Жанр: История
Провокатор(Роман Малиновский: судьба и время)
...дставлены
большевиками, 1 - меньшевиками и 3, в том числе
союз металлистов, - нефракционными социал-демократами, одним
из которых был Малиновский^.
Численность рабочих организаций сократилась, но "организованность"
тех, кто оставался в их рядах, предполагала "сознательность",
а сознательность понималась социал-демократами как революционность.
В условиях упадка рабочего движения она выражалась
прежде всего в стремлении сохранить революционные традиции,
не дать изгладиться из памяти рабочих событиям "первого натиска
бури". Как вспоминали члены кружка петербургских рабочих-большевиков
(входивших и в союз металлистов - среди них
были А.В.Шотман, И.Г.Правдин, М.И.Калинин, С.В.Малышев и
другие, хорошо знавшие Малиновского), они "очень часто сходились
и беседовали о былом..." и в то же время "строили планы на
будущее"^. А.К.Гастев - в годы реакции член правления союза -
записал типичный для того периода разговор профсоюзных активистов:
"Скоро ли кончатся эти ночи, и мы снова заговорим по-октябрьски?
(то-есть так, как в дни всероссийской октябрьской стачки
1905 г. - И. Р.) ...Неужели годами, неужели десятками лет тянуться
будет эта жизнь? После мучительной работы спать, как брошенная
колода. Завтра вставать, чтобы опять гнуть спину господину капиталу...
После дневной каторги разве способны мы "развивать
свое пролетарское сознание"?"
Их не удовлетворяла поэтому и роль, какую они играли в
профсоюзе, где, несмотря на демократические процедуры обсуждения,
часто принимались решения, предлагаемые советниками из
интеллигенции, - как выразился не слишком дружелюбно один
рабочий, - "особым сословием вершителей наших судеб", подобно
тому, как раньше "специалисты-революционеры ковали наше
революционное сознание". И чувствуя "предел своего развития"
при существующем строе, они видели единственный выход в новой
революции^.
Такое умонастроение должно было быть близко Малиновскому.
Оно не вытекало из идейных основ какого-то одного социалистического
течения. Во всех составах правления союза металлистов
(до первой победы большевиков в апреле 1913 г.) имелись,
наряду с большевиками, меньшевиками и эсерами, в большом количестве
нефракционные социал-демократы и беспартийные^.
Примем во внимание, что далеко не всегда такой состав отражал
политические симпатии в низах. Предпочтение тому или иному
кандидату отдавалось не столько в результате сопоставления политических
взглядов, сколько по тому, как проявил себя кандидат
в профсоюзной работе; поглощенность этой работой почти наверняка
обеспечивала поддержку^, а Малиновский, как мы видели,
был действительно ею почти целиком поглощен.
С другой стороны, многие профсоюзные активисты из нефракционных
намеренно сторонились острых политических вопросов и
не хотели вникать в существо полемики, бушевавшей на страницах
заграничных социал-демократических изданий. Этим изданиям
они противопоставляли газеты и журналы, издававшиеся в
России - пусть принадлежавшие разным направлениям, но пока
что обходившиеся без полемических излишеств.
5 февраля 1912 года один из работников петербургского союза
металлистов (по собственному определению, "менылевик-объединенец")
писал ссыльному товарищу: "От общепартийной жизни я
почти оторван. Работаю только в союзе по металлу, да при газетах
"Звезда" и "Живое дело". "Нашей" литературы не встречали
уже три года. Да и зачем она нам? У нас есть "Звезда", "Живое
дело", "Металлист". Указок ленинского и проч. пошиба нам не
надо. Заграничных рацей не перевариваем мы теперь. Ленин,
Плеханов постолько хороши, поскольку они действуют в области
политической экономии, философии" (поясним, что "Звезду" издавали
в Петербурге большевики, а "Живое дело" - меньшевики;
редактировавший "Живое дело" Константин Ермолаев в письме
своему другу Петру Гарви подтверждал: "Звезду" распространяют
те же лица, что и "Живое дело"). "...Дрязги надоели, -
продолжал тот же рабочий-металлист. - Ленин украл несколько
тысяч из кассы Центрального комитета, Мартов и другие не хотят
того-то, и т.д. Поди разбирайся в той сутолоке, которую заварили..."^.
Так рассуждали не только меньшевики; даже некоторые
ленинцы - делегаты Пражской конференции говорили, отмечая
непопулярность заграничной газеты "Социал-демократ", что она
"пишется только для интеллигенции", а рабочим "понятно лишь
одно - очень сильно ругаются"^.
Таким образом, межеумочный, как говорили встарь, строй
взглядов секретаря столичного союза металлистов не был чем-то
исключительным в той среде, в которой он вращался. Примиренческие
настроения действительно были "разлиты в воздухе".
На 28 декабря 1909 г. было назначено открытие в Петербурге
еще одного широкого форума с участием рабочих - Всероссийского
съезда по борьбе с пьянством. К съезду готовились профсоюзы,
культурно-просветительные общества, социал-демократическая
фракция III Государственной думы. Рабочие организации избрали
на съезд до 40 делегатов и среди них Малиновского, но 15
ноября он был арестован вместе с другими участниками нелегального
собрания, на котором предполагалось обсудить представляемые
на съезд доклады.
Участвовать в съезде ему не довелось. После двухмесячной отсидки
в доме предварительного заключения и запрещения жительства
в Петербурге он вынужден был в феврале 1910 г. перебраться
в Москву. Правление союза металлистов помогло ему материально,
собрали деньги и рабочие. Когда он зашел перед отъездом
в помещение союза, его встретили аплодисментами.
Снова пришлось вспомнить токарное ремесло, почти забытое
за три года секретарства (сначала он поступил на завод Штолле
за Бутырской заставой, потом перешел с помощью Г.М.Кржижановского
в Сокольнический трамвайный парк)^. Москва не сулила
ему прежних возможностей и масштабов общественной деятельности.
Слабые профсоюзы объединяли здесь небольшое число
рабочих, профсоюз металлистов был закрыт еще в июле 1907 г.
Кроме попыток поддержать существование уцелевших профсоюзов,
работа местных социал-демократов распространялась на кооперативы
и культурно-просветительные общества, также крайне
малочисленные. Преобладали среди московских рабочих тесно
связанные с деревней текстильщики. Реакция здесь казалась особенно
безысходной.
Единственной отдушиной была возможность пополнить знания.
Он запомнил лестные слова, сказанные ему в Петербурге социал-демократкой
Кувшинской, - "Товарищ Роман, учитесь,
Ваше будущее впереди", и теперь поступил на вечерние курсы по
истории в недавно открытом народном университете имени Шанявского
и на курсы по кооперации. Здесь он познакомился со
многими социал-демократами-москвичами, в том числе с Валерианом
Плетневым.
Один из сторонников ликвидаторства как-то бросил фразу: "Рабочим
в подполье невмоготу!" Настроение Малиновского эта фраза
выражала как нельзя лучше. Не потому, что он был убежденным
"ликвидатором", а просто в силу особенностей личного, преимущественно
легального опыта. С легальностью связывал он и свои честолюбивые
устремления, заторможенные высылкой из столицы.
А тем временем РСДРП раздиралась противоречиями. Большевики-ленинцы
порвали со своими недавними единомышленниками
- "отзовистами", те, кого называли ликвидаторами, ратовали
за легальную партию, появились группы меньшевиков-партийцев
и большевиков-примиренцев. Возможно ли снова их объединить
на базе общих целей, единой тактики? На этот счет также не
было единого мнения - даже среди большевиков. Ясно было
одно: партия, выступающая от имени рабочих, но не умеющая сохранить
и расширить связи с рабочими, обречена. Где бы ни находились
зарекомендовавшие уже себя на общественном поприще
рабочие, они были теперь в особой цене.
Начало 1910 г. ознаменовалось последней попыткой враждующих
социал-демократических фракций найти путь к примирению.
В Париже состоялся январский (объединительный) пленум ЦК
РСДРП. Во исполнение его решений в Россию направился опытный
большевик-подпольщик Ногин, которому было поручено
сформировать Русскую коллегию ЦК - практический центр, способный
наладить революционную работу во всероссийском масштабе
и имеющий право кооптации (поскольку сознавалась неизбежность
арестов).
Ногин надеялся на трех меньшевиков-петербуржцев, избранных
в ЦК еще в 1907 г., на Лондонском съезде, - К.М.Ермолаева,
П.А.Гарви и И.А.Исува, но они категорически отказались войти
в состав Русской коллегии, заявив, что считают вредным само
существование нелегального ЦК. Вмешательство такой коллегии в
процесс естественного рождения новой, открытой партии было бы
подобно, по их мнению, вырыванию плода из чрева матери на
втором месяце беременности.
Неудача не обескуражила Ногина. Продолжая поиск подходящих
"практиков", он побывал в Петербурге, Иваново-Вознесенске,
Баку. В Москве он установил связь с председателем центрального
бюро московских профсоюзов большевиком М.И.Фрумкиным и с
меньшевиком-партийцем В.П.Милютиным. Январский пленум единодушно
высказался за введение в ЦК рабочих и, как вспоминал
Фрумкин, "обсуждая кандидатуру рабочего в ЦК, мы не могли найти
более яркой фигуры, чем Малиновский. Он, правда, часто колебался
в сторону меньшевиков, но мы считали эти колебания присущими
легальной работе профсоюзов, рассчитывая, что активное
вступление в руководящую политическую работу выпрямит зигзаги
прошлого"^. Имя Малиновского назвал Ногину перед его отъездом
из Парижа и Зиновьев, одобрил эту кандидатуру приехавший позднее
в Москву член ЦК И.Ф.Дубровинский. Вероятно, и самому Ногину,
когда-то рабочему, а ныне профессиональному революционеру,
неотличимому уже от партийцев-интеллигентов, задача приобщения
к цекистской деятельности передовых пролетариев представлялась
чрезвычайно важной.
В апреле-мае 1910 г. Ногин несколько раз встречался с Малиновским
и его товарищем Саввой Шевченко, также высланным
из Петербурга (они жили в одной квартире). Чтобы присмотреться
к ним и убедиться, способны ли они вести нелегальную работу,
Ногин поручил им организовать в Ярославле типографию ЦК для
печатания листовок. Малиновский занимался закупкой шрифта и
бумаги, в Ярославль выезжал Шевченко. Для решения вопроса о
составе Русской коллегии Ногин вместе с Дубровинским, Милютиным,
Малиновским и Шевченко дважды проводили нелегальные
совещания - в Петровском парке и на Воробьевых горах.
Примечательно, однако, что прямое предложение стать членом
ЦК Малиновского не обрадовало, вероятно, он не считал его высокой
для себя честью. По словам Ногина, он "ломался и как-то
не давал определенного ответа", выражая готовность быть лишь
"подсобным работником". В конце концов он все же согласился и
даже бросил работу на заводе, рассчитывая на жалованье из партийной
кассы. Предполагалось, что вскоре он отправится с партийными
поручениями на Урал^.
Оформить кооптацию не успели: 12и13 мая полиция арестовала
несколько десятков московских социал-демократов, в том
числе всех участников совещаний, кроме Дубровинского, арестованного
позже. Некоторые подробности о пребывании Ногина под
арестом в Мясницком полицейском доме сообщает (видимо, со
слов Ногина) Фрумкин. В смежной с Ногиным камере оказался
Малиновский, он тут же стал спрашивать в форточку фамилию
соседа и, услышав - Ногин, - радостно закричал: "Я вас знаю,
я встречался с вами в Петербурге, интересуясь вопросами страхования!"
Возмущенный Ногин возразил: "Я вас не знаю, вы что-то
путаете..."^. Отдельные детали рассказа сомнительны (например,
зачем было Ногину называть настоящую свою фамилию, раз он
проживал по чужому паспорту, Малиновский же знал его как
"Макара"), но время и место "встречи", проверяемые документально,
свидетельствуют в пользу самого факта. Конечно, истолковать
его можно и как всего лишь неконспиративность Малиновского,
вследствие неопытности в нелегальных делах.
Так или иначе, но Ногина продержали в заключении четыре
месяца и снова отправили в Сибирь, тогда как Малиновского и
еще трех заключенных освободили через десять дней. Телеграмма
смотрителю полицейского дома, подписанная 23 мая жандармским
ротмистром В.Г.Ивановым, гласила: "Немедленно освободить изпод
стражи..."^.
Малиновский объяснил столь быстрое свое освобождение тем,
что правительство, как ему сказали в охранке, ничего не имеет
против работы в профсоюзах, а в революционных партиях он дал
честное слово не участвовать^. Было и это отчасти похоже на
правду: Малиновского сопровождала репутация "чистого профессионалиста".
Но, с другой стороны, не в обычаях социал-демократов
было давать подобные обязательства охранке...
Что же произошло на самом деле? На следствии и на суде в 1918 г.
Малиновский показал, что после московского ареста его допрашивали
в охранном отделении три раза. Инкриминировалась ему организация
типографии в Ярославле, за это полагалась суровая
кара - до 12 лет каторги. Ротмистр Иванов, заведовавший социалдемократическим
отделом охранного отделения, склонил его к сотрудничеству,
пообещав в этом случае прекратить дело; боязнь каторги,
необеспеченность жены и детей вынудили его согласиться,
хотя и не сразу. Иванов не преминул заявить о приверженности
правительства прогрессу - но "все это нужно медленно". Вместе с
тем он убедил его в том, что партия опутана сетями провокации в такой
степени, что невозможно разобрать, кто провокатор, а кто честный
человек; руководители партии, внушал он Малиновскому, это
группа предателей, при помощи которых охранка вылавливает
"бунтующий рабочий элемент". В доказательство осведомленности
охранки Иванов воспроизвел слова Малиновского, рассказал о его
последних встречах и показал фотографии, на одной из которых он
был снят вместе с Ногиным в Петровском парке. Одна подробность
его сразила: он и Ногин ели простоквашу - и это запечатлел фотограф
из охранки... В итоге он поверил Иванову: "...Я увидел, что
это правда, что кругом ложь и продажа".
Не соглашался он сначала "не потому, что почувствовал отвращение
к этому предложению, я этого не переживал, - объяснял
Малиновский, - а просто я не хотел потому, что я не видел возможности
справиться с той двойственной ролью, которую я должен
был нести". "Решающим моментом", по его словам, явилась
угроза открыть его уголовное прошлое. "Тут уже для меня вопрос
был решен совершенно, тут уже я не колебался ни в чем, ни вопроса
об угрызении совести у меня не было, у меня был только
страх перед тем, что меня разоблачат..."^.
Иванов употребил, таким образом, хорошо отработанные методы,
предусмотренные инструкциями департамента полиции и московской
охранки; Малиновский сравнивал впоследствии жандармского
ротмистра с "пауком" и даже с "сатаной", хотя ему вовсе
не пришлось, как живописует этот эпизод историк В.Жухрай, сидеть
несколько дней на цементном полу в сырой и темной камере
без кровати, нар и стула, где его "фактически не кормили", -
ничего этого не было. Малиновский никогда не связывал свое
предательство с условиями заключения, а бывший вице-директор
департамента полиции С.Е.Виссарионов, выступавший на суде в
1918 г. в качестве свидетеля, подтвердил: Малиновский был вовлечен
в провокаторство обычными приемами - арестом и предложением
служить в охранке, чтобы избавиться от наказания^.
Еще более существенны показания Иванова (в 1917 г.), из которых
видно, что роль Малиновского была не такой уж страдательной:
он сам заявил о желании откровенно переговорить с начальником
охранки полковником П.П.Заварзиным, и после этого
разговора Заварзин сообщил Иванову, что Малиновский дал согласие
стать секретным сотрудником. Заварзину, написавшему в
эмиграции воспоминания о своей деятельности, тоже запомнилось,
что Малиновскому не сделали сразу прямого предложения
сотрудничать, но дали понять, что не считают его убежденным революционером.
Разговор с Заварзиным был продолжительным -
"до утра", Малиновский долго "молчал и размышлял", и оказалось,
что "настроение его учтено верной.
Документы дела Московского охранного отделения "О дворянине
Р.В.Малиновском" выстраивают события в такой последовательности:
13 мая - задержание его в Петровском парке; 14 мая -
обыск на квартире в доме № 9 на Пресненской улице, не обнаруживший
"ничего преступного"; в тот же день - допрос, результатом
которого явились собственноручные показания Малиновского,
заявившего, между прочим, что ни к каким противоправительственным
организациям он не принадлежал и не принадлежит, а из лиц
на предъявленных фотокарточках знает одного Шевченко^. Никаких
следов вопроса о типографии в Ярославле здесь нет. Нет и записи
о беседе с Заварзиным. Дело о типографии было, таким образом,
закрыто, сделка состоялась: показательно и то, что одновременно
с Малиновским освободили Шевченко.
Без сведений о типографии трудно, однако, судить, насколько
реальной была угроза каторги, которой Малиновский оправдывал
свое предательство. Что же касается "решающего момента", то далее
мы увидим, что этот момент допроса он придумал в 1918 г., когда
его судили, а в 1910 г., в охранке, о его уголовном прошлом не
было и речи. Но, чтобы приблизиться к пониманию причин его падения,
нужно обратиться и к этой странице его биографии, закрытой
от тех, кто окружал Малиновского в Петербурге и в Москве.
На следующий день после ареста Малиновского в охранном
отделении заполнили антропометрическую карточку для последующего
опознания арестованного. Она сохранилась, и можно сравнить
ее со словесными зарисовками современников. Судя по их
воспоминаниям, при первом знакомстве Малиновский отталкивал
всем своим видом и повадками. Доля истины в этом есть и значительная,
но есть и обычный для мемуаров элемент домысливай ия
в свете того, что стало известно впоследствии. А.А.Трояновский,
например, утверждал, что выражение глаз Малиновского напомнило
ему палача, с которым он ехал в одном вагоне на поселение
в Сибирь, - из чего он сразу же сделал вывод: Малиновский -
"человек, способный на все"^. Н.К.Крупской тоже его глаза в
первую минуту показались "какими-то неприятными", не понравилась
"деланная развязность" (так написано в воспоминаниях,
но в более ранних показаниях Крупской Чрезвычайной следственной
комиссии, где также описывается первая ее встреча с Малиновским,
этого нет, напротив, она заявила, что Малиновский вначале
произвел на нее, как и на мужа, "хорошее впечатление"^.
Карточка из московской охранки имеет то преимущество, что
она бесстрастна. На ней, как полагалось, наклеены три фотографии
- в профиль, в фас и во весь рост ("в том самом головном уборе,
верхнем платье и обуви, в которых был задержан"). Кепка, демисезонное
пальто, под пиджаком темная косоворотка - самое обычное,
будничное обличье российского мастерового начала века. Приметы,
записанные рукой полицейского чиновника: рыжие волосы с
проседью, светлорыжая борода, бледное, рябое лицо, худая шея,
узкие плечи, скорая походка, природный язык - русский, без иностранного
акцента (по другим свидетельствам акцент был). Указана
кличка филерского наблюдения - "Приятель"^.
Сохранилась еще одна фотография, на обороте ее написано:
"Роман Малиновский, 18 мая 1892 г. Привлечен к дознанию по
251 ст[атье] уложения"^. Очевидно, указана дата фотографирования,
а не привлечения к дознанию. В изданной Министерством
юстиции ведомости справок о судимости за 1899 г. есть запись о
том, что приговором Плоцкого окружного суда он был осужден к
тюремному заключению на два с половиной года за третью по счету
кражу со взломом из обитаемого строения и отбыл наказание в
1902 г. Есть еще сводный алфавитный указатель справок о судимости,
из которого явствует, что первые две кражи он совершил в
1897 и 1898 гг.53
Кроме этих документов, мы можем опираться только на признания
самого Малиновского. Родился он 18 марта 1877 г. (а не в
1878 г., как сказано во всех справочниках), в обедневшей многодетной
шляхетской семье. Дед Малиновского был состоятельным
человеком, тайным советником. За причастность к восстанию 1863 г.
два его сына были сосланы в Иркутск. Третьего сына, отца Малиновского,
тоже выслали - на Волгу, откуда он возвратился через
семь лет и, так как имения, принадлежавшие семье, были конфискованы,
поступил на службу управляющим чужим имением, затем
был заведующим сахарным заводом в Блонском уезде Варшавской
губернии, где и умер (подозревали отравление), оставив
шестерых детей.
Роману - третьему ребенку в семье - было тогда восемь лет.
Семья жила в деревне Крубицы под Плоцком. В 1891 г. умерла
мать, и он остался круглым сиротой. Старшая сестра определила
его учеником в книжный магазин в Плоцке, но там ему не понравилось,
и в 1892 или в 1893 г. он был отдан на попечение мужу
тетки (сестры отца) Бурзынскому, который владел небольшим заводом
в Варшаве (согласно объяснению 1918 г., его "тянуло на
завод", и поэтому он сам бежал в Варшаву). Здесь он проработал
около трех лет в мастерской по изготовлению золотых и мельхиоровых
изделий Грошковского и Годыцкого и приобрел профессию
токаря по металлу.
Неудовлетворенный и этим, летом 1897 г. он решил вместе с
приятелем отправиться в "кругосветное путешествие" -то ли с
3, то ли с 15 рублями в кармане. Искатели приключений добрались
только до германской границы. Голод заставил их войти в
пустой дом, взять продукты и деньги, но вскоре их поймали. Малиновский
все же сумел бежать. Два или три месяца он находился
"среди самых страшных подонков общества", занимался воровством
("крал не только три раза", но "мало попадался"), пока не
был снова арестован и после 7-месячного заключения осужден в
июне-июле 1900 г. по совокупности преступлений на полтора
года тюрьмы. Отбывая наказание в Плоцкой тюрьме, он изготовлял
перламутровые пуговицы по заказу фабриканта, на фабрике
которого он работал недолго и после выхода на свободу.
Версия о трех судимостях Малиновского за уголовные преступления
источниками не подтверждается. Сопоставление дат
указывает также, что он был прав, когда говорил, что заключение
его продолжалось полтора, а не два с половиной года.
В ноябре 1901 г. его призвали на военную службу, и он попал -
вероятно, благодаря высокому росту, - в лейб-гвардии Измайловский
полк, расквартированный в Петербурге. По словам Малиновского,
во время службы в строю к нему придирались офицеры; легче
было в мастерских Главного штаба в Красном Селе и в полковых
оружейных мастерских, где он некоторое время работал, а с 1904 г.
положение конюха командира полка оставляло ему достаточно времени,
которым он мог свободно распоряжаться^.
Совершенно иначе сложились к тому времени судьбы его
братьев и сестер. Старший брат Сигизмунд, студент-социалист, за
участие в беспорядках в Калише был исключен в 1892 г. из Варшавского
университета и выслан в Пермскую губернию, но после
сокращения срока ссылки по амнистии в связи с коронацией Ни45
колая II получил возможность продолжать учебу на медицинском
факультете Казанского университета. Окончив университет, он
расстался с увлечениями молодости ("политикой теперь не интересуется,
социалистом перестал быть, но прогрессист"), женился
и стал преуспевающим врачом, практиковавшим в Казани и Ессентуках.
Сведения эти поддаются проверке и уточнению: согласно
данным из официальных списков студентов Казанского университета,
в Варшавском университете Сигизмунд учился с 1891
по 1893 г. (на медицинском факультете и один год на юридическом),
в Казанском - с 1895 по 1900 г.^
Старшая сестра Казимира окончила консерваторию и служила
бонной в богатых домах Киева и Петербурга, обучая детей иностранным
языкам ("не соглашается с бойкотом евреев, против
правительства", - отметил Малиновский). Сестра Вацлава вышла
замуж за инженера-строителя в Варшаве, оба "за бойкот евреев,
но против москалей". Младшая сестра стала учительницей в
Калишской губернии. Еще один брат - Викентий уехал в Америку
и, по слухам, разбогател^. Роман единственный из семьи не
стал ни предпринимателем, ни профессионалом-интеллигентом, но
ревностно следил за тем, как складывались судьбы родных, -
вплоть до их политических и национальных пристрастий. Давая
показания в 1918 г., он объяснял свое согласие сотрудничать с охранкой
и тем, что разоблачение его уголовного прошлого навлекло
бы позор на брата, "тогда уже доктора в Казани"^.
Два эпизода биографии Малиновского, о которых мы знаем
только с его слов - непосредственно или в передаче его собеседников
- заслуживают особого внимания. Первый важен прежде всего
постольку, поскольку с ним связывают приобретение будущим провокатором
фамилии, под которой он известен. Факт заимствования
фамилии никто из историков, в том числе и автор книги, не подвергал
еще сомнению. Но первоначальная фамилия "Малиновского"
до сих пор не установлена. Чтобы внести какую-то ясность, необходимо,
забегая вперед, обратиться к некоторым более поздним событиям
его жизни, вернее, к тому, как он их изображал, хотя при этом
придется пробираться через дебри противоречий.
30-31 октября 1912 г. он приоткрыл завесу над этим эпизодом в
беседе с приехавшим в Москву вице-директором департамента полиции
С.Е.Виссарионовым - это была уже вторая их встреча. Он
сообщил ему, что в молодости, еще до совершеннолетия вынужден
был воспользоваться чужим паспортом "учиненном тяжкого преступления,
что угрожало ему строгим наказанием вплоть до смертной
казни"^. Очевидно, имелось в виду не воровство. Но от партийной
следственной комиссии, разбиравшей в 1914 г. его дело, он
скрыл и факты воровства и судимость. Арест в 1899 г. он объяснял
в своих первых показаниях тем, что ему приписали убийство городового,
тогда как он лишь оказал сопротивление при попытке задержания,
сорвав с него шашку; спустя несколько дней этот городовой
был убит, но кем-то другим, и суд в июне-июле 1900 г. Малиновского
оправдал. Дата суда указана верно, но судили его, как мы
знаем, совсем не за то. К этим устным показаниям он затем письменно
добавил - так же туманно, как и в охранке, - что "в самых
молодых годах" с ним "было крайне печальное и тяжелое происшествие",
связанное "с честью женщины", и поэтому он не считает
возможным об этом говорить^.
Воспоминания
...Закладка в соц.сетях
