Жанр: История
Провокатор(Роман Малиновский: судьба и время)
...од, чтобы обострить отношения внутри фракции"'.
Возможно, доля истины здесь есть и немалая. Но бесспорно и то,
что "раскольническую" роль Малиновского меньшевики преувеличивали.
Претензии большевиков, усиленно подогреваемые Лениным,
сводились к требованию равноправия, так как шестеро депутатов
представляют большую часть рабочих, принимавших участие в
выборах. Меньшевики возражали: нельзя исходить из недемократической
избирательной системы, каждый член думской фракции
защищает интересы рабочего класса. Большевики заявляли, что
их постоянно ущемляют: в течение первой сессии они получили
возможность выступить 39 раз, а меньшевики - 95; большевики
были представлены в 9 думских комиссиях, меньшевики в 20; из
комиссий, где было по одному социал-демократу, большевики
входили в 6, а меньшевики в 16. Только двое большевиков участвовало
в двух комиссиях одновременно, тогда как Чхенкели - в
шести, Скобелев - в пяти, Маньков - в четырех, Чхеидзе - в
трех'". Но для такой работы были более подготовлены депутатыинтеллигенты,
а они имелись только среди меньшевиков. К тому
же большевик Самойлов часто отсутствовал по болезни.
Раскол между большевиками и меньшевиками есть в сущности
течение "противуинтеллигентское", оно отражает скептическое отношение
народа к интеллигенции, говорил член кадетского ЦК
А.М.Колюбакин, подметивший тенденцию, проходящую через
всю историю большевизма'^. А меньшевикам превращение малочисленной
думской фракции в две микроскопические представлялось
тактикой "левее здравого смысла".
Так или иначе, но намеченный ленинским сценарием разрыв
произошел. Исчез последний заметный остров социал-демократического
единства. Реакция на это была неоднозначной, многие рабочие
не знали, как отнестись к очередному расколу. Шестерка
все же получила поддержку большинства партийных организаций
и более, чем двух третей (69%) всех, кто подписал резолюции,в
которых выражалось отношение к отделению большевиков (в Петербурге
- 74%)^. Иначе обстояло дело в эмигрантских колониях.
С желанием Ленина воздействовать в большевистском духе на
заграничные организации была связана поездка Малиновского во
время рождественских думских каникул в Западную Европу. Эта
поездка позволила бы политическим эмигрантам судить о лидере
большевистской фракции уже не понаслышке.
6(19) января 1914 г. он приехал вместе с Лениным в Париж -
центр русской политической эмиграции и на следующий день выступил
перед большой аудиторией - 400-600 человек - с докладом
о работе думской фракции. Доклад продолжался два часа и
произвел сильное впечатление. Эсер А.Воронов писал, что "давно
не слышал такой содержательной, дышащей жизнью и верой речи".
Малиновского он воспринял как живую иллюстрацию к публиковавшимся
тогда в русских журналах очеркам публициста
Л.М.Клейнборта о "рабочей интеллигенции"'^. Докладчик рассказывал
с множеством подробностей, как проходили выборы в IV Государственную
думу, описал первое свое выступление в Думе ("и у
меня тряслись поджилки", - признался он), особо остановился на
тесных отношениях рабочих депутатов со своими избирателями, избегая,
однако, прямых упоминаний о партии, революции и т.п. -
такое условие поставил перед ним Ленин, опасавшийся, что чрезмерная
откровенность повредит Малиновскому, когда он вернется в
Россию, так как на собрании не могли не присутствовать агенты охранки.
Доклад, по мнению Ленина, был очень удачный^. "Правда"
сообщила, что Малиновского слушали "с затаенным дыханием",
он кончил доклад под бурные аплодисменты.
В этой информации не все точно: в действительности многие
из собравшихся были настроены против ленинцев; Малиновского,
несмотря на все его красноречие, прерывали. Выступившие в прениях
А.В.Луначарский, Г.А.Алексинский, Павлович (М.Л.Вельтман)
обвинили его в расколе фракции и в стремлении делить рабочих
"на овец и козлищ"; для раскола, утверждал Алексинский,
не было никаких серьезных оснований, что вполне доказано только
что произнесенной речью Малиновского. Слушая их выступления
из-за кулис, Малиновский плакал навзрыд, но в заключительном
слове, вытирая глаза, подтвердил большевистскую позицию,
заявив, что депутаты-большевики выполняли свой долг перед
рабочим классом, и большинство "сознательных рабочих" эту
позицию одобрило'^.
Выступил Малиновский и на собрании Парижской большевистской
группы, а затем - также в присутствии Ленина - на IV
съезде Социал-демократии Латышского края в Брюсселе по 2-му
пункту повестки дня "Русские дела и думская фракция""*.
И еще одно далеко не ординарное поручение Ленина "выполнил"
Малиновский в Париже: посетил знаменитого разоблачителя
провокаторов В.Л.Бурцева. Само это поручение явилось знаком
исключительного доверия, так как незадолго до поездки в Париж
Ленин получил из Вены от Бухарина тревожное письмо с длинным
перечнем слухов, касавшихся Малиновского. Речь шла о старых
подозрениях 1910-1911 гг., но серьезность положения заключалась,
по мнению Бухарина, "в страшной распространенности
слухов" - о чем он впервые узнал из беседы с Шером 12 декабря
1913 г.-в то время как сам Малиновский, несомненно, зная,
что его подозревают, не потребовал хотя бы негласного расследования'^.
Усилившиеся сомнения Бухарина не заставили Ленина
изменить свои планы. Не произвела на него впечатления и информация
газеты "Речь" о странном разгроме квартиры Малиновского,
что Шер в том же разговоре с Бухариным квалифицировал
как "товарищеский обыск" (в чем он ошибся: это была московская
квартира, нанятая на имя Малиновского для редакции "Нашего
пути" и московского отделения "Правды"; Малиновский
там не жил и своих личных вещей и бумаг не держал)^.
Парижская встреча Малиновского с Бурцевым явилась продолжением
прежних контактов с ним большевиков. Еще в 1909 г.
приехавшие в Париж из Петербурга И.П.Гольденберг и А.П.Голубков
советовались с Бурцевым по поводу подозрений против
секретаря Петербургского комитета РСДРП Ю.О.Серовой"'. Сразу
после Пражской конференции ленинский ЦК постановил создать
комиссию из трех лиц для расследования дел о провокации
в рядах РСДРП. С этой целью также было решено прибегнуть к
помощи Бурцева'^. В первую очередь имелось в виду разобраться
в подозрениях насчет старого члена парижской группы большевиков
Якова Житомирского, - они появились в 1910 г., назвал его
как возможного провокатора приехавший за границу бывший чиновник
департамента полиции Л.П.Меньшиков. По-видимому,
предполагалось снова поднять вопрос и о приятеле Житомирского,
бывшем члене ЦК РСДРП и Большевистского центра Викторе
125
Таратуте, заподозренном еще в 1908 г., но в 1910 г. оправданном
межфракционным судом.
18 апреля 1912 г. Ленин направил Бурцеву письмо, удостоверявшее,
что по соглашению с ним ЦК сформировал комиссию в
составе Бурцева, Николая Васильевича (Н.И.Сапожкова-Кузнецова)
и Юрия (А.А.Бекзадяна)^. Все они жили, как и Бурцев,
на положении эмигрантов в Париже. Но когда Бурцев обратился
от имени этой комиссии к действовавшей там же аналогичной комиссии,
состоявшей из меньшевиков, впередовцев и примиренцев,
с просьбой выдать ему материалы и документы по делу "о центральной
провокации в РСДРП", меньшевики ответили отказом.
Отказ мотивировался тем, что название Центрального Комитета
присвоено "ленинской группой", которая не пользуется доверием
"огромного большинства партии". Уполномоченным-большевикам
предлагалось войти в состав существующей уже комиссии с тем,
чтобы она стала общепартийной, на что большевики не пошли^.
Нежелание действовать совместно с меньшевиками даже в борьбе
с провокацией вписывалось в логику реализации решений Пражской
конференции. В литературе можно встретить утверждения,
будто тем самым облегчалось пресечение действий полицейской
агентуры^. Факты этого не подтверждают. С другой стороны, обращение
к Бурцеву говорит о том, что ленинский ЦК не намеревался
пренебрегать опытом, которым располагали по крайней мере
силы, считавшиеся нейтральными. Опыт и информированность
Бурцева в этой области были уникальными, с 1906 г. по 1914 г. он
сумел разоблачить несколько десятков провокаторов, а разоблачение
Азефа снискало ему непререкаемый авторитет^. Но Бурцев,
видимо, не понял причин взаимной нетерпимости большевиков и
меньшевиков, и реальное сотрудничество тогда не получилось.
Теперь, в начале 1914 г., была предпринята вторая попытка. Перед
этим Бурцев присутствовал на том собрании, где "знаменосец
чистого большевизма" выступал с докладом. О неожиданном визите
Малиновского Бурцев впоследствии дважды давал показания
Чрезвычайной следственной комиссии (1 апреля и 1 июня 1917 г.) -
многословные и несколько путанные. Сходится лишь то, что Малиновский
явился с письмом от Ленина, в котором Ленин рекомендовал
его как члена ЦК, и что главным предметом разговора были подозрения,
касавшиеся опять-таки Житомирского.
В первый раз Бурцев показал, что, начав "интимную" беседу
издалека, в ходе ее он по собственной инициативе назвал имя
Житомирского, и Малиновский "этим заинтересовался". Из показаний,
данных второй раз, явствует, что в письме Ленина было
прямо сказано.что Малиновский интересуется делом Житомирского.
В первый раз Бурцев говорил о комиссии из двух эсдеков во
главе с ним - Бурцевым, безотносительно к визиту Малиновского,
из чего можно понять, что имелась в виду комиссия 1912 г.
Однако в июне 1917 г. Бурцев утверждал, что о постановлении
ленинского ЦК назначить Бурцева председателем комиссии по
расследованию деятельности Житомирского говорилось в том
письме Ленина, с которым приехал Малиновский, и, следовательно,
речь шла о новой комиссии.
Впрочем, Малиновского интересовали, помимо Житомирского,
вообще сведения о провокаторах, и состояние его во время разговора
было "тревожное". Когда Бурцев выразил сожаление по поводу
того, что члены Государственной думы не борются с провокацией,
Малиновский, спохватившись, "возразил, что это такая
гадость, что не хочется даже к ней прикасаться". Правда, он мог
бы при желании записать в свой актив речь 30 октября 1913 г. в
защиту спешности запроса о провокации, приведшей к аресту социал-демократических
депутатов II Государственной думы, - эта
речь еще выше подняла его авторитет среди рабочих.
Бурцев указал Малиновскому на двух чиновников департамента
полиции, с которыми можно установить связь на предмет получения
доказательств провокаторства Житомирского. Договорились,
что через месяц Малиновский сообщит о результатах, и тогда
Бурцев будет давать новые сведения. Малиновский ничего в
назначенный срок не сообщил и только в марте послал письмо, в
котором объяснил, что ему было некогда съездить для наведения
нужных справок^. Как отчитался он перед ЦК, неизвестно. По
другим данным, полученным Б. И. Николаевским уже в 30-е гг. отБурцева,
он назвал Малиновскому чиновника московской охранки
Сыркина, и в результате Сыркин был уволен и сослан в Сибирь'^.
Наконец, есть еще показания Малиновского на суде в
1918 г.; Бурцев будто бы предложил ему повидаться с каким-то
провокатором (который "выдавал так же, как я, других" и "сделал
больше"), но его удержало "чувство отвращения"^. Это
очень похоже на Малиновского - и на суде ему во что бы то ни
стало хотелось морально отделить себя от прочих провокаторов,
- но потому это свидетельство и сомнительно, тем более, что фамилию
провокатора Малиновский не назвал.
Чем выше поднималась волна рабочего движения, тем чаще арестовывались
большевики, и оставшиеся на свободе снова и снова
строили догадки, кто из них может быть тайным агентом охранки.
18 февраля полиция арестовала членов редакции правдистского
журнала "Работница", собравшихся накануне выхода 1-го номера у
секретаря редакции П.Ф.Куделли. Среди арестованных была и
Розмирович. Одновременно в комнате Розмирович провели обыск
под руководством переведенного в Петербург бывшего опекуна Малиновского
ротмистра Иванова. Конечно, ни Малиновского, ни его
жены в этот момент в квартире не оказалось, и охранка получила в
свое распоряжение все необходимые ей улики^.
За два дня до этого Розмирович направила в Краков очередное
письмо. Она писала, что в Петербурге идут усиленные толки о
провокации, о ней говорят все освобожденные из тюрем, а К., то
есть М.И.Калинин, категорически отказался войти в Русскую
коллегию ЦК, мотивируя это "наличностью провокации на верхах":
его товарищу И.Г.Правдину, арестованному в декабре, сообщили
на допросе "об одной такой вещи, о которой знали здесь
только два лица: Костя и Марк [Г.И.Петровский], следовательно,
делает он [Калинин] заключение, провокатор за границей". Правдину,
поясняла Розмирович, было сказано в охранке, что во время
осеннего (Поронинского) совещания его кооптировали в ЦК, о
чем не знала и она сама^. Таким образом, никого из депутатов, в
том числе и Малиновского, Калинин не подозревал.
Дополнительные сведения об этом эпизоде содержатся в неопубликованных
(что не случайно) воспоминаниях М.И.Калинина
(1924 г.). История с Правдиным обсуждалась на узком собрании,
в котором участвовали Калинин, Малиновский, Петровский,
Правдин и Медведев; эта история "проливала некоторый свет,что
среди нас, где-то очень близко есть провокатор. Петровский говорил:
или я или Малиновский провокатор - больше некому"'^. О
своем собственном тогдашнем подозрении ("провокатор за границей")
Калинин здесь умолчал, так как в таком случае речь могла
идти только о Ленине или Зиновьеве. Но в 1914 г. он склонен
был подозревать скорее их, чем Малиновского. В июле, в Поронине,
повторно рассказывая об этом членам Заграничного бюро
ЦК, Розмирович передавала слова будущего всероссийского старосты
еще определеннее, чем в письме: "Я, - говорит Калинин, -
допускаю, что один из заграничных членов ЦК, может быть, Ленин
- провокатор", а "к Малиновскому у него было полное доверие"^.
Фразу Петровского Калинин в 1924 г. явно сочинил: ни
в одном документе 1914 г. ее нет.
В том же письме Розмирович говорилось, что "Русская коллегия
решила вести следствие по этому делу, допросить ряд лиц". Сама
она подозрений в отношении кого-либо не высказывала, но сообщала,
что Малиновский в связи с толками о провокации снова поставил
вопрос о Черномазове, ссылаясь и на заявление правдиста
М.С.Ольминского: "Черномазов либо провокатор, либо дурак".
Во время партийного следствия в Поронине Розмирович говорила,
что никто, кроме Конкордии Самойловой, знавшей Черномазова
еще до "Правды", его не защищал, однако настойчивость
Малиновского показалась ей подозрительной, и с этого момента
отношения с ним у нее начали ухудшаться. Тем не менее она тоже
торопила выяснение дела Черномазова; кроме Розмирович, заниматься
этим было поручено Петровскому и Малиновскому. Перед
отъездом 27 апреля 1914 г. в Киев, куда ее административно выслали
из Петербурга, она встретилась с Малиновским, и отношение
к нему опять стало "вполне хорошим"^.
Неизвестно, воплотилось ли после ареста Розмирович намерение
Русского бюро начать следствие в какие-то конкретные действия
или же депутаты ограничились тем, что постарались "удесятерить"
конспирацию в своей нелегальной работе, как того неоднократно
требовал от них ЦК РСДРП^. Сам Малиновский делал
вид, что соблюдает эти требования неукоснительно. Студент Николай
Мальцев, работавший в московской социал-демократической
студенческой организации, вспоминал в советское время, как
Малиновский при передаче ему литературы и директив центра обставлял
свидания "невероятной комедией конспирации"^ (разумеется,
тогда они не казались ему комедией; познакомившись с
Малиновским, Мальцев писал.что "конечно, в восторге от
него"^). После ареста Розмирович Малиновский сумел снова отвлечь
от себя внимание. По-видимому, именно он возбудил подозрения
в отношении заменившего ее в должности секретаря фракции
Э.И.Квиринга, ввиду чего ЦК предложил депутатам обсуждать
в присутствии нового секретаря только думские дела.
Решениями ЦК, принятыми 2(15)-4(17) апреля 1914 г., предусматривалось
начало или продолжение расследования подозрений
и слухов, касавшихся Н.В.Заемы, Г.М.Шкапина и Б.Г.Данского.
Во всех трех случаях Малиновский назывался или подразумевался
в качестве участника расследования. Больше того, подчеркивалось,
что из членов фракции только Петровский и Малиновский
как члены ЦК должны ведать партийными делами "исключительной
серьезности" (вроде организации побегов, денежных
5РозентальИ.С. 129
дел и т.п.). Им поручалось вести переговоры с капиталистами Коноваловым,
Морозовым и Рябушинским: срочно нужны были
деньги для подготовки и проведения намеченного на август 1914 г.
партийного съезда^. Такие поручения Малиновский и Петровский
выполняли и раньше, обращаясь в разное время к М.Ф.Андреевой,
к золотопромышленнику Конюхову, к П.Н.Мостовенко и
другим состоятельным лицам^.
Итак, все, что нам известно о партийной работе Малиновского
в конце 1913 - начале 1914 гг., об отношении к нему в этот период,
убеждает в том, что доверие к нему со стороны партийного руководства,
членов фракции и их советников оставалось высоким.
В обстановке роста рабочего движения и влияния сторонников
Ленина сомнительные моменты воспринимались как частные промахи
или недоразумения. Вклад председателя думской фракции в
общее дело правдистов представлялся весомым.
Но столь же бесспорно, что устойчивость его положения в партии
была результатом весьма изощренной тактики. Можно здесь
выделить несколько приемов. Прежде всего это искусное вживание
в новую для Малиновского роль конспиратора, бдительно оберегающего
партийные тайны, борца с полицейской агентурой. Второй
- личина самого левого из депутатов, самого убежденного и последовательного
сторонника Ленина. Это позволяло, помимо всего
прочего, вызывать недоверие к тем или иным неугодным Малиновскому
лицам (например, к А.К.Гастеву, старому знакомому еще по
питерскому союзу металлистов, формально в партии не состоявшему,
но примыкавшему в 1913-1914 гг. к правдистам; Малиновский
настоял, чтобы его удалили из "Правды")^. Пригодился и опыт
интригантства времен его работы в союзе металлистов.
Своеобразным средством маскировки была и видимая откровенность
в рассказах о себе. Малиновский охотно и подробно рассказывал
о том, что случалось с ним давно и недавно: о том, как его вынудили
пойти "добровольцем" на русско-японскую войну, как жена
его чуть не покончила с собой, узнав, что он атеист, об увольнении с
фабрики во время выборов, о рабочих собраниях во время депутатских
объездов Московской губернии и т.д.'^. Все рассказываемое
казалось вполне правдоподобным, действительно пережитым. Но
фантазировать и просто лгать он тоже умел мастерски.
До известной степени таким же средством маскировки была и
вспыльчивость, ибо она позволяла скрывать как будто бы противоположные
его черты - хитрость, расчетливость, продуманность
поведения.
И все же было бы неверно видеть в его поведении только хамелеонство.
Когда Малиновский был разоблачен, Ленин и Зиновьев решили,
что за его спиной стояла целая "комиссия умных людей", направлявшая
каждый его политический шаг, - собственными силами
ему не удалось бы так тонко вести свою линию. Это не так, мы
уже видели, что действия Малиновского направлял один Белецкий,
причем довольно осторожно. Сам же Малиновский употребил все
свои незаурядные способности, чтобы утвердить среди окружающих
репутацию рабочего-самородка, и в этом смысле он был и актером
и режиссером спектакля, который играл. Вопрос лишь в том,
был ли это в буквальном смысле слова от начала до конца "спектакль".
Если даже продолжить такое сравнение, то, несомненно, он
чувствовал себя в своей роли естественно, и мы не ошибемся, если
скажем, что она была частью его натуры: доверие к нему М.И.Калинина
и других видных рабочих-большевиков в чем-то даже более
показательно, чем доверие Ленина.
Тяготила ли его в таком случае необходимость вести двойную
игру? По всей видимости, да. Сам Малиновский много говорил во
время следствия и суда в 1918 г., что у него не было сил переносить
внутреннюю борьбу и страх перед возможным разоблачением;
когда кто-то из депутатов произносил длинную речь, он уходил
в другую комнату и там плакал или кусал руки до крови, а
однажды в отчаянии разбил себе голову о стену (и потом говорил,
что его якобы ударила лошадь)^.
Можно посчитать подтверждением этих слов показания Белецкого:
затруднительное положение, в которое попадал Малиновский,
когда ему приходилось выступать с кафедры Государственной
думы, приводило к тому, что он "иногда долго болел для
того, чтобы не выступать" (но "заболеть" советовал ему не кто
иной, как Белецкий)^. Виссарионов шел еще дальше: двойственность
доводила Малиновского до болезненного состояния, когда
же он выступал в Думе, "в нем опять просыпался тот партийный
деятель, каким он был вначале и который в нем все время продолжал
жить. Он увлекался и как человек темпераментный возвращался
на тот путь, с которого сошел в силу обстоятельств"; в
глубине души он сохранил верность партии^.
Но какими бы не были терзания Малиновского, они не заставили
его отказаться от выбора, сделанного в 1910 г. На судебном
процессе 1918 г. он показал, что не раз просил освободить его от
полицейской службы. Вскоре после того, как его завербовали в
Москве, он просил об этом будто бы Заварзина (уволить "по не5*
годности"), затем Белецкого, угрожая самоубийством, что шефа
будто бы крайне напугало. Он уверял, что у него возникала
мысль не возвращаться в Россию с Пражской конференции, что
позже он говорил многим большевикам - Крестинскому, Козловскому,
Каменеву - о своем желании уйти из Думы, хотел даже
сознаться в провокаторстве и как раз поэтому - для храбрости -
напился во время Поронинского совещания'^. Проверить большую
часть этих утверждений невозможно. Фактом остается, что
он так и не сознался, продолжая носить обе личины.
Для окружающих он был "верным ленинцем". Но, вероятнее
всего, ситуацию в стране он видел не совсем так, как Ленин. Напомним,
что он сам выразил желание в 1912 г., после избрания
депутатом состоять при департаменте полиции, а не при петербургской
охранке. В чем был для него смысл такого предпочтения,
что давало ему тайное общение с Белецким и Виссарионовым?
Объяснение может быть только одно: не меньше, чем звание депутата
Государственной думы, его прельщала - по крайней мере, в
тот момент - возможность приблизиться к средоточию реальной
власти. Именно принадлежность к святая святых этой власти -
пусть всего лишь в роли высокооплачиваемого осведомителя -
рождала в нем чувство превосходства над рабочими депутатами,
над товарищами по партии, над Лениным. И не потому, что он
считал существующий строй справедливым или проникся монархическими
идеями. Нет никаких данных, которые бы указывали,
что его привлекала внешняя мишура монархии. Главным было обладание
секретами, недоступными никому из революционеров. На
этом, в свою очередь, держалось иллюзорное представление о всеведении,
а значит и о незыблемости власти, о тщетности стараний
ее сокрушить, представление, которое искусно поддерживал в сознании
Малиновского вслед за Заварзнным и Ивановым Белецкий.
Ленинской непоколебимой уверенности в том, что Россия
идет к новой революции, у него не было, как и у многих современников,
в поле зрения которых находились другие факты, нежели
у революционеров-эмигрантов.
Много позже последние меньшевики вспоминали, как манила
их, молодых тогда еще людей, многообразная культурная жизнь
предвоенных лет, открывшиеся перспективы получить серьезное
образование, выйти на стезю профессиональной карьеры^. Малиновский,
которому шел 37-й год, вероятно, видел свои личные
перспективы несколько иначе, но тоже в рамках более или менее
стабильного общественного порядка. Вполне возможно, что комплекс
приобщенности к тайнам государства, поднимавший его в
собственных глазах, внушал ему и какие-то надежды на дальнейшее
возвышение: история политической полиции знала не один
случай превращения видных агентов-провокаторов в чиновников
секретной службы. Нет сомнений - плату от хозяев он принимал
с готовностью, и ее повышение, как и рассчитывал Белецкий, еще
больше привязывало его к департаменту полиции.
Но расстаться с положением большевистского лидера, одного
из главных представителей Ленина в России, Малиновский тоже
не хотел - не только потому, что не мог этого сделать, так как
именно оно определяло ценность "Икса" в департаменте полиции.
Тайные встречи за ужином с директором департамента полиции
не могли заменить ему открытого лидерства, признаваемого окружающими.
Ему "льстило звание члена Думы", и, кроме того, он
хотел показать родным, на что оказался способен, "до чего... выбился"'^.
Он помнил, что начинал отщепенцем; уйдя из семьи, он
завидовал более благополучному положению брата и сестер, и это
подогревало его честолюбие. Теперь, когда он получал двойное
жалование - как депутат и как секретный сотрудник, в материальном
отношении он не только сравнялся с родными, но и далеко
превзошел их. Еще больше он гордился тем, что возглавляет
одну из думских фракций. Высокомерное отношение Малиновского
к членам фракции достаточно ясно показывает, насколько важно
было ему сохранить возможность повелевать и в этой сфере -
от имени, разумеется, Ленина, что нейтрализовало их недовольство.
И, конечно, он упивался силой воздействия своих речей в
Думе и вне ее на рабочих. Публичность он ценил определенно
выше, чем иные профессионалы-большевики, рассматривая, подобно
многим рабочим-активистам, необходимость конспирировать
как некий вынужденный довесок к легальной деятельности,
неизбежный в условиях третьеиюньского режима и для формально
непартийных организаций типа профсоюзов.
Все это позволяет думать, что едва ли он намерен был добровольно
покончить с бесспорно все более угнетавшей его двойственностью.
Разрубить этот узел он предоставлял другим. И меньше
всего он задумывался при этом о последствиях - не для себя, а для
рабочего движения, от имени которого он пр
...Закладка в соц.сетях
