Жанр: История
Ольга, королева русов
...ные полотна.
Впрочем, он не очень понимал, что такое "любить". Он скорее ощущал в себе понятие "не
любить". И не любил всех, кто так или иначе был повинен в том, что искалечил его
детство. А поскольку князя Олега уже не было в живых, то свою нелюбовь он перенес на
княгиню Ольгу. Но Олег дальновидно заставил князя Игоря взять ее в жены, чем связал
все мстительные помыслы Кисана.
Сейчас, как ему казалось, появилась возможность уничтожить свою Нелюбовь. Ольга не
рожала, наследник не появлялся, года шли, бояре осторожно выражали свои опасения, и
Кисан чувствовал, что еще чуть-чуть, и князь Игорь дрогнет. Дрогнет его упрямство, он
обвинит княгиню Ольгу в неспособности дать государству продолжателя рода
Рюриковичей, отправит ее в ссылку, а то и в заточение, и...
И возьмет в жены другую. А христиане то-то бормочут о непорочном зачатии. А новая
супруга непорочно и, главное, своевременно родит наследника. Ведь непорочное
зачатие - всего лишь легкий и приятный блуд на стороне, остальное - сказки. Такое
условие можно оговорить заранее с той, кого выберет Игорь в жены. Объяснить ей, что из
себя представляет великий князь, и что исполнение этого условия есть первая ступенька к
великокняжескому трону.
И такая непорочная есть: Кисан заботливо ждал, когда она подрастет. Теперь она
достаточно подросла, став аппетитным наливным яблочком.
Он правильно выбрал жену. За это время ее сестра выросла завидной красавицей, уже
женихи под окнами бродят. Но она - не для них. Она - для великого князя Игоря, когда
Ольгу отправят в ссылку или заточение. А уж наследника он обеспечит, если, конечно,
женит великого князя, как задумано. И заодно породнится с ним, что очень важно для его
детей.
Все будет так. Князь Игорь ходит на его веревочке, которую не следует часто дергать.
Упрямство - единственное оружие слабых духом. Единственное..
2.
Княгиня Ольга знала другого Игоря. И совсем по иному представяла себе, почему ее
супруг блуждает с отроками по Киеву вместо того, чтобы явиться к ней. Она
предполагала, что он продуманно выматывает ее ожиданием, что хочет довести до
раздражения, когда она перестанет следить, что именно говорит и как именно улыбается.
Он был большим мастером выматывать душу еще до свидания, до первого сказанного
слова, и со злым прищуром наблюдал, как изворачивается его жертва. Цеплялся за
оговорки. сказанные без злого умысла, случайно, просто от перенапряжения; за жесты,
позы, украшения, угощение - даже за улыбки. И долго, с пристрастием допытывался,
почему измотанный ожиданием собеседник говорит именно то, а не иное, угощает
именно этим, а не чем-то иным, улыбается не так, как хотелось бы ему, Великому
Киевскому князю.
Обычно так вели себя слабые, истерично взнервленные женщины. Ольга терпеть не могла
подобных в своем окружении, немедленно убирала их с глаз подальше, но женоподобного
истерического мужа терпела. Терпела и даже жалела, улыбаясь, ласково разговаривая и
непременно угощая. Она обращалась с ним, точно с капризным избалованным ребенком,
больным неизлечимой болезнью. Так повелевала отнюдь не любовь к супругу, а чувство
материнского сострадания.
И вино было приготовлено, и сушеные, вываренные в медовом переваре греческие груши,
и любимые Игорем перепела с кислосладкой подливой. Она хорошо изучила его вкусы, и
всегда старалась поскорее перейти к угощению. Игорь громко грыз перепелиные
косточки, причмокивая от удовольствия, и разговор приобретал совсем иное звучание.
И это выглядело очень странно не только потому, что Ольга родилась королевой. В ней с
детства воспитывали и пощряли то, что князь Олег хотел бы видеть в сыне, если бы Берта
его родила. Ольга владела мечом и конем, умела слушать советников, не попадая под
обаяние их речей, и говорить столь непререкаемо, что собеседник внутренне вздранивал
душою свой, услышав властные, воистину королевские ноты.
Ее отец первый Великий Киевский князь Олег не обладал этими свойствами натуры
володетелей. Он был потомственным конунгом русов, то есть, в конечном счете боевым
вождем дружины, знал, что место его - на острие дружинного копья, гордился свой
боевой славой и не претендовал ни на что иное. Именно в этом, как не без оснований
подозревала его дочь Ольга, и заключалась причина, по которой лукавый,
подозрительный, никому решительно недоверяющий сын Рюрика и сумел взобраться на
Киевский Великокняжеский Стол. Он легко перехитрил простосердечного Олега.
Переиграл не на поле битвы, а на шахматной доске, тайком расставив фигуры так, как
выгодно было ему, как только его соперник отвернулся.
Так говорили советники отца. Это казалось убедительным, и Ольга верила им. Но теперь,
став если еще не мудрой, то уже взрослой, поняла, что они не правы. Просто ее отец не
мог унизиться до подозрений, неверия в окружающих его вчерашних боевых товарищей, в
их неискренность, а уж тем паче - подлость. Он был выше всей этой околотронной
суеты, как сидящий в седле воин выше толпы, суетящейся на базарной площади. А ее отец
конунг русов Олег всегда сидел в седле. В седле чести и внутреннего достоинства воина.
Ольга боготворила своего отца. Никого у нее не было в детстве ближе и никого не
оказалось рядом, когда она повзрослела настолько, что стала законной супругой Великого
Киевского князя. И все эти безрадостные годы напрасно мечтала о ребенке.
3.
Бесшумно приоткрылась дверь, вошел молодой человек с правом ношения меча. Таковые
назывались на Руси "детьми боярскими", поскольку в отличие от отцов личного боярства
еще не выслужили, и с недавних пор Кисан распорядился, чтобы именно они несли
службу при великой княгине.
- Асмус просит дозволения войти, великая княгиня.
- Пусть войдет.
Боярский сын отступил, пятясь за порог. Благополучно перешагнув через него
(споткнуться считалось дурной приметой для хозяев дома), распахнул дверь настежь,
провозгласив, как полагалось:
- Асмус!
Вошел еще молодой, чуть ниже среднего роста мужчина с тонкой талией и развернутыми,
привыкшими к тяжелому мечу плечами воина. Легко и даже не без изящества
поклонившись княгине, сказал на греческом языке:
- Дозволь мне говорить на моем наречии?
Ты убежден, что я им владею?
Ольга спросила на языке ромеев, поскольку еще в раннем детстве ее обучили основному
языку Византии.
- Я убежден, что треть твоей дворни докладывает о каждом твоем слове и о каждом
твоем шаге Кисану, великая княгиня, - сказал Асмус, еще раз поклонившись.
- А остальные две трети?
- Еще треть ответит на все вопросы, которым заинтересуется тот же Кисан. Остальным
можно доверять, но говорить лучше на языке ромеев.
- Ты дважды упомянул это имя с неприязнью. А ведь мне известно, что именно Кисан
выкупил тебя у палача, когда над твоею головой завис топор.
- Это так. Однако бывает цепь событий, в которой причины важнее следствий, великая
княгиня.
- Ты не похож на человека, который не умеет просчитывать дальнейшие шаги.
Странный грек, выкупленный Кисаном у палача, не имел никаких придворных званий. Он
был явно из родовитой семьи, свободно говорил по-славянски, читал на латинском и
греческом Кисану перед сном, а потом вдруг его определили в свиту Ольги с очень
неясными обязанностями. Направляя его, Игорь буркнул что-то о старом желании
княгини, чтобы ей читали "Жизнь двенадцати цезарей" Плутарха в оригинале, но сама
Ольга такового своего желания припомнить так и не смогла. Для нее было ясно одно:
Кисан послал к ней свои глаза и уши, и нужно всеми способами беречься от этих острых
глаз и чутких ушей. Большего она и не желала делать, тем более, что Асмус испросил
свидания с глазу на глаз в первый раз.
А первый разговор обладателя этих глаз и ушей пока складывался странно, и Ольга,
сохраняя на лице вполне благожелательное выражение, пыталась понять, чьи ходы сейчас
проигрывает умный и ловкий грек: свои собственные или все-таки Кисана.
- Я из почтенной семьи, - продолжал тем временем Асмус на языке ромеев. - С
детства был зачислен в гвардию императора, дважды отличился в боях, был на отличном
счету. Когда пришло время, я влюбился, наши родители были не против, уже готовились к
свадьбе, как вдруг угораздило влюбиться самого императора. Нет, не в мою невесту, хотя
это было бы естественнее, а в пригожего юношу, сына вольноотпущенника. Может быть,
тебе прискучило слушать, великая княгиня?
- Ты сам себе объясняешь, как получилось, что ты, любимец Византии, стал то ли
полурабом, то ли полузаложником киевского варвара Кисана, - спокойно сказала
Ольга. - Может быть, я ошибаюсь?
- Ты - мудра, - Асмус позволил себе слабую улыбку, не удержавшись при этом от
вздоха. - Да, великая княгиня, вот уже почти год, как я сам себе пытаюсь объяснить, что
же все-таки произошло.
- И что же произошло?
- Новый любимец императора оскорбил мою невесту при множестве уважаемых людей.
И все тогда примолкли, ожидая, что я скажу и как поступлю. Я поступил верно, испросив
у императора разрешения на поединок.
- Каково же было решение императора?
- Турнир. Император не любил, когда его воины гибли в мирные дни. Турнир с
турнирным оружием, и победа присуждалась тому, кто усидит в седле, сбросив
противника наземь.
Однако...
- Да, великая княгиня, случилось непоправимое. Я имел все основания полагать, что
выбью своего противника из седла в первой же атаке, но он прикрылся щитом, мое копье
скользнуло по поверхности его щита и ударило соперника в забрало. Он упал на круп
лошади, которая вдруг понесла, потому что народ на площади стал восторженно орать. А
этот любимец императора зацепился шпорой за стремя, освободиться не сумел, и на
повороте лошадь занесла его головой о камень. И все замерли... И я чаще всего
вспоминаю эту замершую вдруг площадь. И удивляюсь: ведь все так вопили, что лошадь
понесла...
- Но все молчали, когда тебя обвинили в убийстве любимца императора. Не огорчайся,
таково свойство толпы вообще.
- Да, меня обвинили в пренамеренном убийстве на турнире, за что по нашим законам
полагается отсечение головы, - ромей не смог удержаться от вздоха. - Именно поэтому
я и решился на личную встречу с тобой, великая княгиня.
- Не уверена, что я правильно поняла тебя, - помолчав, сказала Ольга.
- Я хочу служить тебе, великая княгиня, - тихо и очень серьезно сказал Асмус. - Я
буду служить тебе верой и правдой, мечом и словом, своей честью и честью рода моего.
- Мне?.. - Ольга не сдержала горькой усмешки. - Опальной жене великиго киевского
князя? Чем ты руководствуешься, ромей?
- Двумя истинами. Слабостью великого князя и силой великой княгини. Меня с детства
учил отец, что следует выбрать себе достойного владетеля и служить ему столь же
достойно. Без хитрости и лукавства.
- И чем же сможет отблагодарить такого верного слугу опальная жена?
- Настанет время... Скоро настанет, верь мне, великая княгиня! Настанет день, когда все
владыки государств европейских будут называть тебя королевой. Настанет! Только верь в
этот день, как верю в него я!
И, опустившись на одно колено, низко склонил голову пред опальной великой княгиней...
4.
Великий князь Игорь изволил навестить супругу, великую княгиню Ольгу ночью.
Впрочем, Ольга предполагала и такой оборот. Игорь был склонен к оглушительной
демонстрации своей силы, поскольку не ощущал ее в душе. И летели всадники в черных,
обшитых по подолу золотом рубахах, гикая и стуча мечами о щиты, и все поспешно
сторонились, норовя нырнуть в любую щель, только бы подальше от этих молодцов.
Подобная потеха ласкала уязвленное княжеское самолюбие, а медоречивые бояре и
приближенные ахали и всплескивали руками:
- Тебя боятся, как никого еще не боялись. Ничто не устоит перед тобою, великий князь!
Боялись не князя Игоря, а нечеловеческой жестокости его пыточных клетей. Правда, и
сам великий князь порою любил посмотреть, как пытают, и послушать, как вопят от боли,
призывая смерть. Таковы были обычные развлечения того времени, небогатого
развлечениями иными.
Впрочем, это не совсем точно. Многие девушки и юноши из дворцовой челяди шопотом
рассказывали, что вытворяют скоморохи, которые приходят из непокорной земли
вятичей. Повеселив народ в отдаленных деревнях, они тут же и скрывались среди своих
болот.
- Они великого князя в женской одежде показывают!.. - тихохонько, в кулачок
хихикали девушки.
За такое порушение княжеского достоинства полагалась мучительная смерть в пыточных
клетях. Только пойди, разыщи этих скоморохов в земле вятичей...
Поначалу Ольге было крайне неприятно слышать подобные разговоры, и она строго
пресекала их. А потом... Потом наступило некое раздраженное равнодушие, и она уже не
повелевала челяди молчать. И в конце концов само это равнодушие приобрело не
раздраженный, а злой и немного даже торжествующий, что ли, отклик в ее душе. Великие
киевские князья никогда не садились на кобыл, видя в этом бесчестие, а сына Рюрика
прилюдно показывали в женском платьи...
Так что Ольга нисколько бы не удивилась, если бы ее супруг заявился среди ночи с оравой
всадников. Она вообще не думала об этом после разговора на языке ромеев. Асмус не
просто поразил ее бесстрашной откровенностью - он явился первой ласточкой крушения
Игоря.
Она была истиной дочерью конунга, а потому знала, на что опирается власть. Да, на меч,
да, на страх, да, на почти священный трепет простолюдина пред сиянием и
непогрешимостью этой власти. Но все это лишь внешние стены глухого, таинственного,
полного слухов и домыслов замка власти. Власть владыки опирается на преданность
ближайшего окружения, а уж куплена эта преданность дарами или детской дружбой -
второстепенно. Важно одно: когда это окружение дает трещину, через которую начинают
один за другим утекать вчерашние друзья, дни власти сочтены. Годхард был первым, но
он в то же время был одним из самых верных сподвижников ее отца, конунга и великого
князя Олега, прозванного Вещим. Асмус был вторым, но, как ни странно, оказался первым
среди молодой поросли давшей кучные побеги подле Игоря. И если бегут они, если
Кисана сумел провести никому неизвестный полураб-полузаложник из самой Византии,
значит по великому князю Игорю, сыну Рюрика, уже зазвучал погребальный плач
Именно после разговора с Асмусом Ольга пришла к твердому выводу не говорить Игорю,
что ждет ребенка. Вначале она много об этом думала, когда и как объявить ему эту
чрезвычайно важную новость. Здесь следовало угадать не только благоприятный момент,
но и состояние мужа. Он мог быть зло напряженным, близким к истерике или блаженно
расслабленным, и блаженная расслабленность как нельзя лучше способствовала
приятным воспоминаниям, которых в их жизни было несравненно меньше, нежели
воспоминаний, неприятных для обеих сторон. Необходимо было точно просчитать его
состояние, ловко перевести разговор на некую таинственную ночь и сообщить о
шевельнувшейся в ней жизни, как результате этой таинственной ночи. Это было и
нелегко, и глубоко противно всему ее существу, но положение супруги великого князя
обязывало забывать о себе самой. И думать только о долге супруги великого коевского
князя, все подчинять этому долгу и во имя его ничего не страшиться. Ни сплетен, ни
пересудов, ни гнева самого князя Игоря.
Сегодня об этом говорить было преждевременно и даже опасно. Этот будущий ребенок
должен ощущаться не только ею, его матерью, но и любым другим человеком. Тем, чью
руку она однажды положит на чрево свое, дабы убедился он в том, что наследник
великого коевского княжения уже существует. Уже зреет, наливается силой, а завтра с
помощью самого близкого человека - матери -станет оценивать, кто именно из бояр
желал, а кто не желал его появления на свет.
Она много и старательно думала об этом грядущем разговоре с великим князем, но после
беседы на языке ромеев, поняла, что совсем не так уж одинока на этом свете, как ей
представлялось. Уж если ее будущность просчитал далекий от киевских слухов византиец,
то свои, близкие, безразлично, русы или славяне тем более должны вскоре прозреть и все
понять.
Когда стемнело, она все же распорядилась, чтобы дом светился огнями от подклетей до
чердачных помещений. Игорь должен был увидеть издалека этот сияющий огнями дом,
чтобы понять вечный праздник под его крышей. Сообразить, наконец, что здесь не боятся
ни его самого, ни его черных всадников. И зажгли светильники и жировики, факелы и
лучины, и в каждом окне горел свет.
По повелению княгини челядь накрыла два стола. В пиршественной зале было накрыто
для дружинников с отдельно стоящим столом для их командиров и приближенных Игоря.
Ольга никогда не знала, кого именно он с собою притащит, но не сомневалась, что в эту
ночь кого-то непременно захватит. Маята души, часто охватывающая его, заставляла
великого князя искать людского скопища, и чем разнообразнее, шумнее и неожиданее для
княгини было это скопище людей случайных, то ли охранников, то ли собутыльников, тем
свободнее, раскованнее, а проще сказать, наглее чувствовал себя ее супруг.
Для него стол был накрыт в личных покоях великой княгини. На столе было то, что Игорь
любил пить и есть, и ел и пил с жадностью, точно боялся, что вот-вот, еще глоток, еще
кусок, и кто-то непременно отберет все эти яства и все эти вина. Ольге всегда было
неприятно угощать его, но времена, когда она еще пыталась хоть как-то приучить его к
пристойным манерам, остались давно позади. Вместе с мечтаниями о ребенке. И не
просто о сыне или дочери, а о наследнике для одного из самых больших и
могущественных государств Европы.
5.
Темнело, а великого князя не было и в помине. Ольга пока не беспокоилась - не за него,
разумеется, а за себя - но тревога сама собой росла в ее душе. И даже в общем-то не за
себя, а за своих людей. Разбойные загулы Игоревой дружины, на которые подталкивал ее
сам князь, упивавшийся чужим горем и ужасом, были хорошо ей известны.
Безнаказанность его молодцов могла привести к тому, что пострадала бы и ее дворня, и
особенно ее девичья половина, поскольку распаленные легкой добычей дружинники были
до девиц весьма охочи. Пока она еще надеялась, что Игорь вот-вот опомнится, что
кровавый загул еще не зашел глубоко, и она сможет убедить супруга не пускать в ее
усадьбу загулявших подручных великого князя Киева. Пока надеялась, но с каждым часом
этой надежды оставалось все меньше и меньше.
А когда ее осталось совсем мало, заполыхала вдруг усадьба сына Зигбъерна Хильберта.
Боярина Хильберта великий князь Игорь отправил на покой, но пока был жив Зигбъерн,
воевода и друг детства самого Олега Вещего, а, главное, пока в дружине оставались
старшие воины, еще помнившие своего отчаянного воеводу, сына его не трогали. Но
Зигбъерн умер полгода назад, Ольга сама поджигала его погребальный костер и горестно
участвовала в тризне. Игорь тогда где-то блуждал с обновленной дружиной, кого-то
примучивал из славян, и никто не мешал ни ей, ни осиротевшему сыну проститься с
отцом так, как того требовал обычай русов. И вот настал черед Хильберта...
Стража тревожно застучала в щиты рукоятями мечей, загомонила дворня, кто-то уже
открывал ворота. "Игорь!.." - с неясной тревогой подумала Ольга, но вместо великого
князя дежурный сын боярский ввел в горницу двоих перепуганных донельзя совсем еще
маленьких мальчиков в сопровождении желтого от седины старика. Мальчикам явно еще
не было и пяти лет, потому что они не прошли обряда пострижения, и волны золотистых
кудрей достигали плеч.
Войдя, старик рухнул на колени, а дети, прижавшись друг к другу, стояли безмолвно и
неподвижно.
- Великая княгиня, спаси внуков Зигбъерна!.. - задыхаясь, еле выговорил старик. -
Великий князь приказал убить их отца Хильберта, я чудом спас их от его дружинников...
Он говорил с трудом, мучительно тиская грудь. Княгиня еще ничего не успела понять,
растерянно глядя на него. И он вынужден был продолжить:
- Я нес их на руках. Спрячь их. Спрячь, именем моего вождя Зигбъерна заклинаю тебя,
дочь Олега. Спрячь...
Еле выговорив последние слова, старый дружинник судорожно вздохнул и неожиданно
упал ничком, лицом в пол. Кто-то из челяди бросился к нему, а Ольга, наконец-то все
сообразив, приказала сыну боярскому идти к выходу и ждать великого князя.А как только
он вышел, тотчас же распорядилась спрятать детей в тайной комнате своих покоев.
- Кто-нибудь пусть останется с ними, чтобы не плакали.
Детей увели две немолодых челядинки. И едва они скрылись, как княгиня услышала:
- Он мертв.
- Кто? - не поняла она.
- Старый дружинник. У него не выдержало сердце.
- Если кто-нибудь проговорится о детях... - она вздохнула, строго оглядела всех. -
Тело убрать. Похороним, когда уедет... - она запнулась, поправилась. - Когда уедут
дружинники. Скажите всем, чтобы молчали.
Низко поклонившись, все вышли, забрав с собою тело дружинника. Ольга пометалась, не
зная, что еще предпринять, и очень беспокоясь, что князь Игорь станет расспрашивать о
детях убитого Хильберта. "Он может меня ударить, - почему-то звучало в ее голове. -
Ударить...".
Она не думала о казни, о позоре или заточении. Ее больше всего страшило, что этот
ничтожный сын Рюрика осмелится ударить ее. Ее, дочь Вещего Олега...
"Асмус!..".
Это имя мелькнуло вдруг, Ольга не думала о подосланном ей Кисаном византийце.
Мелькнуло, но озарило некую не очень определенную возможность хоть какой-то защиты.
- Асмуса ко мне. Быстро!..
И нашли быстро, и пришел быстро. Остановился у порога, низко поклонился. Молча замер
у дверей. Но каким бы быстрым ни было его появление, Ольга успела сообразить, для чего
она позвала его, и как ей для этого следует поступать.
- Пойди в оружейную и скажи оружейному боярину, что я велела тебе принести меч.
Небольшой, мне по руке. Выберешь сам.
Асмус был на редкость проворен, понятлив и исполнителен. Он очень быстро доставил
Ольге меч, причем, именно тот, который она подразумевала, отдавая наказ: короткий,
приспособленный для пешего боя в тесном пространстве. Молча поклонился, молча
протянул его княгине.
- Что сказал оружейник?
- Сказал, чтобы я не вздумал цеплять меч к поясу, так как не имею права носить оружие.
Она предполагала именно этот запрет. А потому и повелела волей великой княгини
великого княжества:
- На колена!
Асмус опустился на одно колено перед Ольгой.
- Правом и властью, дарованными мне великим киевским князем Игорем, я, великая
княгиня Ольга, жалую тебя званием русского дворянина с правом постоянного ношения
оружия. За эту милость ты и все потомки твои мужеского пола обязаны не щадить
здоровья своего, именья своего и живота своего, огнь и меч обращая против врагов Руси
до скончания веков ее, - великая княгиня ударила византийца мечом по плечу. - Встань
и пристегни меч к поясу.
- Благодарю, великая княгиня, - Асмус чуть выдвинул меч из ножен и поцеловал
лезвие. - До скончания веков.
- Не знаю, почему я верю тебе, Асмус, - озабоченно сказала Ольга и вздохнула. -
Может быть, ты обладаешь даром кудесников внушать веру в себя, может быть, ты и
впрямь беспредельно искренен и честен пред богами и людьми, а может быть, у меня
просто не осталось тех, кому можно доверять до конца. Не знаю, но я верю тебе.
И опять византиец лишь молча поклонился. Со двора вдруг донесся тяжелый грохот
мечей.
- Сюда скачет князь Игорь, - сказала Ольга. - Я спрячу тебя в своих покоях. Сиди
тихо, но если мой супруг ударит меня, ты выйдешь и убьешь его на месте.
- Я убью его, великая княгиня, - хрипло от перехватившего вдруг горло удушья сказал
Асмус. - Клянусь всем святым...
Этот невольный, ненаигранный, внезапный хрип из-за спазма в перехваченном от
волнения горле убедил великую княгиню в искренности Асмуса больше всех самых
торжественных клятв. И она искренне сказала:
-Верю!..
6.
Раздался грохот мечей, бивших в щиты, собачий лай, и в покои заглянул встревоженный
сын боярский:
- Всадники, великая княгиня!
- Дружину не пускать в усадьбу. Пустить только великого князя с отроками. Собак
убрать.
- Будет исполнено, великая княгиня.
Боярский сын скрылся за дверью. Ольга в упор посмотрела на Асмуса. В самые зрачки.
- Настал твой час.
Она спрятала его за занавесью в личном покоеШепнула на прощанье:
- Когда крикну: "ко мне, дворяне!", ты выскочишь, и меч - в Игоря.
- Я понял тебя, королева русов.
- Меч обнажи заранее, пока их нет.
Со двора донесся шум, крики. Ольге показалось даже, что она расслышала тяжелый звон
скрестившихся мечей. Но потом все смолкло, успокоилось, и уже в доме тупо застучали
торопливые мужские шаги.
Как выяснилось позднее, стража строго выполнила наказ великой княгини не пропускать
за ворота дружинников. Они и не пускали вопреки требовательным крикам княжеских
дружинников, и обе стороны уже схватились за мечи, уже самые нетерпеливые начали
схватку, однако Кисан, вопреки обыкновению сопровождавший на сей раз Игоря,
прекратил начинавшийся бой. И убедил Игоря исполнить все требования княгини Ольги.
Поэтому дружина осталась за воротами, в саму усадьбу пропустили только Игоря и
Кисана с отроками, и дело закончилось миром.
В покои Ольги князь Игорь вошел не один, как полагалось бы заходить к супруге. Он
буквально гнал перед собою безъязыкого истукана, несколько напуганного таким
неожиданным оборотом дела, а за ними с явно недовольным лицом (хотя выражение
этого лица всегда было творожно-кисловатым) следовал Кисан.
В таком порядке они и ввалились. Безъязыкий остался у входа, Кисан, поклонившись
великой княгине с невиданным ею прежде почтением, отошел к занавесям, за которыми
был спрятан Асмус, а великий князь стал бегать по палате, захлебываясь собственной
речью, но не прерываясь ни на секунду.
- Я знаю, знаю, знаю! Все знаю, все понимаю, все вижу отчетливо. Я собирал зернышки
истины, как голодные смерды собирают колоски с убранного господского поля. И я
собрал. Собрал целый сноп!.. Я отмолотил его, провеял зерно, отделив его от половы, и
мне осталось только смолоть муку. И я испеку первый блин!..
Ольга хотела было заметить, что первый блин - всегда комом, и слова эти уже
зачесались в горле, цепляясь друг за друга. Но тут ярко вспыхнул один из четырех
факелов, освещавших личный покой княгини. Вспышка света озарила полумрак, Ольг
...Закладка в соц.сетях
