для
ежедневной прессы, читает научно-популярные лекции и издает "археологическое
путеописание" "В царстве полумесяца", доказывающее, что сложные научные проблемы
можно излагать просто и увлекательно (большинство цитат, приведенных в главе,
взято из этой книги). Предисловие к книге Грозный дописывает уже "в Стамбуле в
сентябре 1927 года" - по пути в новую экспедицию, на этот раз в Хаму и на поле
развалин гигантских храмов в Баальбеке.
В то время в Чехословакии не было другого ученого, который пользовался бы таким
уважением и популярностью, как Грозный. "К своей славе лингвиста, разгадавшего
тайну хеттского языка, он присоединил славу археолога, открытия которого имеют
непреходящее научное значение". Правительство поручает министру просвещения
выразить ему "благодарность за выдающиеся заслуги" - редкий случай внимания к
"политически нейтральному ученому" в период домюнхенской республики. Лекции
Грозного в Праге и провинции собирают переполненные аудитории и кончаются
овациями - не в последнюю очередь также и потому, что о серьезных вещах он умел
говорить с юмором. Свидетельства признания поступают и из-за границы: редакция
"Британской энциклопедии" просит его написать статью "Хетты" - его, а не Сэйса,
Гэрсгенга, Хогарта или какого-нибудь друтого
известного британского хеттолога. Одно за другим приходят приглашения на
международные конгрессы и просьбы прочесть лекции в зарубежных университетах.
Эти поездки всегда отрывают от исследований и педагогической работы, но "обмен
опытом - тоже часть научной деятельности"!
В апреле 1928 года Грозный выступает на Международном конгрессе лингвистов в
Гааге, в мае 1928 года - на Международном конгрессе этрускологов во Флоренции и
Болонье, в ноябре 1929 года читает лекции в университетах Кракова и Копенгагена.
Правда, это не мешает ему одновременно написать десятки обширных исследований и
статей для пражского журнала "Архив ориентальны", а по просьбе зарубежных
изданий - для парижского журнала "Си-риа", для эдинбургского "Ивенджеликел
Квартерли" и, кроме того, для турецкого "Хакимигети Миллие". "Главное - уметь
распределить свое время".
Грозному воздают все почести, какие только могут быть оказаны ученому:
университет в Париже, а позднее университеты в Осло и Софии присваивают ему
звание почетного доктора, и десятки ученых обществ на Западе и Востоке, на
Севере и Юге считают честью для себя, если он соглашается быть их членом. В
феврале 1931 года он едет в Англию и Францию, где ему собираются вручить
почетные дипломы и где его просят сделать ряд докладов "на любые темы из области
хеттологии, какие он сам сочтет подходящими" (так было написано в приглашениях
Лондонского и Парижского университетов). Грозный выдвигает единственное условие:
на каждую лекцию для специалистов должна приходиться лекция "для широкой
публики".
Большое турне "по Западу и Востоку" начинается в Лондоне, куда Грозный приезжает
в качестве гостя Британского общества по изучению Востока, чтобы выступить "в
амфитеатре, в котором когда-то выступали Дарвин, Фара-дей и Гексли". Затем он
посещает Оксфорд, а после него Париж, куда его приглашает Французское азиатское
общество. "Новый Шампольон!" - представляет его читателям
"Фигаро". 14 марта Грозный завершает свое турне большой лекцией в парижской
Сорбонне, где в переполненном зале Тюрго характеризует "историю и успехи
изучения хеттского языка". Свое выступление он кончает словами:
"Сегодня, в 1931 году, моя теория настолько общепризнанна, что хеттская проблема
уже перестала быть проблемой!".
Это было правдой.
Но это была не вся правда.
Глава восьмая ИЕРОГЛИФИЧЕСКИЕ ХЕТТЫ
Непрочитанные надписи из 69 мест
Открытие Грозного окончательно сняло с истории хеттов завесу неизвестности.
Раскрылась вторая часть Богазкёй-ского архива, и теперь можно было прочесть не
только иноязычную дипломатическую корреспонденцию, но и богатейшие документы из
жизни хеттов, написанные на их собственном языке: свод законов, судебные
приговоры и религиозные книги, предписания для придворных церемониалов и
руководство по выучке коней, обращения к государственному совету и медицинские
сочинения, военные уставы и налоговые записи. А затем и стихи и небольшие
литературные произведения, в которых - впервые в мировой литературе - зазвучала
анекдотическая нотка...
Но еще не были разгаданы все тайны. Большая часть памятников хеттской
письменности, рассеянных по всей Передней Азии и найденных в 69 местах, молчала.
Это были памятники, написанные хеттскими иероглифами, письмом, благодаря
которому мы, собственно, и познакомились с хеттами и которое тем не менее даже
после
прочтения клинописных хеттских памятников оставалось покрытым непроницаемой
тайной. Непроницаемой, несмотря на то что уже в первые годы после открытия
хеттов Сэйс прочел шесть знаков их письма, несмотря на то что уже в 1900 году
Мессершмидт издал сборник хеттских иероглифических надписей, так что
исследователи не могли жаловаться на недостаток материалов, несмотря на то что
над расшифровкой этого письма уже более четверти столетия трудился целый ряд
крупных ученых и в их числе "гроссмейстер древних знаков" Петер Йенсен.
До 1915 года отсутствие успехов в расшифровке хеттских иероглифов можно было бы
объяснить крылатым изречением Элис Коубер: "Нельзя расшифровать неизвестные
знаки на неизвестном языке!". Но после того как Грозный расшифровал хеттскую
клинопись и воскресил хеттский язык, ситуация должна была резко измениться.
Теперь в хеттском уравнении оставалось только одно неизвестное - письмо.
Однако ничего не изменилось. Не изменилось не только тотчас же, но и через
долгие десятилетия. И опять-таки: несмотря на то что над проблемой бились ученые
всех частей света, несмотря на то что в распоряжении их были буквально тонны
материала и более 100 двуязычных надписей!
Какие темные силы объединились тут, чтобы свести на нет все усилия двух
поколений ученых, пока наконец третье поколение не принудило их к капитуляции? Я
не боюсь лишить читателя удовольствия, которое обещает ему эта драматическая и
полная напряжения глава, и заранее дам ответ: иероглифический хеттский язык н е
был тождествен клинописному хеттскому языку!
Правда, языки эти были родственны и даже весьма близки - примерно в той же
степени, как современный словацкий и древнечешский языки, и даже более близки,
чем итальянский и латинский. Но по воле коварной случайности клинописные и
иероглифические тексты, имевшиеся в распоряжении ученых, были отделены - за
несколькими
исключениями - половиной тысячелетия. Иероглифические относились к IX-VIII
столетиям до нашей эры, то есть к периоду после падения Хеттской державы, а
клинописные - преимущественно ко времени ее расцвета, то есть к XVII- XIII векам
до нашей эры.
Достаточно сравнить, например, "иезуитский словацкий язык" XVIII столетия с
современным словацким языком, чтобы увидеть, как за два столетия может
измениться письменная речь. Правда, различия эти не составляют трудности для
языковеда, знание их входит в его специальное образование. Однако с хеттским
языком дело обстояло совершенно иначе. В первую очередь это было связано с тем,
что здесь использовалось фонетически-слоговое письмо. И если мы учтем, что в
хеттском иероглифическом письме не делается различия между звонкими, глухими и
придыхательными согласными (например, между "Ь", "р" и "ph") и что многие из
слоговых знаков здесь следует читать "наоборот" (то есть не согласный звук плюс
гласный, а гласный плюс согласный), нам станет ясно, почему даже небольшие
языковые различия оказались для ученых непреодолимым препятствием.
При этом иероглифический хеттский язык не был лишь более поздней формой
клинописного хеттского языка. В нем проявлялись и местные особенности:
Богазкёйский архив находился в главном городе империи, между тем как Хама,
Каркемиш, Мараш и другие большие местонахождения хеттских иероглифических
текстов были отдаленными окраинными крепостями или провинциальными городами.
Скажем так: попробуйте на основании чешской "Официальной газеты", издававшейся в
20-30-х годах XX века, прочесть "Спишскую проповедь" конца XV столетия,
написанную готическим шрифтом! Впрочем, как все аналогии, и эта хромает:
готический шрифт выработался из латинского и поэтому близок ему, тогда как между
хеттским клинописным и иероглифическим письмом нет решительно никаких точек
соприкосновения!
Читатель наверняка уже спросил себя: как объяснить, что хеттские клинописные
тексты относятся к более раннему периоду, а иероглифические - к более позднему?
Гипотез на этот счет много, но названия теории заслуживают, пожалуй, только две
из них. Первая исходит из материала и техники письма.
Сейчас уже считается доказанным, что иероглифы были первоначальным, древним
письмом хеттов, и весьма вероятно, что они сами их изобрели. Когда? По всем
данным, еще до своего появления на арене мировой истории в пределах Малой Азии.
Притом изобрели их хетты независимо от египтян, с которыми не имели никаких
связей. Клинопись же они, напротив, только позаимствовали. Хеттский писец -
писал ли он клинописью на глиняных табличках, на свинцовых слитках или на
серебряных пластинах - в буквальном переводе называется "писцом по дереву" (DUB.
SAR. GIS), из чего следует - и расшифрованные тексты это подтверждают, - что
хетты первоначально писали на деревянных дощечках; позднее они обмазывали их
известью и обтягивали полотном. Но и переняв клинопись, хетты по-прежнему
пользовались своим первоначальным иероглифическим письмом, которое, несмотря на
всю сложность, было письмом более широко распространенным, можно сказать, почти
народным . Этим письмом хеттские цари увековечивали свои деяния на скалах и
памятниках, этим письмом хеттские священнослужители писали свои религиозные
сочинения и хеттские поэты - свои стихи, между тем как применявшаяся
одновременно клинопись была письмом государственных канцелярий, международных
сношений и "переводной литературы" (не сохранилось ни одной монументальной или
"публичной" надписи, сделанной клинописью).
Дерево, полотно и известь подвержены уничтожающему действию времени (больше, чем
окаменевшие обожженВместе
с тем это было письмо наиболее монументальных надписей (как в галерее
Язылыкая). - Прим. ред.
ные глиняные таблички), а серебро представляет слишком большой соблазн для
воров. Когда завершилась полутысячелетняя история Хеттского государства (точкой
в конце ее последней главы было взятие и сожжение Хаттусаса около 1200 года до
нашей эры), подавляющая часть иероглифических текстов на этих материалах стала
жертвой всеобщего опустошения, затем завоеватели уничтожили каменные памятники и
надгробия, и приходится еще радоваться, что от их внимания ускользнули рельефы и
иероглифические надписи в скальном храме Язылыкая.
Через три тысячелетия в развалинах столицы остался только клинописный архив на
глиняных табличках. Малозначительные окраинные города каким-то образом пережили
уничтожение Хаттусаса, и в столицах государств-наследников еще столетия спустя
возникали новые каменные памятники с иероглифическими надписями. Их-то и нашли
археологи среди развалин. Но понятно, что значительных государственных архивов с
клинописными табличками они там не обнаружили.
Согласно второй теории, клинописные и иероглифические хетты были разными, хотя и
родственными народами, которые на протяжении столетий поочередно играли ведущую
роль в хеттской культуре. Сначала преобладали клинописные хетты, затем
иероглифические, удержавшиеся в окраинных областях и мелких государствах и после
падения Хеттского царства. Соответственно этому в разных местах обнаруживаются
документы, составленные с помощью различных типов письма и, возможно, на разных
языках. Если же мы находим творения клинописных и иероглифических хеттов рядом,
как, например, в храме Язылыкая, то, по данной теории, это объясняется тем, что
работа над рельефами велась несколько столетий.
Некоторые сторонники этой теории считают, что в эпоху расцвета иероглифического
хеттского языка клинописный хеттский язык был уже мертвым или вышедшим из
употребления.
Разумеется, против обеих теорий можно найти различные возражения; но "за" и
"против" заставили бы нас слишком глубоко зарыться в старые годовые комплекты
специальных журналов, занимающихся проблемами хеттологии, а таких журналов
выходит сейчас во всем мире почти сотня. Для нас значительно более важно, что в
настоящее время "хеттская проблема перестала быть проблемой". Однако, прежде чем
мы смогли написать эти слова, должно было пройти 25 лет со дня парижской лекции
Грозного. Ровно четверть столетия понадобилось еще ученым, чтобы окончательно
расшифровать хеттские иероглифы!
Ослиные и воловьи головы символизируют царей?
Раскрытие тайны хеттских иероглифов принесло новые неожиданности. Пока что
последняя неожиданность, которую припасли для нас хетты, и притом неожиданность
наименее неожиданная, поскольку иероглифические надписи относятся к позднейшей
эпохе и связаны с малозначительными городами, заключается в том, что о самом
Хеттском государстве они, собственно, не говорят нам ничего существенного!
Но нет сомнения: даже если бы относительно скромный результат расшифровки
хеттских иероглифов был наперед известен, это не остановило бы ученых. Уже
потому, что человечество не может примириться с существованием тайны, перед
которой наука вынуждена отступить.
А кроме того, это было письмо, которое прямо-таки манило, прямо-таки дразнило
каждого исследователя: а ну-ка, испробуй на мне свое умение! Сотни
иероглифических надписей блестели на отвесных скалах в лучах палящего солнца,
тысячи их скрывались в пропастях пещер и под развалинами мертвых городов. Иногда
они были выполнены с таким тщанием, что становились настоящими произведениями
искусства (начало надписи царя Арару из Каркемиша до сих пор украшает каждую
публикацию "о красоте письма"),
иногда строчки были неровными, шли вкривь и вкось, и, если текст не
умещался на свободном пространстве рядом с рельефом, резчик без раздумий
продолжал надпись на лице изображенной особы, на стене за углом, на
приставленной каменной плите. А само письмо было удивительной комбинацией
всевозможных знаков, какие только когда-нибудь существовали: сложные, архаичные,
на первый взгляд, даже натуралистические рисунки чередовались с совершенно
современными стилизованными знаками, и это контрастное сочетание было
гармоничным!
Одним из первых после Сэйса чарам этого письма поддался француз Ж. Менан. Его
многолетние труды привели к единственному результату: в 1890 году он прочел
ку рука указывает на открытый рот, читал его "я говорю"). Почти одновременно над
расшифровкой хеттских иероглифов трудился немецкий ассириолог Ф.Э. Пайзер. В его
книге, опубликованной в 1892 году, также только один знак прочтен правильно:
разделительный значок между словами. Дело в том, что он ошибся в мелочи -
неправильно определил начало одной каркемишской надписи - и потом весь текст
"читал" наоборот!
Хотя мы не намерены прослеживать историю ошибок при дешифровке хеттских
иероглифов - точно так же, как не прослеживали историю ошибок в главе о
Шампольоне, Роулинсоне или в главе о расшифровке Грозным клинописного хеттского
языка, - все же нельзя пройти мимо работ Петера Йенсена (1861-1936). Этот видный
немецкий востоковед (одна из важных заслуг которого - окончательное
доказательство того, что библейское предание о всемирном потопе - лишь более
поздняя иудейская версия одного из
эпизодов шумеро-вавилоно-ассирийского мифа о Гильга-меше) своими ошибками при
дешифровке хеттских иероглифов почти на два десятилетия задержал прогресс в
данной области. Такое негативное влияние крупной личности, присваивающей себе
право решать вопросы, в которых она неавторитетна, собственно, не редкость:
вспомним хотя бы, чтобы не ограничивать себя пределами науки о письме, о споре
Кох - Вирхов. У Йенсена к этому присоединялась еще страстная нетерпимость
энтузиаста-дилетанта (а в хет-тологии он был дилетантом и в прямом смысле слова,
поскольку занимался ею ради собственного удовольствия, и в переносном).
Особенно это сказалось в 1923 году, когда молодой немецкий ассириолог Карл Франк
подошел к хеттским иероглифам с совершенно новой стороны. Кончилась большая
война, и Франк, имевший возможность ознакомиться с методами
...Закладка в соц.сетях
