Жанр: История
Провокатор(Роман Малиновский: судьба и время)
... которых
был Малиновский", но Горев счел подозрение "слишком неопределенным"^.
Сам он был в 1913 г. арестован и отправлен в Туруханский
край. Тогда же Дубровинский в состоянии тяжелой депрессии
покончил с собой. Ногин, много раз совершавший побеги из ссылки,
на этот раз отбыл ее до конца и вернулся в европейскую Россию
(в Саратов) только перед войной, в июле 1914 г. Вопрос о Малиновском
он больше не поднимал.
В конце 1910 г. впервые пересеклись пути Малиновского и 22летнего
студента Московского университета большевика Николая
Бухарина, который работал преимущественно в сфере легальной
и полулегальной, в частности, стремился вместе с другими студентами
- социал-демократами направить в революционное русло
студенческое движение. Эту сторону его партийной работы Малиновский
"освещать" не имел возможности. Зато в поле его зрения
оказались легальные культурно-просветительные общества с участием
рабочих, где также часто бывал Бухарин.
Одно из них возникло под прикрытием Дорогомиловского общества
трезвости. При обществе действовала вечерняя школа для рабочих,
занятых на фабриках Хамовнического района; в актив ее
входили работавший секретарем союза текстильщиков В.Ф. Плетнев
(после Октябрьской революции - председатель Пролеткульта),
рабочий - серебренник В.С.Бронников (по сведениям охранки,
"фанатически преданный делу РСДРП и верящий в возможность
осуществления в ближайшем будущем конечных идеалов ее
программы"^), столяр Д.И.Русин и Малиновский. Здесь он читал
лекции о страховании, а иногда и революционные стихи, устраивал
вечеринки. Учительница школы М.П.Розанова была секретарем нелегальной
кассы помощи политзаключенным, она же организовала
из учащихся социал-демократический кружок, объединявший до 80
человек, Бухарин занимался с ними политической экономией^.
Приглашались и другие лекторы, например, Шер, но Малиновский,
сообщая в одном из донесений в охранку о предстоящих лекциях
Шера, не преминул подчеркнуть, что, "хотя при изложении и
будет известного рода тенденциозность освещения фактов", все же
"не будет того задора и приподнятой атмосферы, какими сопровождается
чтение докладов "Николая" (Бухарина)"^.
На следствии в 1918 г. Малиновский заявил, что Бухарина он
"берег как мог" и, когда о нем спрашивали в охранке, "лез из
кожи, чтобы оградить его..."^ Впрочем, если верить показаниям
Малиновского, он "берег" очень многих...
В изображении западных, а с недавних пор и отечественных
историков молодой Бухарин на протяжении многих лет был едва
ли не самым проницательным и упорным обвинителем Малиновского.
Как полагает Стивен Коэн, отказ Ленина прислушаться к
доводам Бухарина явился источником постоянных трений между
ними, начиная-с первого приезда Бухарина в Краков осенью 1912
г. и вплоть до 1917 г.; это обстоятельство омрачало их отношения
и в период первой мировой войны, способствуя усилению возникших
в это время идейных разногласий^. Советский биограф Бухарина
И.Е.Горелов также пишет о "довольно натянутых отношениях"
между Лениным и неколебимо убежденным в "провокаторской
сущности" Малиновского Бухариным^.
По-видимому, эта точка зрения восходит к соответствующим
страницам книги Давида Шуба о Ленине. Не ссылаясь на какиелибо
источники, Шуб утверждал, что Бухарин с самого начала не
доверял Малиновскому, несмотря на все попытки провокатора завоевать
его доверие. Еще тогда, в Москве Бухарин заметил, что
всякий раз, когда он организовывал встречи с товарищами, его
поджидали агенты охранки; между тем места этих встреч были
известны Малиновскому. Арест в декабре 1910 г., положивший
конец революционной работе Бухарина в России, окончательно
убедил его в том, что предал его Малиновский. Описывает Шуб и
беседу в Кракове на эту тему с Лениным и особенно картинно -
организованную там же очную ставку: Малиновский, увидев Бухарина,
"был объят ужасом", но, когда в комнате появился Ленин,
"пришел в себя, подошел к Бухарину с распростертыми объятиями
и сказал: "Николай! Как ты сюда попал?", чем и развеял
у Ленина всякие сомнения"^.
В изложении самого Бухарина, в его письмах и показаниях
все выглядит совершенно иначе, да и другие достоверные свидетельства
расходятся с мнением об исключительной его проницательности.
Начать с того, что в Москве общение Бухарина с Малиновским
было непродолжительным: имя Бухарина появилось в
донесениях провокатора в ноябре 1910 г.", а в ночь с 19 на 20 декабря
Бухарин был арестован на собрании актива московской
большевистской организации. За это время они встречались несколько
раз: впервые - на собрании сотрудников журнала союза
текстильщиков "Голос жизни", затем в Дорогомиловской школе и
еще, по словам Бухарина, "раза 2-3".
При первой же встрече (в присутствии Шера, который был хорошим
знакомым и Бухарина еще с гимназических времен) между
ними произошло столкновение на идейной почве: Бухарин выступал
как большевик, Малиновский - как "ликвидатор"^. Правда,
из Петербурга Малиновский приехал нефракционным социал-демократом,
но 25 мая 1910 г. агент охранки Ф.А.Кукушкин
("Нина") называл его "убежденным сторонником ликвидаторского
направления", а в сентябре точно так же писал о себе в одном
из донесений он сам^. Все знали, что преимущественно ликвидаторским
был и круг его общения. Бухарин, таким образом, не
ошибся, определяя шесть с лишним лет спустя в показаниях
Чрезвычайной следственной комиссии тогдашнюю политическую
физиономию своего оппонента. Не напоминал Малиновский большевика
и своей неконспиративностью: слишком о многом разговаривал
по телефону и т.д. При всем том подозрений он у Бухарина
не вызывал - не только до декабрьского ареста, но и довольно
долго в период заключения в Сущевском полицейском доме, где,
казалось бы, было время поразмыслить над причинами провалов
(всего Бухарин провел там полгода).
Лишь во второй половине тюремного заключения Бухарина в
беседах заключенных всплыло имя Малиновского. В.Ф.Плетнев,
А.Г.Козлов, М.П.Быков и В.С.Бронников, рабочие-меньшевики,
знавшие Малиновского дольше, чем Бухарин, рассказали ему о
своих подозрениях. Арестовали их 4 апреля 1911 г., в ходе осуществления
целой серии превентивных арестов рабочих, избранных
профсоюзами на 2-й Всероссийский съезд фабрично-заводских
врачей; полиция хотела помешать вторичному использованию
трибуны съезда в революционных целях и установлению контактов
между социал-демократами, приехавшими на съезд из разных
городов. Собственно, делегатом был только Плетнев, остальных
рабочих задержали вместе с ним для отвода глаз, якобы за
нарушение общественной тишины и порядка. Уже потом дело раздули
до неимоверной величины: арестованных обвинили в намерении
"сорганизовать особый, исключительно законспирированный
руководящий аппарат из делегатов всех вообще партийных как
легальных, так равно и подпольных организаций".
Во время обыска на квартире Плетнева полиция захватила адресованное
ему письмо, в котором говорилось, что Малиновскому необходимо
участвовать в съезде ("он все-таки знает кое-что в этой отрасли"
- намек на 1-й съезд фабрично-заводских врачей), а потому
следует помочь ему получить полномочия от какого-либо московского
профсоюза, например, союза текстильщиков (от которого,
однако, был делегирован сам Плетнев). Через несколько дней у
другого арестованного делегата - И.А.Пильщикова обнаружили
еще одно письмо с упоминанием Малиновского. Несмотря на это,
Малиновский отделался обыском^. Плетнев и его товарищи вспоминали
и более ранние случаи, наводившие на подозрения. Бухарину
запомнился такой факт: при провале совещания представителей
профсоюзов 13 ноября 1910 г. (готовилась демонстрация в связи со
смертью Льва Толстого) жена Малиновского "преждевременно
рано" принесла ему все необходимое для отсидки в тюрьме - так,
будто знала заранее о предстоящем аресте. Уже в тюрьме выяснилось,
что охранке известно в мельчайших подробностях, как та же
группа рабочих, включая Малиновского, встречала Новый год.
Все это рабочие рассказали одному Бухарину с тем, чтобы по
выходе на волю он передал их подозрения кому-либо из членов МК
РСДРП^. С 21 февраля 1911 г. в той же тюремной камере находился
товарищ Бухарина по работе в легальных организациях и среди
студенчества Валериан Оболенский (Н.Осинский); уже в советское
время он писал, что именно с 1911 г. вместе с Бухариным пришел к
твердому убеждению в провокаторстве Малиновского^. Вполне
возможно, что Бухарин решил поделиться с Оси неким сведениями,
полученными от рабочих, но ни характер этих сведений, ни последующее
поведение Бухарина не дают оснований говорить - по
крайней мере, применительно к нему - о "твердом убеждении".
Достаточно сказать, что самое важное из сведений "четверки" -
историю с компрометировавшим Малиновского письмом Бухарин
просто забыл, в чем сам признавался Ленину в конце 1913 г., после
того, как ему напомнил об этом Шер.
Впоследствии Бухарин называл только два источника сомнений,
шедших через него: ту же группу рабочих и Шера, причем
данные Шера стали ему известны много позже описываемых событий,
в эмиграции. В упомянутой выше беседе, состоявшейся в
Вене в декабре 1913 г., тот рассказал, но "сугубо осторожно... о
"странности" ряда арестов в их группе, среди которой был и Малиновский"^.
Шер имел в виду события, происходившие в то время, когда Бухарин
с Осинским все еще продолжали "жить душа в душу" (слова
Осинского) в камере Сущевского полицейского дома, ожидая решения
своей участи. После ареста большинства рабочих-делегатов 2-го
съезда фабрично-заводских врачей (остальные отказались участвовать
в его работе в знак протеста) группа московских меньшевиков
приступила к подготовке всероссийского съезда социал-демократов
- деятелей профессионального движения. В группу входили
61
знавшие друг друга В.В.Шер, А.С.Орлов (И.Круглов), В.Ежов
(С.О.Цедербаум), П.Н.Колокольников (К.Дмитриев), Б.С.Кибрик
(С.Яковлев), Л.М.Хинчук, В.Г.Чиркин, Л.С.Виленский
(З.Ленский) и Р.В.Малиновский. Когда от переписки и совещаний,
на которых разработали программу съезда и проекты резолюций,
инициаторы решили перейти к объездам городов, поручив это Кибрику,
Чиркину и Шеру, все трое были тут же арестованы. Момент
для ареста выбрали, конечно, хозяева Малиновского. При этом,
кроме Малиновского, были предусмотрительно оставлены на свободе
еще несколько членов инициативной группы^.
Если охранка и допустила оплошность, так только в том, что
рабочие-москвичи, заподозрившие Малиновского, и арестованные
вслед за ними инициаторы несостоявшегося меньшевистского
съезда оказались почти одновременно в "ближней" ссылке - в
Вологодской губернии, получив, благодаря этому, возможность
обменяться впечатлениями о Малиновском в связи с тем и другим
арестами. В.Г.Чиркин свои сомнения, аналогичные догадкам
Шера ("странные" аресты!), высказал Бронникову, а весной 1912 г.
еще одному ссыльному, знакомому по Петербургу рабочему-большевику
Сергею Малышеву. Малышев, однако, возмутился, усмотрев
в его словах проявление личной неприязни; еще в петербургском
союзе металлистов, вспомнил он, у Чиркина с Малиновским
были "нелады". Когда Малиновский стал депутатом Думы, Малышев
посчитал необходимым письменно сообщить ему о "нетоварищеском",
"непорядочном" поведении Чиркина, а заодно о том,
что сказанную им "большую гадость" повторял кое-кто из "единоверцев",
он же, Малышев, с ними "ругался", а с Чиркиным
"порвал всякую связь". Сообщил Малышев и о том, что в начале
избирательной кампании по выборам в IV Думу снова были попытки
со стороны некоторых ссыльных выразить Малиновскому
недоверие, но успеха они не имели^.
Весьма показательно: несмотря ни на что, переписывались с
Малиновским и подозревавшие его рабочие-москвичи. Плетнев,
узнав о выдвижении Малиновского в Думу, решил, что протестовать
не следует, ввиду отсутствия конкретных фактов и документальных
доказательств. По той же самой причине Шер отговорил
одного из товарищей-ссыльных - А.И.Виноградова - от того,
чтобы поднимать дело официально, а после избрания Малиновского
депутатом сам тепло поздравил его'"'.
Возможно, еще одним упрямым товарищем был все тот же Василий
Чиркин. Как показал в 1917 г. Козлов, по возвращении из
ссылки в Петербург в октябре 1913 г. Чиркин беседовал о Малиновском
с депутатом-меньшевиком Н.С.Чхеидзе. В свою очередь, Чхеидзе
рассказал, что получил несколько писем насчет Малиновского
из Москвы, но опять-таки без "фактических данных"^. Если этот
разговор действительно имел место, то Чхеидзе или не принял слова
Чиркина всерьез или посещение Чиркина вообще выпало у него
из памяти: отвечая в 1917 г. следователю Чрезвычайной следственной
комиссии на вопрос о знакомстве с Малиновским, он определенно
утверждал, что ничего о жизни и деятельности Малиновского
в период, предшествовавший избранию его депутатом, не знает; в
III Государственной думе видел его лишь однажды; не вспомнил он
ни о Чиркине, ни о письмах из Москвы^. Правда, по сведениям
Л.О.Дан, Чхеидзе и Скобелев получали какие-то анонимные письма,
но решили, что это полицейская интрига'^.
И еще один факт, которым нельзя пренебречь, выясняя, имел
ли место демарш Чиркина: ликвидаторская газета указывала в
1914 г. как на источник слухов о Малиновском сведения, полученные
от "отдельных правдистов", но не от меньшевиков^.
А Бухарин? 21 июня 1911 г. его отправили в ссылку в Онегу Архангельской
губернии, откуда он уже 30 августа совершил побег.
Заграничный паспорт на имя купца Орлова раздобыл ему В.М.Шулягиков;
на даче, которую тот снимал с семьей в Кунцеве, Бухарин
скрывался после побега ^. Видимо, Шулятикову - члену МК
РСДРП, входившему, между прочим, в комиссию по борьбе с провокаторами,
- Бухарин и сообщил то, что поведали ему четверо рабочих.
Вскоре после этого Шулятиков умер, и что он сумел сделать,
неизвестно. Бухарин в этот момент был уже за границей. Нет никаких
сведений о его беседе с Лениным на эту тему осенью 1912 г.,
когда они впервые встретились, ни тем более об очной ставке с Малиновским.
Забывчивость Бухарина, да и другие данные позволяют
отнести первую его попытку проинформировать Ленина о старых
слухах только к осени 1913 г. А во время избирательной кампании
1912 г. он ограничился тем, что выразил удивление, почему выдвинули
кандидатом в депутаты Думы человека, известного своей
принципиальной неустойчивостью^.
Давая в 1914 г. показания партийной следственной комиссии,
Бухарин указал на еще одно обстоятельство, которое заставляло
осторожно относиться к иным подозрениям: причиной недоброжелательства
могла быть любвеобильная натура Малиновского. Шер
знал, например, о романтической истории между женой Чиркина
и Малиновским; предметом соперничества Виноградова и Малиновского
в Москве была учительница Дорогомиловской школы
М.И.Лазарева'^.
Попробуем подвести итог. Итак, никто из москвичей - потенциальных
свидетелей против Малиновского не предпринял в 19101912
гг. сколько-нибудь серьезных шагов в связи с появившимися у
них сомнениями. И Бухарину и его информаторам имевшиеся тогда
данные представлялись косвенными и недостаточными, таковыми
они, собственно говоря, и являлись. Ни меньшевики, ни Бухарин
вовсе не были убеждены в справедливости подозрений.
Пассивность их может теперь показаться удивительной, но это
связано в значительной мере с тем, что, максимально вычленив
факты, касающиеся Малиновского, мы отвлеклись от других. Малиновский
был не первым и не единственным агентом московской
охранки. Известно, что в Москве чуть ли не каждому арестованному
по политическому делу предлагалось пополнить их число, - настолько,
писал большевик И.И.Скворцов-Степанов, "охранка обнаглела".
В 1919 г. он торжествующе вспоминал о "непроходимой
глупости" охранников, предполагавших, "будто человек, связанный
с революцией полтора десятка лет и занимавший ответственные
посты, способен из-за мелких выгод или удобств уничтожить или
оплевать все свое прошлое и больше всего - самого себя"^.
Скворцову-Степанову посчастливилось не дожить до того времени,
когда тысячи большевиков, раздавленных сталинской охранкой,
оплевывали себя и свое прошлое. Но и в царские времена не все находили
в себе силы устоять перед куда более мягким нажимом.
Многочисленная рать провокаторов действовала настолько успешно,
что окончательная ликвидация РСДРП представлялась
руководству охранки делом вполне реальным и близким^. С
июня 1907 г. по ноябрь 1910 г. Московская организация РСДРП
подвергалась групповым арестам II раз. Только в течение 1910 г.
в Москве было арестовано свыше 250 членов партии, члены ряда
районных комитетов, три состава Исполнительной комиссии МК
и Московского областного бюро"".
Разгул провокации имел разнообразные последствия. Немалые
усилия, предпринимавшиеся, чтобы усовершенствовать конспирацию,
обнаружить и обезвредить полицейскую агентуру, то и дело
прерывались новыми арестами и неизбежным, вследствие этого,
нарушением преемственности партийной работы. В.М.Шулятиков
сообщал в одном из писем: "Почти вся работа уходит на поиски
провокаторов. Одно время МК не мог даже функционировать.
Два секретаря МК были подозрительными элементами. Такая
форма борьбы поглощала много сил""'.
Помимо прямого урона и отвлечения сил, распространение провокации
не могло не отразиться на взаимоотношениях в партийной
среде. Этот момент особо оттеняла в одном из писем Инесса Арманд:
"Провокаторство, принявшее такие большие размеры, -
ужасное явление, при котором должно быть очень тяжело работать.
Мне писали из Москвы, что подозрительность ко всем и каждому
развита до мании, - каково вести партийную работу с людьми, которым
доверяешь лишь вполовину, которых готов постоянно заподозрить
в провокаторстве!"^. Известны случаи психических заболеваний
на этой почве; в конце 1908 г. признаки мании преследования
обнаружились у московского большевика С.Я.Цейтлина'".
Так обстояло дело еще до появления в Москве Малиновского,
еще до того, как охранка завербовала Полякова, Маракушева, Романова,
Поскребухина, Лобова - самых известных московских
провокаторов - социал-демократов. Не удивительно, что в
1910-1911 гг. картина не изменилась к лучшему; Бухарин рисовал
ее теми же красками, что Шулятиков и Инесса Арманд: "... В
то время в Москве была эпидемия шпиономании, которая часто
превращала всю нелегальную партийную работу в перманентное
следствие. Слухов ходило п+1 ... Мне лично известен был ряд
случаев, чрезвычайно мучительно переживавшихся, когда бывали
подозреваемы лица, абсолютно чистые..."'^
И уже в советское время, на вечере, посвященном памяти
И.И.Скворцова-Степанова, когда Бухарину казалось, что все это
в далеком прошлом, он повторил: "...Партийная организация
разъедалась коррозией провокации... Сколько я могу назвать
имен весьма почтенных, уважаемых и ценимых, которые потом
сыграли крупную роль в истории нашей партии, на которых было
подозрение, что они на службе в охранном отделении. Гнуснейшее
было время. Так было всюду напихано провокаторов, что, я. помню,
со мной произошел такой случай. Будучи выпущенный из
тюрьмы, будучи членом комиссии по выявлению провокации, я
получил определенную партийную явку, чтобы передать материал,
и сдал его в руки человеку, который оказался именно провокатором"'^.
Москва исключением не являлась, так было везде.
Подозрительность была реакцией на многочисленные провалы и
аресты. Ее искусно подогревала охранка: настоящие провокаторы,
чтобы отвлечь от себя внимание, стремились бросить тень подозрения
на других, слухи раздувались и для того, чтобы вызвать пани3
Розенталь И. С. gg
ческие настроения и бегство из нелегальных организаций. Ряд фактов
свидетельствует о том, что эта тактика давала определенный эффект.
Так, в январе 1909 г., после захвата полицией строго законспирированной
типографии, где печатался нелегальный орган МК
РСДРП "Рабочее знамя", безосновательно обвинили в сотрудничестве
с охранкой секретаря МК И. В. Орловского (Никифора). Через
несколько лет он снова был "разоблачен" - уже в Сибири. Сообщая
об этом в 1913 г. большевик А.В.Калинин писал, что "политическая
ссылка кроет в себе массу лиц или имеющих или имевших
соприкосновение с охранным отделением""^.
Понятно, что в сложившихся условиях ответной реакцией со
стороны более опытных революционеров, сознававших, насколько
разрушительными могут быть последствия шпиономании, было
спасительное недоверие к всевозможным слухам, отказ от поспешности
в решении человеческих судеб. И даже если подозрения
были очень сильны, чаще подозреваемых отстраняли от партийной
работы, чем "распубликовывали", то есть прямо объявляли
провокаторами в печати.
Проблема защиты от провокации стояла перед РСДРП с момента
возникновения. Значение ее для самого существования партии
понимали все социал-демократы. Но кристаллизация течений внутри
социал-демократии выявила разные подходы к ее решению.
"Расправа с уже уличенными провокаторами совершенно, конечно,
не разрешает вопроса или, вернее, разрешает в очень незначительной
степени, как оградить партийные организации от
проникновения в них провокаторов. На самом деле, как помешать
провокатору вступить в организацию?" - писала И.Арманд.
Между тем Ленин продолжал с большой категоричностью повторять
тем, кто жаловался на засилье провокаторов, свою излюбленную
мысль: "Нужно строить организацию так, чтобы в нее не
мог попасть провокатор"^. Ленина прежде всего и имела в виду
И.Арманд, когда ссылалась на "многих", которые "утверждают,
что следует лучше законспирироваться, что после 905 года организации
в этом смысле очень распустились". Эта, по ее словам,
"очень старая песня" уже не удовлетворяла. Опыт показал, что
сами по себе меры организационного порядка не помогают. И.Арманд,
трезво взглянувшая на вещи, сделала небольшой шаг вперед:
"...Партия, - заметила она, - бессильна уничтожить провокаторство
в ее рядах, раз оно становится провокаторством еп
masse, потому что причины этого явления вне ее""*.
Лидеры "ликвидаторов" предлагали свой рецепт - разрыв с
подпольем. Но заманчивая идея открытой рабочей партии при
третьеиюньском политическом режиме не выдерживала столкновения
с действительностью. Политика царизма в отношении легальных
рабочих организаций оставалась преимущественно репрессивной,
провокаторы проникали и в эти организации. Чтобы осуществить
свои начинания, сторонники легализма сами вынуждены
были действовать нелегально. Пример с несостоявшимся меньшевистским
съездом профсоюзных работников в 1911 г. в этом смысле
показателен.
В 1914 г. находившаяся в ссылке большевичка М.И.Бурко спрашивала
петербургских товарищей, насколько изменилась практическая
работа "ликвидаторов": "... Я, конечно, говорю не о сущности
их проповеди, а о форме, ведь они от кружковщины открещиваются,
так меня интересует, как они устраиваются..."'" Мы не знаем,
какой ответ получила Бурко, но по существу именно на ее вопрос
отвечал ликвидатор Я.Герке, когда раздраженно сообщал своему
единомышленнику К.А.Гвоздеву, что для петербургских "ликвидаторов"
характерен "атавизм подпольных настроений". "... Борьба
за открытое движение ушла из поля зрения наших. На первый план
выступило подполье со всеми его конспирациями и навыками и...
провокатурой, косящей налево и направо... Открытая работа - ее
фактически сейчас совсем нет""".
У большевиков не оказалось чудодейственного противоядия от
провокации. Не было у них и своей "контрразведки"; наивное
мнение, будто они сумели проникнуть "в высшие звенья государственного
аппарата или в близкие к правительственным инстанциям
круги"'", ни на чем не основано. Выход они видели в том, что
с неизбежным новым революционным подъемом большевики восстановят
дееспособность партии, а значит и ее способность защититься
от провокации.
ВОЗВЫШЕНИЕ
Интеллигенция ушла прочь (туда
этой б... и дорога), рабочие сами
стали на ноги против ликвидаторов.
В.И.Ленин
В зимнюю Прагу социал-демократы России съезжались долго,
по одному, по два, чтобы не привлечь к себе внимания. Держались
по привычке осторожно, не догадываясь, что жители Праги
без большого труда узнают русских по характерному признаку -
галошам. Не вполне понимали они и зачем их призвали за границу,
какая им предназначается роль.
С 1911 г. Ленин добивался полного разрыва с меньшевиками и
превращения большевистской фракции в составе РСДРП в самостоятельную
и однородную партию. С этой целью в январе 1912 г. в
Праге была созвана вместо предполагавшейся общепартийной конференции
конференция фракционная. Современники называли ее
ленинской: почти все делегаты не представляли никаких иных оттенков
мнений в РСДРП и даже в большевизме. Отказались приехать
депутаты III Государственной думы - и большевики и меньшевики.
Отсутствовали представители входивших в РСДРП национальных
партий. У Ленина не нашлось здесь серьезных оппонентов.
Иметь их и не входило в его расчеты, так как возможность компромиссов
отвергалась заранее. Виднейшие большевики - "примиренцы"
(Гольденберг, Дубровинский, Ногин, Рыков) были к этому
времени арестованы. Когда семь делегатов почувствовали уже по
приезде в Прагу ущербность состава конференции и снова направили
приглашения в десять адресов, Ленин осудил их инициативу и
пригрозил покинуть конференцию, чем и заставил их смириться*.
Делегатов встречали сначала на промежуточной явке - в Лейпциге
или в Париже. Некоторых делегатов полиция перехватила
еще до того, как они достигли границы. Среди прибывших на
конференцию были только два меньшевика-партийца - между
тем они преобладали в ряде городов, ни одного впередовца, о которых
и на конференции говорили, что они ведут "антиликвидаторскую"
работу. Но Ленин убедил делегатов в том, что и это
весьма малопредставительное собрание может вывести, наконец,
партию из тупика. "Заурядное совещание сравнительно молодых
большевистских практиков" (по определению Г.Е.Зиновьева^)
было объявлено всероссийской и общепартийной конференцией, а
ее резолюции - обязательными для всех социал-дем
...Закладка в соц.сетях
