Жанр: История
Провокатор(Роман Малиновский: судьба и время)
...ократов.
Обосновывая после конференции необходимость раскола, Ленин
заявил, что фактически уже существуют две партии. Этот тезис
вызвал бурю негодования, причем не только среди так называемых
ликвидаторов. Противники конференции сравнивали политику
Ленина с цезаризмом (Д.З.Мануильский), называли его
новым злейшим врагом партии (Х.Рапопорт), обвиняли в экспроприации
имени партии (М.Либер) и т.д. Как сообщал из Парижа
агент охранки Бряндинский, Ленин, слушая их выступления,
хохотал^ Критика, которую он, конечно, предвидел, казалась
ему несопоставимой с выгодами от конференции. Ведь конференция
потребовала от членов партии разъяснять, что без нового
подъема революционного движения невозможно никакое улучшение
положения рабочих, и, следовательно, всякий, кто хочет
такого улучшения, должен бороться за новую революцию.
Меньше, чем через три месяца после того, как делегаты Пражской
конференции покинули Народный дом чешских социал-демократов,
этот прогноз как будто бы нашел подтверждение в стачках
протеста против расстрела рабочих на Ленских золотых приисках.
Расстрел, как считал Ленин, обнаружил неисправимость
царского режима. Если в 1911 г. в политических стачках участвовало
8 тысяч рабочих, то только в апреле 1912 г. - не менее 300
тысяч.
Но и руководители департамента полиции имели основание полагать,
что продвинулись вперед в борьбе с революционной опасностью,
так как сумели провести на ленинскую конференцию
двух своих агентов. Один из них - сверх всяких ожиданий -
стал членом избранного на конференции ЦК РСДРП. Это и был
Малиновский.
Ставку делали, впрочем, сразу на нескольких, и в том, что одним
из делегатов оказался Малиновский, едва ли не главную роль
сыграл "Его Величество случай". Московский комитет РСДРП
давно не существовал, как и общегородская организация, рабочие
кружки были деморализованы отсутствием литературы, средств и
интеллигенции. Восстановить комитет поручили бежавшему из
Нарымского края "ярому ленинцу" Голощекину (Филиппу). 2 декабря
1911 г. он прибыл в Москву. Связаться с кружками ему не
удалось. Ничего не оставалось, как обратиться к легальным организациям;
их активисты, до сих пор бездействовавшие, охотно согласились
сформировать "руководящий коллектив". Так появился
новый "Московский комитет", в который вошли 5 человек, в том
числе Голощекин и его помощница В.Н.Лобова, тут же избранные
делегатами конференции.
Но Лобова из-за болезни мужа поехать не смогла, и оба мандата
вручила Голощекину с правом передать один из них кому-либо
из авторитетных большевиков, проживавших за границей. 21 декабря
Голощекин выехал из Москвы и, миновав границу, направился
в Париж. Его сопровождал присоединившийся к нему в
Двинске Бряндинский. Однако Бряндинскому - агенту московской
охранки с 1909 г. - не доверял отвечавший за доставку делегатов
Пятницкий; заподозрила его и Крупская. Место проведения
конференции от него скрыли^, и второй московский мандат
Голощекин передал в Париже Зиновьеву. С приездом в Прагу они
задержались, так как, опасаясь слежки, решили добираться до
Праги кружным путем - через Тулон, покупая билеты каждый
раз лишь до промежуточных станций^
Между тем Ленин, предположив, что делегат от Москвы провалился,
но не считая возможным начинать конференцию без
представителя московской организации, поручил Пятницкому
обеспечить избрание нового делегата. С этой целью в Москву был
послан большевик-эмигрант Лазарь Зеликсон; приехав 2 января
1912 г., он сумел связаться с Лобовой и организовать получение
мандата от нескольких профсоюзов, а затем и от МК для Малиновского.
Кандидатуру его предложила Лобова^
Год спустя, когда Малиновский был уже депутатом IV Государственной
думы, а Лобова - секретарем группы депутатовбольшевиков,
она писала в ссылку московскому знакомому
С.Филлеру: "А ведь мы с Вами до некоторой части причастны к
его избранию. Помните? Недурно ведь вышло"*. Для Малиновского
в тот момент предложение отправляться на ленинскую конференцию
было полной неожиданностью, сначала он отказывался
(или делал вид, что отказывается), говорил, что мало знает подполье,
не бывал на партийных собраниях (это соответствовало
действительности) и не сможет ничего сказать делегатам конференции
о положении московской нелегальной организации. Долгое
время он даже думал, что Лобова выдвинула его кандидатуру
потому, что сама была агентом охранки, так как дать согласие
участвовать в конференции потребовал от него и Заварзин.
Поставив охранку в известность о своем избрании и получив
надлежащие инструкции, он выехал из Москвы - якобы для того,
чтобы навестить больного брата в Польше (о чем Поляков донес 13
января 1912 г.). Отпуск с работы устроил ему Г.М.Кржижановский.
С дороги он послал две телеграммы: одну в Москву, Лобовой
("еду благополучно"), другую в Лейпциг, куда была назначена ему
явка, с просьбой не открывать конференцию до его приезда^. Но
конференция начала работу еще 5 (18) января, как только явились,
наконец, два делегата с московскими мандатами - Голощекин и
Зиновьев. По свидетельству А.С.Романова - еще одного агента охранки,
проникшего на конференцию (и тоже с опозданием), Малиновский
прибыл, когда она шла к концу'"; это подтверждается отсутствием
записей его выступлений в сохранившейся части протоколов
конференции, недостает как раз протоколов последних заседаний,
проходивших 13(26)-17(30) января, когда он выступал.
Малиновский должен был, во-первых, сообщить охранке, где
проходит конференция (что он, по его словам, не сделал, а может
быть, просто не успел) и, во-вторых, обратить на себя внимание,
произвести впечатление на Ленина и окружавших его лиц и войти к
ним в доверие". Делегат конференции А.К.Воронский вспоминал,
как Малиновский "часто вертелся около Ленина, Зиновьева и Каменева,
на заседаниях усердно им поддакивал, доводил до крайности
их положения"". Это несколько шаржированное описание соответствует
той задаче, какую стремился решить Малиновский, но не
вносит еще полной ясности в вопрос о причинах столь быстрого и
явного успеха: Малиновского избрали членом ЦК партии, несмотря
на то, что основные решения конференции были приняты в его отсутствие.
Судить о содержании его речей в последние дни конференции
и о том, как они воспринимались, мы можем только по воспоминаниям
делегатов, а они во многом расходятся.
Воронский, впервые увидевший тогда Малиновского ("Константина"),
оставил выразительный его портрет: "По внешнему
своему виду он производил отрицательное впечатление. Он был
высокого роста, крепок, почти щегольски одет. Глубокие и многочисленные
оспины придавали его лицу свирепое выражение, оно
казалось обожженным. Рыжие волосы жестко и густо покрывали
голову, желтые глаза быстро скользили и перебегали с одного
предмета на другой. Он казался излишне суетливым и шумным.
От разговора с ним я сразу уставал"^. Напротив, Зиновьев, помнивший
Малиновского по Петербургу, находил, что "своей
внешностью, своими манерами и пр. он ничем не выделялся (в
дурную сторону) от других передовых интеллигентных рабочих,
кроме разве мелочей". И на конференции он держался, по мнению
Зиновьева, "очень умно и тактично"".
По-разному характеризуется в воспоминаниях отношение к
Малиновскому руководителей партии и делегатов, приехавших из
России, а также ход выборов в ЦК РСДРП.
По словам Воронского, "русские делегаты встретили его (Малиновского)
настороженно и холодно", хотя "сдержанное к нему
отношение казалось совсем им незаслуженным", и "ему доверяли
заграничные товарищи". Ленин, пишет Воронский, настаивал на
введении Малиновского в ЦК РСДРП, в то время как русские делегаты
его отводили; большинство было первоначально против
Малиновского. Поэтому две кандидатуры - Малиновского и еще
одного делегата - не собрали необходимого количества голосов,
и понадобилось провести повторное голосование. Лишь после этого
Малиновский прошел в ЦК^.
Прямо противоположна версия Г.К.Орджоникидзе: кандидатуру
Малиновского предлагали как раз русские делегаты, так как
"он выступал великолепно", но Ленин возражал; в ответ на замечание
Орджоникидзе - "Вы же говорили, что нужны рабочие,
это же рабочий" - Ленин ответил: "Рабочих нужно вводить в
ЦК, но нужно вводить таких рабочих, которых знаешь"". О том,
что Малиновского выбрали в ЦК "наперекор" Ленину, не раз писал
со слов Орджоникидзе Г.И.Петровский^: в 1916-1917 гг. они
находились вместе в ссылке в Якутске, там Орджоникидзе и рассказал
ему, как проходила Пражская конференция.
На конференции, кроме Ленина, только Орджоникидзе знал
фамилии кандидатов и точные результаты голосования; из соображений
конспирации эти результаты не оглашались, Ленин и Орджоникидзе
сообщали каждому члену ЦК в отдельности - на ухо -
о его избрании. Но и Воронский и Орджоникидзе единодушны в
том, что об избрании Малиновского делегаты узнали. Что же касается
перебаллотировки, о которой пишет Воронский, то из полицейского
отчета видно, что она действительно проводилась, но
между Голощекиным и самим Воронским^, и следовательно, Малиновский
прошел в ЦК при первом же голосовании.
В протоколах конференции имеются вполне подтверждающие
этот вывод данные подсчета голосов: за Малиновского проголосовало
12 делегатов (столько же, сколько за Орджоникидзе, Спандаряна
и Шварцмана; за Ленина и Зиновьева - по 13, за Голощекина
и Воронского - по 5, при повторном голосовании прошел
Голощекин)^. Очевидно, эти документальные данные и следует
считать бесспорным итоговым показателем отношения делегатов
Пражской конференции к Малиновскому.
Описывая выборы в ЦК, Воронский допустил, таким образом,
явную, но скорее всего невольную ошибку. Означает ли это, что
столь же неверно он представил отношение Ленина к Малиновскому,
и мы должны поверить Орджоникидзе? Но версия Орджоникидзе
слишком не вяжется со всем, что известно об отношении
Ленина к Малиновскому в дальнейшем. С другой стороны, ошибка
памяти здесь невероятна, беседу с Лениным Орджоникидзе
описал весьма детально. В таком случае может быть единственное
объяснение: мемуарист сознательно исказил факты ради созидания
посмертного ленинского культа, чем усердно занимались в
20-е годы все наследники Ленина^.
Для Орджоникидзе это было тем более естественно, что с первой
встречи в 1911 г. в Париже этот наивный и непосредственный
тогда парень (по определению Зиновьева) относился к Ленину с
обожанием. После нескольких месяцев общения Ленин доверил
ему подобрать надежных делегатов на Пражскую конференцию, с
чем Орджоникидзе успешно справился. Взаимная их симпатия
была омрачена в конце жизни Ленина известным "грузинским инцидентом",
когда, по словам Ленина, "Серго зарвался", набросившись
с кулаками на одного из "национал-уклонистов", который
в пылу спора обозвал его "сталинским ишаком"". Ленин потребовал
"примерно наказать" Орджоникидзе за "великорусский
шовинизм" и рукоприкладство, заметив, что говорит это с сожалением,
так как принадлежит "к числу его друзей"".
Рисуя в 1925 г. образ непогрешимого вождя, чуть ли не предвидевшего,
благодаря своему "чутью", возможность предательства
Малиновского ("...А если он завтра выкинет какую-нибудь
штуку? Если он выскочит из ЦК и создаст оппозицию, что вы будете
делать?"), Орджоникидзе хотел, по-видимому, искупить таким
дешевым способом свою вину перед покойным Ильичем. Сделать
это было тем легче, что в печати тот же вымысел вкратце
уже изложил в 1922 г. Петровский, правда, без того, чтобы сочинять
сказанные якобы Лениным слова.
Существуют и другие основания отдать предпочтение свидетельству
Воровского. Первую реакцию Ленина на неожиданное
появление Малиновского в пражском народном доме описал Зиновьев.
"Вот это то, чего нам недостает на конференции!" - воскликнул
Ленин". Эти слова, сказанные еще до появления "Константина"
в зале, где проходила конференция, до личного знакомства
с ним, объясняют многое. Для Ленина Малиновский был
не просто еще одним московским делегатом, но прежде всего известным
деятелем рабочего движения, олицетворявшим те тенденции
его развития, о которых говорилось на конференции.
Порвав с меньшевиками, Ленин .частично и косвенно признал
их правоту в вопросе об организации партии: жизнь убеждала в
том, что ставка только на подполье грозит полной изоляцией от
рабочих, обессмысливая усилия, предпринятые Лениным для раскола
РСДРП. Теперь Ленин предлагал ориентироваться на тип
организации германской социал-демократии при Бисмарке: введенные
им "исключительные законы" пришлось отменить, так как
социал-демократы, подвергшиеся преследованиям, даже усилили
свое влияние, опираясь на легальные позиции и на представительство
в рейхстаге. "Мы сделали недостаточно в легальных обществах,
- убеждал Ленин делегатов. - Надо вырвать их из рук
либералов, [вырвать) все легальное движение. Нужно распространять,
расширять легальные общества... Везде нелегальные ячейки
окружать сетью легальных ячеек"^.
Вот эту перспективу, когда партия, оставаясь верной революционным
целям, будет опираться на легальные организации, и
высвечивал, как представлялось Ленину, приход к большевикам
Малиновского. Понятно, что впечатление от его облика и манер
не могло играть в таком случае существенной роли. Ведь ему доверяли
задолго до конференции тысячи рабочих, наблюдавшие
"шаг за шагом жизнь и деятельность своего секретаря"^ (из показаний
Ленина в 1917 г.), - могли ли этим похвастать профессиональные
революционеры-подпольщики, известные узкому кругу
партийцев и мало кому из беспартийных рабочих?
Не приходится удивляться и тому, что Ленин не придал значения
словам Малиновского (сказанным "под большим секретом")
о том, что ему пришлось жить по чужому паспорту в связи с событиями
1905 года - в этом не было ничего необыкновенного,
многие социал-демократы поступали так же; выше уже говорилось,
что в подробности Ленин вникать не стал. Не обратил внимания
на этот "секрет" и Зиновьев^.
Известно, что первые выступления Малиновского в партийной
среде не всегда удовлетворяли требовательных слушателей.
На Краковском совещании ЦК РСДРП с партийными работниками
в конце 1912 г. его речи, как вспоминал А-А.Трояновский,
свелись к освещению экономического положения разных категорий
рабочих; большого понимания политического положения и
широты взглядов он не обнаружил". Выступая после совещания
с публичным рефератом в зале Краковского народного университета
имени А.Мицкевича, он рассказал о рабочем движении в
России, говорил красноречиво, но и здесь от него ожидали более
глубокого политического анализа^. По-видимому, Ленина это не
смущало. Он ценил Малиновского за то, что тот рассказывает о
хорошо ему знакомом, рассказывает не стандартно, по-своему,
подтверждая, следовательно, тем самым неразрывную связь с рабочим
классом. Можно было заслушаться, свидетельствуют Зиновьев
и Крупская, когда он рассказывал о быте рабочих, о различиях
между питерским и московским рабочими^. И, конечно,
совсем немаловажно было то, что Малиновский принадлежал к
признанному авангарду рабочего класса - к металлистам, к "рабочей
интеллигенции".
Мысль о неизбежности появления и в России подлинных рабочих
лидеров превратилась к тому времени в общее место социалдемократической
агитации. В Петербурге еще в 1905 г. социал-демократы-профессионалы
говорили о развитых, начитанных рабочих:
"Это будущие русские Бебели"^. Сталин не сказал ничего
оригинального, когда в 1910 г. закончил прокламацию к 70-летию
Августа Бебеля словами: "Да послужит он примером для нас,
русских рабочих, особенно нуждающихся в Бебелях рабочего движения"^.
И М.Горький восклицал, обращаясь к одному из своих
корреспондентов: "Когда, наконец, у нас явятся политиками сами
рабочие!"^. В свое время отзовисты, критиковавшие рабочих депутатов
III Государственной думы за оппортунистическую тактику,
объясняли ее тем, что во фракции "нет Бебелей", и призывали
отказаться в таком случае от участия в Думе. На это Ленин отвечал:
"Бебелем нельзя родиться, Бебелем надо сделаться, Бебели
не выходят готовыми, как Минерва из головы Юпитера, а создаются
партией и рабочим классом"^.
И вот теперь, казалось, у большевиков появился почти сформировавшийся
рабочий-парламентарий, обладающий необходимыми
для этого качествами. Решение выдвинуть кандидатуру Малиновского
на выборах в IV Государственную думу представлялось совершенно
естественным (тем более, что о своих шансах пройти в выборщики
сообщил Ленину и Зиновьеву он сам). Другая мысль -
включить его и в состав ЦК, возможно, утвердилась не сразу. Разговор
с Лениным, о котором пишет Орджоникидзе, правдоподобен
постольку, поскольку в прежних составах думских социал-демократических
фракций еще не было депутатов, которые одновременно
являлись бы и членами ЦК РСДРП. Но, видимо, вскоре точка зрения
Ленина на этот счет изменилась. Ведь ему было известно, в отличие
от большинства делегатов, что вопрос о Малиновском - члене
ЦК уже стоял в 1910-1911 гг. И хотя Ленин не намеревался выпускать
из своих рук бразды правления, заманчиво было утереть
нос меньшевикам, твердившим о самодеятельности рабочих, но не
имевшим рабочих среди руководителей своей фракции.
Итак, дело вовсе не в том, что Малиновский с первого взгляда
чудесным образом "очаррвал" и "покорил" Ленина^. Причины
выдвижения этого -деятеля рабочего движения в большевистской
иерархии вполне рационально постижимы. Когда в 1917 г. Ленин
предстал перед Чрезвычайной следственной комиссией Временного
правительства, объяснение, которое он дал на сей счет, прозвучало
даже для тех, кто его допрашивал, убедительно:
"Малиновский явился на конференцию с именем одного из
очень видных работников легального движения, про которого немало
говорили в меньшевистских кругах, считавших Малиновского
своим. Я слышал, что меньшевик Шер называл даже Малиновского
"русским Бебелем". Особенно большую популярность Малиновскому
не только среди руководителей социал-демократической
партии, но и среди широкой рабочей массы создало то, что
он был секретарем одного из самых крупных профессиональных
союзов, именно: союза металлистов. Выдвинуться среди этой профессии,
насчитывавшей много вполне развитых рабочих, приобрести
популярность на должности, требовавшей постоянного общения
с массой, было нелегко, и потому авторитетность Малиновского
казалась всем нам, участникам Пражской конференции, совершенно
бесспорной. Когда Малиновский рассказал еще нам, что
он сам постепенно, после самых серьезных размышлений и наблюдений
переходил от меньшевизма к большевизму, что весной
1911-го года он из-за этого своего перехода имел самое резкое
столкновение с виднейшими рабочими-меньшевиками, позвавшими
его на одно из наиболее важных и ответственных меньшевистских
совещаний, то авторитетность Малиновского еще больше
поднялась в глазах всех конферентов...
Малиновский не мог бы пройти ни в ЦК, ни в Государственную
думу от нашей партии, если бы не изобразил из себя горячего и
убежденного большевика, "собственным опытом" изведавшего всю
опасность ликвидаторства в своей долгой легальной работе"^.
Сработали в конечном счете два фактора, определившие доверие
делегатов к Малиновскому, - реальная его популярность, заслуженная
прежде всего работой в Петербурге в 1906-1909 гг., и
эволюция взглядов, о которой он заявил на конференции. Никто
не мог предположить, что объяснение мотивов его перехода на
сторону большевиков заранее отрепетировано под руководством
опытного наставника из московской охранки. Но пригодилась и
былая слава нефракционного социал-демократа, импонировавшая
двум делегатам-плехановцам - Я.Д.Зевину и Д.М.Шварцману;
Малиновский убеждал их не колебаться, но делал это, как пишет
Зиновьев, "с большим тактом"^.
В результате усилий Ленина изменился привычный облик
Центрального Комитета, была отброшена традиция выбирать в
ЦК только достаточно опытных партийцев-интеллигентов, главным
образом, партийных публицистов. На сей раз в ЦК избрали
и таких "молодых, рядовых работников", которые, как самокритично
выразился Орджоникидзе, "стояли ниже... Малиновского,
по крайней мере, по выступлениям". Трое - Малиновский,
Шварцман и кооптированный в ЦК заочно Белостоцкий - были
рабочими. Когда Орджоникидзе усомнился в том, что сам он достоен
"заседать наряду с Ильичем", Ленин нашел убедительный
для него аргумент: "Вы думаете, что из интеллигенции выйдет
толк? А поезжайте, соберите, каждый из вас, хотя бы по десятку
рабочих, организуйте, и это будет большое дело". Членам ЦК
надлежало, таким образом, быть прежде всего организаторами.
Масштабы их деятельности после развала 1907-1911 гг., судя по
изложению ленинской мысли в воспоминаниях Орджоникидзе,
представлялись Ленину еще довольно скромными ("по десятку
рабочих"). Все, кроме будущего депутата Малиновского, должны
были вести жизнь подпольщиков, профессиональных революционеров,
не отступая от ленинской модели партии, - с поправками
на "легальные возможности", о которых было сказано выше.
Выступая на заключительном заседании конференции, Ленин
выразил радость в связи с тем, что рабочие, опекавшиеся раньше
интеллигенцией, выросли и сумели взять партийную работу в
свои руки^. У делегатов-рабочих эта откровенная лесть нашла
благодарный отклик. Завершение конференции отметили пирушкой,
делегаты усердно опорожняли бутылки; питерский делегат
Залуцкий твердил, подвыпив, что он чистокровный пролетарий и
не допустит интеллигенции издеваться над ним...^.
Впервые собравшийся новый ЦК поручил Малиновскому вместе
с Голощекиным и Орджоникидзе организовать возвращение
делегатов в Россию. Лично ему было рекомендовано держаться до
выборов в Думу "архиосторожно"^.
...В тот год два во многом противоположных по своей направленности
события - торжества в честь 100-летия Отечественной
войны 1812 года и выборы в IV Государственную думу - одно за
другим поглотили внимание жителей Москвы. Общее между ними
все же имелось - и там и там шла "борьба за массы". От первого
события Малиновский остался в стороне, соблюдая рекомендованную
"архиосторожность", хотя Москву изредка посещал, так
как там по-прежнему находилась его семья, да и с ротмистром
Ивановым нужно было встречаться. Зато покровители Малиновского
имели к московским торжествам самое прямое отношение.
Официальная подготовка к юбилею началась давно, еще в первые
годы царствования Николая II. Расчет был на то, что подъем
патриотических чувств укрепит престиж самодержавия; намеченные
празднества (25 и 26 августа на Бородинском поле, с 27 по
30 - в Москве) должны были проходить от начала до конца в
присутствии царского семейства. Ожидалось большое стечение
любопытствующих - до 100 тыс. человек, говорили об "историческом
примирении царя с Москвой" после бесславного начала
царствования, ознаменованного Ходынкой, и декабрьского восстания
1905 г.
За проведение торжеств отвечал московский губернатор
В.Ф.Джунковский, за безопасность царя - высшие чины Министерства
внутренних дел. Все они - министр А.А.Макаров, директор
департамента полиции С.П.Белецкий, вице-директор
С.Е.Виссарионов - заблаговременно приехали в Москву. По
долгу службы они, конечно, знали, что надеяться на всеобщий энтузиазм
по случаю юбилея не приходится. Во всяком случае нереально
было думать, что напоминанием о народном подвиге столетней
давности удастся вытеснить из сознания по крайней мере рабочих
боль и гнев, вызванные кровавым подавлением стачки на
Ленских приисках. Макаров не мог не знать о возмущении его ответом
на запрос в Думе по поводу расстрела: "Так было, и так
будет впредь!" Газеты, кроме правых, писали о предстоящем событии
в Москве и губернии сдержанно, левые с иронией сообща78
ли об участии в празднествах "потешных" - ученической военизированной
организации, субсидируемой правительством, и обращали
внимание на громадные затраты - в сравнении с по-прежнему
мизерными, по их мнению, ассигнованиями на народное просвещение
и здравоохранение^.
Впрочем, о том же - о "расхищении времени и средств" ради
"искусственного взбадривания общества" писали и скептически
настроенные консерваторы, например, ведущий публицист "Нового
времени" М.О.Меньшиков. Предстоящие торжества Меньшиков
называл "комедией, которая едва ли кого обманет", она не заменит
"действительных успехов власти"^.
Ответственные за организацию торжеств оказались на высоте.
Особенно много сил вложил в это дело губернатор Джунковский,
подробно описавший впоследствии свои труды по благоустройству
района сражения и сами торжества. В распоряжение губернатора
выделили роту саперов и арестантов из московских тюрем. 18 августа
он переехал в Бородино со всей своей канцелярией.
Результаты его усилий, учитывая сжатые сроки, были впечатляющими.
Именно тогда были установлены памятники героям
Отечественной войны, реставрированы укрепления - Шевардинский
редут и Семеновские флеши, открыт Бородинский музей.
Понадобилось не только привести в образцовый порядок Бородинское
поле, но и построить шоссе и временную железнодорожную
ветку с платформой и павильоном для стоянки императорских
поездов, перестроить станцию Бородино, отремонтировать
ведущие к историческим местам дороги, соорудить новые мосты.
До одной из дорог, впрочем, руки не дошли, и когда прибывший
на торжества Николай II пожелал совершить поездку верхом
на Утицкий курган, сопровождавший его Джунковский предупредил,
что дорога после прошедшего ливня будет "отчаянная"; пришлось
все время объезжать громадные рытвины и ямы, наполненные
водой. Несмотря на это, царь был очень доволен и благодарил
Джунковского за то, что увидал, наконец, "настоящую российскую
деревенскую дорогу", о которых, по его признанию, он
знал до сих пор только по рассказам.
Программа празднеств предоставила царю возможность увидеть
и "настоящее" деревенское население: 5 тысяч специально
отобранных крестьян из всех губерний во главе со своими волостными
старшинами были построены на Бородинском поле "живой
стеной" в четыре линии, впереди палаток, в которых они жили
несколько дней в ожидании торжественной
...Закладка в соц.сетях
