Жанр: История
Тайны хеттов
... sikaru. Лишь в 1913 году я показал в своей работе "Злаки
в древней Вавилонии", что уже с древнейших времен шумеро-вавилоняне знали пиво и
солод и что этот напиток у них был весьма распространен. Дело в том, что я
обнаружил в храмовых описях, восходящих к XXV-XXIV векам до нашей эры,
стариннейшие рецепты изготовления различных сортов пива. Интересно, что
вавилоняне знали и пиво густое, и пиво черное, и пиво красное. Эти рецепты
являются самыми древними из существующих рецептов изготовления пива".
Даже половины этих открытий и выводов, касающихся древнейшей истории Востока,
другому хватило бы для членства в Академии, но все они вместе не имели и
половины того значения, которое имел этот труд Грозного в целом.
Где есть злаки, там должен быть и плуг или хотя бы мотыга; из высокоразвитых
культур древности эти орудия не были известны лишь среднеамериканским народам
майя и ацтекам, ведь их "злаком" была кукуруза. И Грозный установил, что
шумерское название мотыги таг (по-вавилонски тагш) встречается и в
древнеегипетском, в котором мотыга или заступ также называется m[a]r. To же
самое он установил и относительно шумерского названия bututtu: пшеницу
двузернянку египтяне называли b[u] t[u] t. Но шумерская культура была намного
старше египетской, археологические находки свидетельствовали о том, что в
древнейшие времена Месопотамия опережала Египет на полтысячелетия!
Взгляды Грозного на приоритет Шумера по отношению к Египту в настоящее время не
пользуются одобрением специалистов. - Прим. ред.
Какие выводы делал из этого Грозный, особенно когда установил подобные
соответствия и у названий целого ряда других сельскохозяйственных культур,
инструментов (даже плуга и сохи), напитков, блюд, а также соответствия из
области зодчества, ваяния, плотницкого дела, гончарного и связанного с
обработкой металлом? Те же, что и читатель: что египтяне переняли эти названия
вместе с предметами, которые они обозначают, от шумеров или шумеро-вавило-нян.
Это открытие, разумеется, произвело переворот в науке. Раньше, наоборот,
считали, что первыми, кто возделывал пшеницу, первыми, кто применял, если даже
не изобрел, плуг и прочие орудия, были египтяне. И уже будучи семидесятилетним
ученым с мировым именем, Грозный гордился этим открытием времен своей молодости:
"...я пересмотрел вопрос о взаимоотношениях культур древнеегипетской и шумеровавилонской.
В результате, путем самого скрупулезного анализа множества
хозяйственных документов древних .шумеров и вавилонян, мне удалось доказать
зависимость древнейшей египетской культуры от культуры шумеро-вавилонской".
Морис Метерлинк когда-то сказал, что тот, кто пишет о термитах, возвышает их над
муравьями, а автор книги об осах склонен признавать за ними качества, которые он
не желает замечать у пчел. Так и многие египтологи встали на защиту приоритета
"своей культуры". Однако доводы Грозного "под тяжестью неопровержимых улик"
возобладали в мировой науке. Но произошло это много позднее...
Тогда, в 1901 году, в Берлине Грозный находился еще в самом начале пути, который
привел его к этой большой работе, на той стадии, когда ученый еще только ищет,
собирает и, оценивает материал, не зная, как он его использует и сможет ли
использовать вообще. Весьма ценные сведения о сельском хозяйстве могли дать,
например, религиозные тексты: перечни пожертвований натурой, названия жертв,
храмовые описи и, разумеется, стихи, посвященные богам природы, "милостью
которых только и
всходит из земли вместо желудя колос тучный". Наряду с остальным Грозный
принялся за изучение "Гимнов в честь бога Ниниба" и, как и надлежит подлинному
ученому, штудировал их основательно в оригинале. Он сравнивал их двуязычные
тексты на шумерском и вавилонском языках, постоянно наталкиваясь на
несоответствия. С трудностями ему пришлось столкнуться уже в связи с самим
именем этого бога природы: существует ли вообще в вавилонской мифологии бог
Ниниб? Он обращается к профессору Де-лицшу с просьбой о консультации. Долго
сидят эти два человека над текстами, на этот раз уже как равный с равным, потому
что перед лицом проблемы в науке исчезает авторитет титула.
- Вопрос не решить, пока не будут опубликованы другие гимны, - говорит профессор
Делицш, и он прав.
- А где находятся неопубликованные оригиналы? - спрашивает Грозный.
- В Лондоне.
- Не мог бы я съездить взглянуть на них? Тугой на ухо Делицш заставляет
повторить вопрос и после паузы отвечает:
- Я дам вам рекомендацию!
Неделю спустя после их разговора - это было в мае 1902 'года - Грозный впервые
увидел море. Потом на свинцовом горизонте появились белые утесы Дувра. И когда
по прошествии двух месяцев они снова пропали из виду, Грозный испытал
удовлетворение от того, что дни и ночи, проведенные в унылом здании Британского
музея, не прошли даром. Он снял копии с еще не изданных фрагментов и сравнил их
с опубликованным шумеро-вавилонским текстом. Он обнаружил, во-первых, "что их
героем является бог Нинурта, определяющий судьбу отдельных минералов" (тем самым
Грозный покончил с несуществовавшим Нини-бом), и, во-вторых, "что это отнюдь не
гимн, а фрагмент обширного эпоса, от которого уцелели две большие поэмы".
Реконструированные тексты Грозный переписал, перевел и снабдил обстоятельным
филологическим комментарием (для Нинурты он еще тогда же предложил прочтение
Нин-раг). В 1903 году берлинское Переднеазиатское общество издало их под
названием "Шумеро-вавилонские мифы о боге Нинраге (Нинибе)". И каким бы
второстепенным ни казалось нам значение этой работы - как с точки зрения
интересов современного человека, так и в свете дальнейших открытий Грозного, -
случилось то, что не часто случается с трудами подобного рода: в 1914 году она
вышла вторым изданием!
Чудесное место, хотя и без жалованья
Однако научные успехи в те времена были одно, а возможности научной работы -
совсем другое. Грозный уезжал из Берлина, не зная, на какие средства он будет
существовать. Выплата пособия была прекращена, штатные ассистентские места
оказались занятыми, не говоря уже о том, что ассистентского жалованья не хватало
даже на жизнь впроголодь. Что делать человеку с исключительными познаниями,
относящимися к XX веку до нашей эры, в начале XX века нашей эры?
На сей раз речь шла не о деньгах древней Вавилонии, а о деньгах и существовании
в современной Австро-Венгрии и в первую очередь об устройстве своей жизни.
Постараться найти место в Колине, который расположен хотя и на прекрасной
равнине, но далеко от крутых вершин науки? Обучать в гимназии предметам,
которыми он не занимался с гимназических лет? Исчезнуть, как Прашек, и
заниматься где-нибудь ориенталистикой на досуге, лишь для развлечения, как
другие гоняют голубей? Вправе ли он отказаться от своей цели - а, собственно,
какой цели? Назовем это лучше увлечением, мечтой, страстью: исследовать историю
древнего Востока, идти за фаустовским "неведомым, которое влечет", проникать в
то, чего мир еще не ведает, познавать для себя и для мира!
Во всей империи было единственное место, где он мог продолжать заниматься
ориенталистикой, где были библиотеки со специальной литературой\и музейные
коллекции памятников материальной культуры. Таким местом бьша Вена. Но получит
ли он там работу?
Он получил ее. Не без труда и после настойчивого вмешательства своих бывших
профессоров. Он стал практикантом венской университетской библиотеки и был
доволен, что получил доступ ко всем книгам, что все новинки проходили через его
руки. "Чудное место, - пишет он в сентябре 1902 года Ю.В. Прашеку, - хотя я пока
без жалованья, но зато вечерами свободен".
Целых 16 лет прослужил Бедржих Грозный в венской университетской библиотеке. В
первый год он не получал жалованья. Он никогда не рассказывал, на что жил в это
время и какова приблизительно бьша калорийность его ежедневного рациона. После
всех мытарств он был занесен в список состоявших на жалованье и продвигался по
служебной лестнице обычным черепашьим шагом государственных служащих по разряду
просвещения. В 1909 году он получил наконец штатное место и звание библиотекаря,
после чего отважился на женитьбу. Барышня Власта Прохазкова очень скоро поняла,
что жизнь с этим "несколько непрактичным" человеком не всегда легка; однако их
сорокатрехлетнее супружество показало, что у великих людей не обязательно должны
быть "невыносимые" жены, что это скорее предрассудок, чем статистически
доказанный факт. Начало карьеры Грозного было не из удачных. От неоплачиваемого
практиканта требовали, чтоб он вел себя тише воды ниже травы и при каждом случае
выражал восторг по поводу того, что он вообще существует. Но Грозный проявил
"неслыханную дерзость" - в конце 1903 года он подал прошение о "внеочередном
отпуске с целью научной экспедиции в Святую землю". Надворный советник Хаас,
директор библиотеки, ипохондрик, который никогда не улыбался и даже похоронные
обряды считал за увеселение, просьбу с вышеприведенной
мотивировкой отклонил и в наказание перевел Грозного в абонемент.
Это были страшащие всех "галеры": сотрудники не покладая рук таскали там корзины
с книгами, которые они перед тем, как выдать читателям, должны были быстро
просмотреть и зарегистрировать. "Работа каменщиков на строительстве Вавилонской
башни вряд ли бьша более спешной и изнурительной". Грозный выдержал и это, а
потом пришло "указание свыше".
За этим указанием стоял профессор Э. Селлин, семитолог и знаток Библии, у
которого Грозный еще на богословском факультете занимался еврейским языком. В
1903 году он возвратился из успешной экспедиции в Палестину, где на горе Таанак
нашел помимо прочего четыре клинописные таблицы. Он вспомнил о своем ученике и
поручил ему расшифровать их. Грозный успешно справился с этой задачей, он
перевел таблицы, истолковал и прокомментировал их, опубликовав потом всю работу
в "Сообщениях Венской академии наук" ("Клинописные тексты с Тааннека", 1904).
Теперь ему предстояло сопровождать Селлина в новой палестинской экспедиции в
качестве ассириолога, чтобы непосредственно на месте раскопок переводить
клинописные тексты, найти которые они надеялись.
"Горя желанием узнать эти для нас, европейцев, загадочные края", он собрался в
дорогу. Упаковал ассириологиче-скую литературу, в которой, как ему казалось, он
будет нуждаться, и не без колебаний распаковал ее снова, вынув все книги, "за
исключением нескольких совершенно необходимых"; нужно было освободить место для
предметов личного пользования, которые ему посоветовал прихватить с собой
Селлин. Наконец наступил день, когда Грозный со своим профессором сел в вагон
первого класса Восточного экспресса, и тот помчал его, до крайности
взволнованного, на юго-восток. Основной мыслью, которая занимала Грозного, бьша
разница в стоимости билета первого и третьего класса. Он мог бы безбедно жить на
нее по крайней мере два месяца!
"Среди восточного великолепия, которым так и брызжет Стамбул", он отыскал
Оттоманский музей; Грозный пришел в восторг от его коллекций и дал себе слово во
что бы то ни стало вернуться сюда еще раз. Свое намерение он осуществил лишь
десять лет спустя, но это относится уже к другой главе.
"Утром мы переправились на пароходике из Галаты на азиатский берег Стамбула, в
квартал под названием "Хай-дар-паша"... Затем долго ехали вдоль моря по очень
живописной местности... На прибрежных склонах расположены виллы стамбульских
богачей, окруженные прекрасными садами и парками... Плодородная, заботливо
возделанная земля, черешневые, абрикосовые, тутовые деревья, кое-где обширные
поля мака... Потом ландшафт приобретает совершенно иной характер, поля и сады
уступают место просторным пастбищам, необработанной, порою каменистой земле, а
кое-где и болотам. Мы проезжаем типично малоазиатскую местность, которая большей
частью представляет собой пустынную степь без поселений и почти без всяких
следов человеческой деятельности. Лишь местами пасутся одинокие стада ангорских
коз или овец, да кое-где немного оживляют однообразный ландшафт аисты, бродящие
в вязкой трясине и взмахивающие своими могучими крыльями".
Это цитата из более поздней работы Бедржиха Грозного, так как о своем первом
путешествии "по следам тысячелетий" он не оставил никаких записей, во всяком
случае таких, которые давали бы читателю возможность наглядно представить места,
по которым он проезжал, и то, какими глазами он на них смотрел. А из личной
переписки и опубликованных статей видно, что наряду с природой он замечал и
"крайнюю примитивность жизни" населения тех мест, и "вообще низкий уровень всей
тамошней жизни, которая во многом напоминает наше европейское средневековье".
Это относится как к Турции, так и к Сирии, Палестине и Египту.
Путешествие очень обогатило Грозного: ученый, который до сих пор узнавал Восток
лишь по письменным документам
в сумерках кабинета, впервые увидел его воочию при ярком солнечном свете.
Кроме того, он прямо на местности познакомился с техникой и методами
археологической работы, что 20 лет спустя очень ему пригодилось. Но это опятьтаки
уже другая глава. Здесь же скажем только, что новые раскопки Селлина на
горе Таанак были успешны, хотя и не привели к перевороту в науке. Здесь, как и
ожидалось, были найдены клинописные тексты, которые Грозный перевел и тоже издал
в "Сообщениях Венской академии наук" ("Вновь найденные клинописные тексты с Тааннека",
1905). Когда этот труд увидел свет, Грозный уже по-прежнему работал на
старом месте в библиотеке и "в свободные вечера" готовил вступительную лекцию,
которую он прочел в Венском университете в октябре 1905 года "как приват-доцент
семитских языков с собственным взглядом на изучение клинописных текстов".
Об этой его первой лекции дает нам свидетельство академик Ян Рипка, создатель
чехословацкой иранистики. В то время он был студентом первого курса философского
факультета Венского университета и законспектировал лекцию Грозного, "так как
ему импонировало смелое "ы" в чешском имени молодого приват-доцента". В
аудитории № 16, откуда открывался прекрасный вид на Рингштрассе, собралась
примерно дюжина любопытных. Среди них был Виктор Христиан, впоследствии ставший
профессором ассириологии в том же университете; Гарри Торчинел, впоследствии
профессор-семитолог в Иерусалимском университете; и Ге-оргиец Какабадзе,
впоследствии профессор истории в Тбилисском университете. Однако доцент говорил
на чистейшем немецком языке, и Рипка засомневался, действительно ли перед ним
соотечественник. Грозный запомнил имя студента, и, когда однажды в библиотеке
ему в руки попалось его требование, он подозвал его к окошку и предложил
встретиться. "Тайна, которая окружала личность молодого асси-риолога, тотчас
объяснилась".
Экстраординарный профессор - в полном смысле слова
Вскоре после получения Грозным звания приват-доцента была предпринята попытка
перевести его в Пражский университет. Инициатива исходила от профессора Голла,
метод интерпретации исторических источников которого мы принимаем настолько же
уважительно, насколько не соглашаемся с его толкованием чешской истории.
Профессор Голл уже знал Грозного - правда, только заочно, по его труду о деньгах
в древнем Вавилоне. Но даже этому аристократу среди чешских профессоров и
депутату Венского парламента не удалось добиться создания в Карповом
университете кафедры ориенталистики или истории древних веков. Грозный остается
в Вене.
Он работает в библиотеке (дни напролет), работает над "Злаками" (в свободные
вечера), читает лекции в университете (бесплатно) и пишет статьи в немецкие
ассириологиче-ские журналы (тоже бесплатно). Это статьи по филологии, хронологии
древних вавилонских династий, анализ ассиро-вавилонских мифов и переводы текстов
так называемого обелиска Маништусу, одного из древнейших юридических документов
мира. Вавилонский царь Маништусу правил с 2335 по 2321 год до нашей эры, то есть
примерно за полтысячелетия до первого в истории великого кодификатора бытовавших
правовых норм Хаммурапи. Это был кровавый завоеватель, и следует обратить
внимание на то, как характеризует его захватнические походы Грозный: "Он
переправляется на судах через Персидский залив и разбивает мощную коалицию 32
царей, захватывая иранские серебряные рудники и каменоломни, где добывался
дорогостоящий камень. Тут-то и проступает экономическая подоплека шумероаккадских
завоевательных походов: нехватка всех видов сырья на наносных равнинах
Вавилонии".
Не распыляется ли Грозный, занимаясь этими различными и не связанными друг с
другом проблемами? Только
на первый взгляд. В действительности же каждая из этих статей представляет собой
уже готовый отшлифованный камень для большой мозаики, план которой существует
пока лишь в голове творца. Уже в то время молодой ученый ставит перед собой
смелую, грандиозную цель: написать "Древнейшую историю Передней Азии",
задуманную им как широкое полотно, где могла бы быть прослежена история
экономики, политики и культуры древних народов, не только "каждого в
отдельности", но и "всех вместе" в их взаимосвязях! То, что он в пору своей
доцентуры выпустил лишь первый том, то есть проделал подготовительную работу для
этого большого синтетического труда, не пошло во вред самому труду. Грозный
никогда не терял из виду конечной цели, упорно накапливал материал и лишь 40 лет
спустя отважился приняться за свой капитальный труд, будучи, как он говорил,
"лучше подготовленным".
Было прямо что-то роковое в том, что все эт". ^чы упорного труда и научных
достижений изобиловали неудачами, разочарованиями и ударами, причиной которых не
всегда было неумение Грозного устраивать свои личные дела.
Даже по прошествии 14 лет службы, будучи 6 лет женатым и отцом двух дочерей, он
получал меньшее жалованье, чем холостой служащий венского газового завода,
живший по соседству с ним в Гринцинге. Надежды на пражскую профессуру не
сбылись. В 1913 году он получил предложение из Лейдена участвовать в конкурсе на
место профессора только что созданной кафедры ассириологии в тамошнем
университете. Он отослал оттиски своих работ и засел за голландский, так что без
труда смог прочитать потом вежливое письмо, сообщавшее, что место получил
голландский претендент Тиери. Вскоре после этого умер профессор Мюллер.
Казалось, что может быть естественнее, если осиротевшую кафедру получит его
преемник и единственный крупный ассириолог в Австро-Венгрии? Однако "сверху"
пришло указание резервировать место за учеником Грозного
Христианом! Прошло два года, прежде чем ему предложили хотя бы пластырь на эту
рану: его милостиво произвели в "экстраординарного профессора со служебными
обязанностями" - титул хотя и длинный, но имевший еще продолжение: "без права на
оклад".
И все же материальное положение Грозного в ту пору, когда ему присвоили звание
экстраординарного профессора, экстраординарного со всех точек зрения,
значительно улучшилось. Он получил жилье, питание, одежду за казенный счет, а
его непосредственным начальником был уже не угрюмый имперский надворный советник
Хаас, а "деликатный" имперский обер-лейтенант Каммергрубер.
Исполнитель замысла Винклера
Грозный, разумеется, был постоянно в курсе всех новинок, касавшихся древнего
Востока. После находок в Бо-газкёе он ожидал, .что за решение хеттской проблемы
возьмется прежде всего сам Винклер. Когда же не последовало никаких попыток
расшифровать таблицы, он решил обратиться к Вайднеру в Берлин, к Белю в
Гронинген и даже к самому великому Винклеру. Шла весна 1910 года, и эта не
совсем точная дата является все же первой установленной датой, когда имя
чешского ученого соединилось с именем забытого и вновь открытого древнего
народа, образовав нерасторжимое единство - Грозный и хетты.
Полученные ответы его удовлетворили: оба ученых уже работают над проблемой,
трудится над ней и профессор Ве-бер. Винклер же ответил очень сердечным письмом
и предложил Грозному сотрудничество. А это что-нибудь да значило! Но Грозный
видел, что хеттская клинопись в надежных руках, и полностью отдался своей работе
"Злаки в древней Вавилонии".
Большой труд закончен, напечатан, поступил в продажу, но о дешифровке хеттских
клинописных текстов никаких вестей. Зато появляется нечто иное.
Это было письмо от Германского восточного общества. Поскольку со смертью
Винклера "надежда на то, что высокочтимый первооткрыватель сам издаст столь
важные для познания древней истории всей Передней Азии тексты, была утрачена...
наше Общество оказалось перед необходимостью издать в автографическом виде и в
транскрипции все доступные нам клинописные тексты из Богазкёя". В связи с этим
Общество вежливо осведомлялось, не пожелал ли бы господин приват-доцент д-р
Грозный сотрудничать в этом издании. Подписал письмо "заместитель председателя
Германского восточного общества, статс-секретарь имперского Министерства
финансов Макс фон Тильман".
Грозный охотно согласился. В феврале 1914 года он получает "официальный,
юридически оформленный договор на издание хеттских надписей", а также информацию
о положении дел: в Берлине находится лишь часть Богазкёй-ского архива, "основная
масса текстов, исчисляемая примерно 20 тысячами фрагментов, хранится в
Оттоманском музее в Стамбуле... Еще при жизни Г. Винклера было поручено Э.Ф.
Вайднеру скопировать берлинские тексты, а в январе 1914 года господин д-р
Фигулла выехал в Стамбул, чтобы просмотреть тамошние тексты и по возможности
скопировать их". Зависит целиком от доброй воли господина доцента д-ра Грозного,
когда он пожелает присоединиться к вышеупомянутому д-ру Фигулле и отправиться в
Стамбул...
Все это было очень заманчиво: снова увидеть волшебный город над Золотым Рогом и
осуществить публикацию наследия Винклера! Но только это отнюдь не целиком
зависело от доброй воли господина доцента! Хотя председатель Германского
восточного общества был по профессии финансист, он как-то упустил из виду вопрос
оплаты поездки Грозного. "Эти важные господа относятся к ученым, как Гёте к
Эккерману". Понадобилось два месяца, прежде чем необходимые средства были
выделены из бюджета Министерства по делам церкви и просвещения.
9 апреля 1914 года Грозный приезжает в Стамбул и в расчете на долгое пребывание
привозит с собой жену. Он решает "жить не в Европе" и снимает маленькую квартиру
в Моде - на азиатском берегу этого города, расположенного на двух континентах.
Затем он изо дня в день переправляется на каюке - небольшой лодке - из Азии в
Европу, на другую сторону, и в Оттоманском музее переписывает вместе с Фигуллой
надписи. По вечерам он возвращается, заплывает на километр в море - "ничто так
не помогает работнику умственного труда оставаться в форме, как плавание", - и
уже дома переписывает тексты латинскими буквами. "Такое упражнение не повредит".
С чего начать?
Сколь загадочен, необычен, не похож ни на один из восточных этот хеттский язык!
Разумеется, прочитать его можно без труда, ведь тексты выполнены образцовой
аккадской клинописью, но среди огромного множества таблиц - ни единой билингвы,
ни одной опорной точки! Грозный, знаток дюжины языков древнего Востока, понимает
хеттский язык хуже, "чем ученик приходской школы латынь требника, принадлежащего
пану священнику...".
Блуждая с женой по живописным улочкам европейского и азиатского Стамбула,
одинаково красивым и наяву и на открытках, но невыносимым для того, кто приехал
из чистенького городка на Лабе и живет здесь продолжительное время; восхищаясь
архитектурой храма св. Софии или сокрушаясь по поводу безвкусной мешанины
венского барокко и коринфских колонн, поддерживающих арку ворот Дольма-Бакче;
слушая ученых коллег из музея, превозносящих свободную жизнь в Турции после
устранения Абдул-Хамида; стоя на галерее башни Леандра и вспоминая стихи Мюссе и
Байрона; поглощая за ужином вареники с абрикосами, - Грозный не переставал
размышлять о тайне хеттского языка.
Незнакомые слова незнакомого языка не дают ему покоя, они перекатываются в нем и
громыхают, как сорвавшееся с места орудие в трюме "Клеймора" из романа Гюго
"Девяносто третий год", который как раз читает госпожа Грозная.
- Этот язык можно объяснить, только исходя из него самого, - отвечает он на
вопрос, слышал ли он, что произошло в Сараево. - Но как?..
Однако престарелый монарх подписал манифест "Моим народам", и Грозный уразумел -
началась война, и жена должна вернуться домой.
- Неужели ты думаешь, что в моем положении я могу одна ехать в переполненных
поездах? Будущий отец взглянул на нее:
- Что ж, поедем вместе, только я перепишу еще несколько таблиц, штук двести, от
силы триста.
В конце августа он получил предписание от консульства немедленно вернуться. Он
тщательно упаковал свои тетради, "с таким количеством материала уже можно коечто
сделать. Нет неразгадываемых языков, есть лишь неразгаданные..."
Четыре дня и три ночи ему потом казалось, что колеса экспресса неумолчно
твердят: с чего начать? с чего начать?
С чего начал Шампольон? С чего начал Гротефенд? С чего начал Роулинсон? Но ведь
тут дело особого рода...
Глава пятая
КАК РАСШИФРОВЫВАЮТСЯ
НЕИЗВЕСТНЫЕ ЯЗЫКИ И НЕИЗВЕСТНЫЕ ПИСЬМЕНА
Четыреста видов письма
В 1914 году перед Грозным стояла проблема не расшифровки неизвестного письма, а
расшифровки неизвестного языка, запечатленного знакомыми письменами. На первый
взгляд эта проблема казалась более легкой, чем дешифровка письма и языка древних
египтян и вавилонян. Но, несмотря на это, решить ее долго не удавалось - и не
каким-нибудь восторженным дилетантам, а ученым, вооруженным всеми средствами
филологической науки и опытом расшифровки египетских иероглифических и
вавилонских клинописных текстов. "Именно это и выводило из себя больше всего!".
Расшифровка этих неизвестных письмен неизвестного языка - египетский и
вавилонский языки уже более двух тысячелетий были мертвы и забыты - явилась
одним из величайших достижений человеческого духа и в то же время одним из
наиболее захватывающих этапов научного поиска. Уже одно это вызывает желание
отклониться от нашей темы,
...Закладка в соц.сетях
