Жанр: История
Ольга, королева русов
...оговорить с нею. Женщины хвастливы, и если верно построить
беседу, ты сможешь догадаться о многом, великий князь. О многом.
- Она меня перелукавит. Все женщины двуличны, лживы и лукавы. И ты это знаешь.
- Ты мудрее, государь.
Игорю льстило, когда его называли государем, хотя такого высокого звания в Киевской
Руси тогда еще не существовало. Оно было принято в Византии, на которую великий
князь смотрел со странной смесью ненависти и восхищения. И был только один человек,
которому - да и то нечасто, от случая к случаю - дозволялось так к нему обращаться.
Кисан высоко ценил знак особого доверия князя, а потому и пользовался им очень редко.
И только тогда, когда исчерпывал иные способы воздействия на слабую душу слабого
князя.
- Ты прав, Кисан, прав, - забормотал Игорь, все еще не решаясь последовать совету. -
Женщины растут в суете, зарываются в мелочах, не способны управлять, повелевать,
руководить сражением. Однако они имеют навык в беседах, они целыми днями только и
делают, что судачат и сплетничают и...
И неожиданно замолчал.
Кисан, отлично изучив крайне нерешительный нрав великого князя, понял, что Игорь
сегодня всеми силами воспротивится его предложению. И придумает массу отговорок.,
Сошлется на дела, на свое нежелание видеть супругу, на усталость после похода, наконец.
В таком состоянии его уговаривать было занятием бессмысленным, но в конечном итоге
важно было иное. Важно было вытянуть из него обещание посетить жену завтра, через три
дня, да хоть через неделю, но - вытянуть.. Тогда можно было бы, ссылаясь на его
княжеское слово, возобновить разговор в оговоренный самим Игорем срок. И добиться
своего.
И еще важно было мягко, негромко и ненавязчиво заставить великого князя выполнить
задачу, поставленную перед ним его тихим, плавным, таким заботливым, все знающим и
все понимающим тайным советником. Его, Кисана, личную задачу.
- Ты верно подметил недостатки женщин, великий князь, что еще раз убеждает меня в
твоей редкой наблюдательности и прозорливости, - тихо, вкрадчиво и неторопливо
начал Кисан. - Остается вплести в этот венок цветочки взбалмошности,,
непредсказуемости и склонности к преувеличениям, всегда свойственные женщинам.
Только...
Он многозначительно замолчал.
- Что еще? - нетерпеливо спросил Игорь.
- Очень дерзкий вопрос, - тихо сказал Кисан. - Если позволишь, великий князь.
- Спрашивай.
- Сколько лет твоей супруге, великой княгине Ольге, да продлят боги жизнь ее на этой
земле?
- Не знаю, - князь почему-то перебрал пальцы на обеих руках. - Лет тридцать или
около того.
Кисан горестно вздохнул, придав своему вздоху оттенок крайней озабоченности.
- Прости, государь мой, но твоя супруга может оставить тебя без наследника.
- Это я, я могу оставить Великое княжество без наследника! - вдруг заорал Игорь,
вскочив. - И ты это знаешь, знаешь, знаешь, хорошо знаешь!.. Ты потакал моим
слабостям в детстве, ты растлил меня...
Он неожиданно замолчал, со страхом поглядывая на Кисана. Больше всего он боялся
обидеть его, потому что не мог остаться в полном одиночестве без друзей и советников.
Не мог, это было выше его сил.
Однако Кисан и бровью не повел в ответ на этот выплеск застоявшихся чувств. Посмотрел
на князя тусклыми глазами, сказал негромко:
- Может быть, тебе следует взять другую женщину, мой князь? Твоя супруга немолода
и...
- Я с трудом привык к ней, с трудом! - выкрикнул Игорь, и редкая искренность
прозвучала в его голосе. - Не смей никогда говорить об этом, не смей, слышишь? А то
мне придется забыть, что мы вскормлены одной грудью.
- Да, мой князь.
Кисан низко поклонился, прижав руку к сердцу. Некоторое время оба молчали, но
молчание было напряженным. Они оба чувствовали напряжение, и поэтому великий князь
сказал, изображая скорбное раздумье:
- Обычаи русов не позволяют взять вторую жену. Мы - не славяне, Кисан.
- Твоя супруга может и умереть, - тихо, словно про себя заметил друг детства.
- Нет, не может, - с неожиданной твердостью сказал великий князь, и Кисан с
огромным удивлением едва ли не впервые увидел в нем вдруг воистину великого князя. -
Ты меня понял, первый боярин и советник? Тогда ступай прочь отсюда и не появляйся
здесь, пока не позову.
Кисан низко, ниже обычного поклонился и бесшумно вышел из княжеских палат.
А князь Игорь долго и неподвижно сидел в кресле, двумя руками крепко вцепившись в
подлокотники. Внезапная и неожиданная для него вспышка княжеского достоинства
потребовала затраты всех сил, и нравственных, и физических. И он, не шевелясь, ждал,
когда вернуться силы физические.
Он поднялся с кресла раньше, чем они восстановились в его теле. Ссутулившись и шаркая
ногами, прошел в опочивальню и долго, очень долго смотрел на ложе, на котором никогда
не возлежала ни одна женщина. И вдруг, глухо завыв, упал на колени перед этим ложем,
уткнулся лицом в жесткий ворс ковра и зарыдал, изо всех сил пытаясь задавить в себе эти
рыдания.
Глава седьмая
1.
Печенеги сдержали слово и не ударили в спину, и Свенельд еще раз возблагодарил в душе
Берсеня. Разгромив в двух скоротечных сражениях уличей, воевода обложил их еще
большей данью за нарушение прежних условий договора и, отдохнув три дня, приказал
своей дружине двигаться в Землю Киевскую. Беспрепятственно выведя ее из зоны
действий печенежских орд, оставил командование Горазду, повелев двигаться прямо на
Киев, а сам, захватив Ярыша и трех преданных ему лично дружинников, обходными
путями по лабиринтам лесных рек пошел в Древлянскую землю.
И здесь он чувствовал правоту Берсеня. Нельзя было более тянуть с налаживанием добрых
отношений с дерзким и весьма самостоятельным древлянским князем. То, что он, по сути,
отдал своего первенца в заложники вольнолюбивому славянскому вождю, Берсень
одобрил, но этого, как казалось Свенельду, могло оказаться недостаточным для той
задачи, которую киевский воевода наметил для славянского князя, и сын-заложник
помочь здесь никак не мог. Да, Мстиша был не только лют, но и умен, и расчетлив, и,
главное, чтил отца превыше всех богов, но - слишком уж молод, а потому в историю
своего рода посвящен еще не был. От него давно уже не было известий, но Свенельд, в
отличие от Всеславы, по этому поводу не беспокоился. Это у плохих новостей -
ястребиные крылья, а добрая весть никогда не спешит. А коли нет вестей плохих, то и
ничего дурного с сыном не случилось.
Свенельд шел открыто, нанимая лодки и проводников у древлян. Он был убежден, что
древлянский князь Мал уже знает о том, что он вступил в его земли и что рано или поздно
вышлет навстречу кого-либо из своих бояр с почетной стражей. Тем более, что с воеводой
не было никакой охраны, что подчеркивало его мирные намерения, и Мал, державший в
заложниках его старшего сына, должен был это оценить и понять главное: грозный
киевский полководец идет к нему для мирных переговоров.
Свенельд шел ради этой встречи со славянским князем. Он предполагал, что свидание их
будет трудным, поскольку при любых раскладах и хитростях обречено было стать
заведомо неравным, потак как древляне платили дань именно ему, первому воеводе
великого киевского князя. И суть заключалась не в самой дани, которую Свенельд уже
сократил до допустимого предела, - суть заключалась в том, что на предполагаемых
дружественных переговорах встретятся победитель и побежденный. Особенно, если
учесть, что древлянский князь был на редкость вольнолюбив и самостоятелен.
Однако было одно обстоятельство, которое Свенельд воспринял как весьма добрую
примету. Если при вступлении в древлянскую землю славяне давали ему лодку и
проводников с видимой неохотой и всегда - за немалую плату, то чем дальше он
продвигался, тем меньше становилась эта плата, а потом исчезла совсем, а на славянских
лицах появились улыбки. Из этой перемены следовало, что окраинные жители уже
доложили своему князю о появлении в подвластных ему землях киевского воеводы с
очень небольшой охраной, и князь Мал повелел не только не препятствовать им, но и
встречать чуть ли не как дорогих гостей. Свенельд отнес это к отличной дипломатической
работе собственного сына и воспрял духом.
И однажды за поворотом реки с берега раздался громкий веселый оклик:
- Эй, великий воевода! Не отсидел еще задницы на лодочных скамьях?.. Правь к моему
берегу, я тебе коней приготовил!
На обрыве стоял сам древлянский князь Мал. Лично. И сиял улыбкой поперек
собственного лица.
- Это - сам князь Мал! - сообщил почему-то несколько перепуганный проводник.
- Вижу, - сказал Свенельд. - Приставай к берегу.
Причалив, Свенельд первым взобрался на обрыв, первым приветствовал вождя лесных
славян:
- Прими мой поклон, князь.
- Нет, так теперь не годится! - с хохотом ответил Мал и, шагнув на встречу, вдруг
крепко, двумя руками обнял Свенельда.
Русы обнимались редко и то тогда лишь, когда объектом их объятий оказывался
родственник. Для славян же это было весьма распространенное дружеское приветствие,
выражавшее крайнюю радость по поводу встречи. Мал оказался достаточно сильным, и
воевода собственными костями восчувствовал его силу.
- Я еду к тебе без...
- Знаю, знаю, - перебил князь, продолжая радостно улыбаться. - Беседа хороша за
хорошим столом, тем более, что ты - с дороги. Коня великому воеводе!
2.
Пировали в княжеской горнице. Стол ломился от яств, челядь была приветлива, но своего
сына Свенельд за столом не обнаружил. Сидели старейшины племени и даже кое-кто из
молодых воинов, но Мстиши меж ними не было.
- Ты послал моего сына на границу, князь Мал?
- Все ты увидишь и все ты узнаешь, воевода. Только сначала примешь кубок дружбы от
моей воспитанницы.
Он отослал чашника с повелением и пояснил:
- Я, когда еще вольное племя водил, случалось, караваны торговые придерживал. Ради
права на проход. Остановил однажды греческих торговцев - они снизу шли - и
гречанка-рабыня мне в ноги бросилась: "Спаси дочку мою!". А дочке - лет семь.
Удочерил я ее, назвал Отрадой, выросла в добрую красавицу. Вот она тебе кубок чести и
поднесет, а ты ее - в уста поцелуешь. По отцовски. Вот уж и чашник знак подает, что
готова моя дочь. Отрада моя. Дозволишь позвать?
- Ты оказываешь мне большую честь, князь, - улыбнулся Свенельд.
Он вдруг вспомнил рассказ матери о внезапном сватовстве ее приемного отца покойного
Великого киевского князя Олега. Как-то в столице рузов их конунг Берт оказал ему такую
же честь. Тогда кубок поднесла Олегу дочь конунга Берта, и знакомство с нею окончилось
сватовством. Ничего подобного, конечно, не могло повториться, но Свенельд невольно
усмехнулся про себя.
- Кубок чести знаменитому полководцу Великого Киева! - крикнул князь Мал и
хлопнул в ладони.
Гридни распахнули двери, и в трапезную, чуть помедлив, точно собираясь с духом, вошла
тоненькая девушка, почти подросток. Перед собою она несла большое серебряное блюдо,
на котором стоял тяжелый золотой кубок, до краев наполненный фряжским вином. Но
девочка-подросток не только крепко держала блюдо с кубком, не позволяя расплескаться
густому вину, но и двигалась столь легко и грациозно, что Свенельд откровенно
залюбовался ею. Невольно подумал: "Повезет тому, кого она полюбит...", и встал, когда
она приблизилась к нему.
- Будь здрав, великий полководец, - девушка с поклоном протянула Свенельду блюдо.
- Будь здрав, Свенельд! - тотчас же хором подхватили все сидевшие за столом.
Свенельд залпом выпил кубок, поставил его на стол и вежливо склонил голову:
- Благодарю тебя, красавица.
Согласно обычаю, он откинул покрывало из легкого шелка, закрывавшее ее лицо, но
несколько задержался с поцелуем, будто что-то напомнили ему вдруг яркосиние глаза под
густыми черными ресницами.
- Счастлив будет твой супруг, княжна Отрада.
Осторожно приник к пухлым устам жесткими, потрескавшимися в боях и на ветрах
губами, и тотчас же за столом гости застучали кубками.
- Слава великому Свенельду! Слава!..
Девушка склонилась в низком поклоне и, не оборачиваясь, пошла к выходу. А Свенельд,
улыбаясь, глядел ей в след, почему-то взяв в руки золотой кубок, отныне ставший
гостевым подарком князя Мала. От смеха и шуток гудел огромный стол.
- Кажется, ты благословил жениха моей дочери, воевода, - сказал князь, когда
Свенельд опустился на свое место. - Мои уши не ослышались?
- Ты - счастливый отец, - Свенельд улыбнулся.
- Может быть, ты хочешь благословить его сейчас лично?
- Конечно, ведь кругом - счастливые люди! Зови молодца сюда, князь Мал.
Гости изнемогали от смеха и шуток. Свенельд знал любовь славян к шумному и
непременно веселому застолью, понимал, что смеются они над ним, но смеются
добродушно, а потому всячески старался соответствовать этому забубенному веселью.
- Так звать? - улыбаясь, добивался князь вторичного подтверждения.
- Зови!
- И ты благословишь их союз, даже если жених крив, горбат и без одного уха?
Одно ухо отрезали у военнопленных, Свенельд об этом знал. Но шутка казалась доброй, и
пришел он к древлянам с миром. Однако веселье несколько затягивалась, и поэтому
ответил он на последний вопрос Мала вполне серьезно:
- Я дал свое слово.
За столом примолкли. Суровость Свенельда знали, и поэтому неуверенно хохотнул только
какой-то записной шутник. И тогда князь Мал громко хлопгул в ладоши.
Гридни широко распахнули двери, и в горницу, держась за руки, вошли молодые. И
Свенельд вдруг напряженно выпрямился в кресле: его старший сын Мстиша, которого он
отдал в заложники князю Малу, вел за руку княжескую приемную дочь Отраду. Оба были
в свадебных одеждах, щедро расшитых красным славянским орнаментом по серому фону
неотбеленного холста, и ступали торжественно и неспешно. А подойдя к столу,
опустились на колени перед отцами, и Мстиша сказал:
- Прости, отец, что не испросил я твоего благословения. Я люблю Отраду, и больше мне
нечего сказать.
- Я рожу вам внуков, которые удвоят вашу славу, - тихо сказала невеста и положила
перед Свенельдом букет свежих, только что сорванных белых кувшинок.
Наступило молчание, потому что князь ждал слова Свенельда как отца жениха. И
Свенельд заставил себя улыбнуться:
- Благословляю вас, дети мои.
3.
Отец и сын смогли уединиться только после обильной и очень шумной трапезы. Князь
Мал был счастлив и щедро лил это счастье на гостей, никого не выпуская из-за стола.
Угомонился он, только уморившись, и Свенельда вместе с Мстишей наконец-то
проводили в отведенные покои.
- Голова от хмеля не закружилась? - спросил Свенельд, усаживаясь в деревянное
резное кресло.
- Нет, - улыбнулся Мстиша. - Я доселе никогда не пьянел.
- Почему же ты не сообщил матери, что выбрал себе жену и получил согласие рода?
Сын открыл было рот, но тут же закрыл его и виновато опустил голову.
- Ладно, я - воин, мое место - в седле, - жестко продолжал Свенельд. - Но за что
лишать матушку такой радости, сын?
- Я потерял голову, - честно сказал Мстиша. - Как увидел Отраду, так и потерял.
- Это славно, - усмехнулся отец, размышляя, как перейти к важному для всего рода
разговору. - Я должен поведать тебе семейную тайну, сын. Пришло время.
- Я слушаю.
Мстиша несколько растерялся, так как полагал, что отец станет говорить ему о его особых
обязанностях перед собственной семьей, поскольку вот-вот должен был стать человеком
женатым. Но отец вообще был немногословен, пустых разговоров не терпел и, кажется,
признал за старшим сыном все права взрослого мужчины, коли завел разговор о семейной
тайне. Мстиша никогда не слышал о ней, никто вокруг - ни родные, ни тем паче
приближенные, не говоря уже о челяди, никогда ни о какой тайне не упоминали, и
Мстиша понял, что тайна эта - взрослая. Что отец ожидал именно этого рубежа его
жизни, а потому сразу забыл о будущих жарких объятьях молодой жены. Но спросил:
- Квасу принести?
Принеси.
Мстиша сорвался с места. Он не думал, что жажда вот-вот-перехватит отцу горло - он
понял, как отцу трудно начать разговор и хотел дать ему время для размышлений.
Свенельд был весьма благодарен сыну за такую догадливость, почему и не сказал ни
слова, хотя Мстиша совсем не торопился вернуться с квасом.
Наконец он все доставил и уселся перед отцом, по-прежнему погруженном в глубокую
задумчивость.
- Налить?
- Налей. - Свенельд помолчал, спросил неожиданно. - Как думаешь, почему мы
назвали тебя Мстиславом? Мстишей? Тебе никто этого не рассказывал?
Никто, отец.
Свенельд помолчал, размышляя, с чего начать.
- Моего отца, а твоего деда, воспитанника Рюрика варяга Сигурда сгноил в порубе князь
Игорь, - наконец негромко начал он. - Там дед ослеп и не мог двигаться, настолько
малым и темным был этот поруб. Он переслал мне свой меч, нож и огниво. Когда ты
исполнишь данную роду клятву, я передам их тебе. Если погибнешь - твоему сыну.
- Какую клятву, отец?
- Я приму ее от тебя, когда мы закончим нашу беседу, - сурово сказал Свенельд, и
Мстиша сразу примолк. - Деда твоей матери, новгородского храбра Вадима, и ее
приемного отца Олега Вещего убил отец Игоря Рюрик. Счет велик, но тебе придется взять
его на свою совесть.
- Я убью князя Игоря, - сквозь зубы выдавил Мстиша.
Свенельд усмехнулся:
- И тем отправишь его душу прямехонько к блаженным кострам Вальхаллы? И она,
греясь возле них, будет смеяться над нами и всем родом нашим? Не спеши, клятва еще
ждет тебя. А пока узнай, что отомстивший Рюрику воин Трувора Белоголового, твоего
прадеда, Ратимил нашел способ лишить Рюрика жизни, не пролив ни единой капли крови
конунга собственной рукой.
- Как?.. Скажи, отец, как он это сделал?
- После клятвы.
Мстиша встал:
- Я готов, отец.
- Когда-то конунг Рюрик взял с твоего деда страшную клятву, - сказал Свенельд,
поднимаясь. - Твой дед исполнил ее слово в слово, но сын Рюрика отблагодарил его
порубом. Поэтому я не люблю варяжских клятв. Ты - уже славянин, носишь славянское
имя и знаешь, чем грозит славянину неисполнение клятвы.
- Знаю, отец. Но при мне нет меча.
- Ты поклянешься на моем мече.
Воевода молча положил на стол перед сыном меч в простых, обтянутых черной кожей
ножнах. Мечи в подобных ножнах не носили воеводы. Это был меч варяга, и Мстиша это
знал.
- Это не твой меч, отец.
- Этим мечом Рюрик когда-то опоясал Сигурда, сына Трувора Белоголового.
- Моего деда? - насторожился Мстиша.
- Твоего деда и моего отца, - строго сказал Свенельд. - Только сначала он взял с него
клятву. Ты хочешь знать, в чем заключалась клятва?
- Я должен знать все о клятве моего деда, - очень серьезно сказал Мстиша.
- Ты прав, сын, - воевода вздохнул, внутренне, не разумом, а всем существом своим
ощутив, что пришла минута, о которой он мечтал всю жизнь. - Сигурд дал страшную
клятву викинга, что он и дети его будут защищать его сына Игоря, не щадя собственной
жизни.
- Зачем?.. Зачем он дал эту клятву?.. - с болью прошептал Мстиша.
- Ты плохо слушаешь своего отца, мой сын, - строго сказал Свенельд.
- Я?.. Нет, я очень хорошо слушаю. Я могу повторить каждое слово.
- Ты плохо слушаешь не потому, что не слышишь, а потому, что не думаешь о том, что
услышал.
Мстиша очень смутился, улыбнулся неуверенно:
- Не понимаю...
- Вижу, - недовольно сказал воевода. - Я - сын Сигурда, он, мой отец, дал Рюрику
клятву и за меня, и я служу князю Игорю. Но ты - внук, ты в клятве не упомянут, твой
дед не давал слова Рюрику, что ты умрешь за князя Игоря. Вот почему мы и назвали тебя
Мстиславом-Мситишей, сын. Ты - наша надежда. Надежда, что мщение найдет убийцу
твоего деда Сигурда.
- Мщение найдет убийцу, - эхом повторил Мстислав.
Свенельд вынул из ножен меч и протянул сыну. Мстиша принял его двумя руками,
почтительно поцеловал лезвие и бережно положил к ногам.
- Повторяй за мной. Громко и четко - каждое слово. Готова ли душа твоя?
- Я готов, отец.
- Я, Мстиша-Мстислав, сын Свенельда, клянусь ему и роду своему, что покараю смертью
князя Игоря, сына Рюрика, за все то зло, которое он и его отец, князь Рюрик, принесли
нашему роду. Если я погибну раньше его смерти, мою клятву исполнит мой сын или муж
моей дочери, если небеса не даруют мне сына. При этом князь Игорь должен умереть той
смертью, которую укажет мой отец. Клятва моя нерушима, и пусть меня и мой род
покарают силы небесные, если я нарушу ее по своей воле. Клянусь.
Мстиша торжественно и медленно, слово в слово повторил слова отца. Потом опустился
на колено, взял меч, выдвинул лезвие и столь же торжественно прикоснулся к нему
губами.
- Я, твой отец Свенельд и глава нашего рода, принял твою клятву.
Мстиша вторично поцеловал холодное лезвие отцовского меча и двумя руками через стол
вернул его Свенельду.
- Могу я спросить тебя, отец?
- Теперь - да.
- Как я должен покарать князя Игоря, чтобы душа его не смеялась над нами, греясь у
костров Вапльгаллы?
Ты должен...
Свенельд посмотрел в очень серьезные, широко распахнутые глаза сына, увидел на дне их
проблески неисчезнувшего из души небывалого молодого счастья и вздохнул. Мстиша был
сейчас не готов к тому, о чем отец должен был ему поведать. Не готов, душа его не могла
принять отцовского сурового приказа, и воевода отвел свой взгляд. Что он мог ему
сказать? Что его старший сын, гордость, надежда и опора семьи, должен разорвать князя
Игоря, привязав его живым к вершинам двух склоненных берез?.. И погасить может быть
надолго, а может быть и навсегда сияние буйного молодого счастья в его глазах?..
Свенельд вдруг понял, что он напрасно затеял этот разговор. Что он не должен, не имеет
права сейчас, в этот предсвадебный полумедовый месяц, что выпал сыну, как подарок
богов, рассказывать ему кровавые подробности казни, к которой род их приговорил сына
Рюрика по примеру гибели его отца. Самого грозного варяга Рюрика, которому не
суждено было насладиться кострами Вальхаллы.
И сказал, помолчав:
- В свое время тебе скажет об этом Горазд. И ты сделаешь так, как скажет Горазд.
- Я готов, отец.
- Или Ярыш, - подумав, добавил Свенельд.
- Или Ярыш, - послушно повторил сын.
- Ступай.
Мстиша встал, низко поклонился отцу, пошел к выходу.
- Живым!.. - вдруг резко выкрикнул воевода. - Князь Игорь знает, какую смерть
принял его отец, а потому должен успеть восчувствовать ее живым. Живым, Мстиша!..
4.
Княгиня Ольга жила таинственной, невероятно, сказочно счастливой жизнью, даже во сне
ощущая в себе растущую и крепнувшую с каждым мгновением жизнь другого существа.
Она думала только о нем каждый час и каждую минуту, ни разу не вспомнив о законном
муже князе Игоре. Ей было совершенно все равно, где он, что с ним, жив ли... Сейчас муж
был ей более, чем безразличен. Мало того, он вызывал отвращение, и она инстинктивно
гнала все мысли о нем, чтобы не огорчать растущее в ней существо. Это было чудо, и в
этом чуде лишь изредка, искоркой мелькал Свенельд, потому что сейчас, в сладкие
мгновения утробной жизни ее будущий ребенок в нем не нуждался.
Он нуждался только в ней. В своей матери, и именно это и было самым великим
счастьем, которое когда-либо испытывала княгиня Ольга, дочь конунга русов и первого
князя Киевской Руси Олега, прозванного современниками Вещим.
Поначалу, когда ребенок скорее чувствовался, нежели ощущался ею, княгиня часто и
всегда с благодарностью вспоминала испуганного священника, пояснившего ей, как
понимает Его Учение чудо непорочного зачатия. А как-то, выбрав подходящий повод для
челяди, и навестила ту бедную христианскую обитель. Скакали молодые всадники в
белых, расшитых золотом рубахах, и она молодо скакала с ними, понимая, что скачет едва
ли не в последний раз. И так же пугались немногочисленные прихожане, так же
маленький служка звал священника, и точно так же, перебарывая страх, появился
священник, изо всех сил скрывавший охватившую его тревогу. Не за себя. За обитель. И
великая княгиня богато и достойно наградила тогда и его, и его обитель.
И осталась совершенно безразличной, когда ей доложили, что пропала старая кормилица.
Да, умом Ольга понимала, что исчезновение наиболее близкого ей человека совсем не
случайно, но то - умом, а он сейчас, в этот период ее жизни, существовал как бы
отдельно от ее собственного существа, переполненного чувствами и ежесекундными
ощущениями. И даже известие, что ее супруг возвратился из похода с победой, ровно
ничего не изменило ни в ее настроении, ни в ее уютной женской жизни. Она
принадлежала не себе, и никого, решительно никого и ничего не допускала в свой, такой
уютный, теплый, женский, закрытый для всех внутренний мир. Но ночами, в чуткой
материнской дреме, когда отступали все опасности, княгиню навещали иные мысли.
Жаркие и благодарные. К ней являлся ее Бог, сотворивший это чудо. Являлся всегда в
кольчуге, с тяжелым мечом у пояса, и она понимала, что он - единственный спаситель и
ее, и ее ребенка. И звала - беззвучно, во сне:
- Свенельд...
Но проходило забытье, и возвращалось материнское чувство. И исчезал тот, кто сделал ее
матерью и женщиной, и она спокойно и ясно понимала, что у ее ребенка есть только один
воин. Только один.
Она сама.
И даже когда ей испуганным шепотом доложили, что Игорь с дружиной приближаются к
Киеву, она сама удивилась своей готовности к свиданию с ним.
1.
Но Рюрикович в очередной раз оказался человеком вяло текучих и, значит,
непредсказуемых поступков. В то время как его единственный преданный и верный
советник Кисан хотел, чтобы великий князь навестил свою супругу, Игорь, неожиданно
оставив дружину, поднял в седла верных отроков и во главе их помчался...
Куда? Зачем?.. Кисан не мог этого понять. И подозревал, что великий князь тоже этого не
понимает.
Игорем трудно было управлять не потому, что Рюрикович был награжден волей и
собственным видением мира, а потому, что не имел ни того, ни другого. Ни воли, ни
стремления к чему-либо, ни личного понимания мира и обстоятельств. К несчастью для
себя, он это понимал, а потому безумно боялся поступать так, как ему советовали.
Советы нужны сильным вождям. Слабые вожди видят в них подвох. Посягательство на
личное право выбора.
Кисан ясно представлял себе это. Но другой опоры для своих собственных планов у него
не было. Опоры не было, а планы строились сами по себе. Кроме того, он любил Игоря,
как недалекий художник любит собствен
...Закладка в соц.сетях
