Жанр: История
Провокатор(Роман Малиновский: судьба и время)
...Зиновьева в описании этого "крайне печального
и тяжелого происшествия" более конкретны: Малиновский рассказал,
как "нечаянно" убил на пароходе молодого парня, поссорившись
с ним из-за девушки. Дело было ночью; выбросив тело убитого
в воду, он присвоил его паспорт, и "стало быть, - заключал Зиновьев,
- он вовсе не Малиновский". А чужой паспорт понадобился
ему, чтобы избавиться от позора после суда за воровство. Выходит,
что инцидент имел место после его освобождения из плоцкой
тюрьмы, но до призыва в армию, где-то во второй половине 1901 г.
Если это так, то судили его в 1900 г. "вовсе не как Малиновского".
Однако в документах о судимости он проходит именно как Малиновский.
Во-вторых, сам Зиновьев сопроводил свое изложение показаний
рядом оговорок: "абсолютно не ручаюсь за версию, но, кажется,
он говорил это"; возможно, он просто "у ехавшего пассажира
украл его паспорт"; "или он Малиновский, но вот что-то у него в
прошлом"^. В результате привлекательная конкретность описания
оказывается мнимой, и эпизод приобретает крайне неопределенные
очертания. Совпадает с тем, что есть в следственном деле 1914 г.,
лишь амурный мотив происшествия. Судя по всему, Зиновьев невольно
присоединил к смутным воспоминаниям о следствии 1914 г.
узнанное позже, в 1917 и 1918 гг., в частности, о воровстве и об
осуждении за воровство.
Между тем о чужом паспорте Малиновский говорил Ленину и
Зиновьеву еще до партийного расследования, на Пражской конференции
в январе 1912 г. Ленину запомнилось, что речь шла о
прошлом - "ему пришлось жить под чужим паспортом в связи с
событиями 1905 года", а Зиновьеву - что Малиновский продолжает
жить "нелегально", по "очень прочному паспорту" (показания
1917 г.)". Согласно же рапорту Виссарионова об упомянутой
выше беседе с Малиновским 30-31 октября 1912 г., тот изложил
ему свой разговор с Лениным на Пражской конференции следующим
образом: он рассказал Ленину, что "легализовался по чужому
паспорту, что фамилия, которую он теперь носит, в действительности
ему не принадлежит, и [то], что связано с ней и с первым
носителем ее, ему неизвестно", а причиной как раз и послужило
"тяжкое преступление". Своим откровенным рассказом он
решил предупредить "возможность раскрытия перед партией этих
сведений". По-видимому, дополнительно уже Виссарионову он
сказал, что опознания кем-либо из земляков не опасается, так как
порвал с родиной (с местом рождения) около 20 лет назад (имелся
в виду отъезд в Варшаву)".
Выдвигалось предположение, что настоящая его фамилия, имя и
отчество - Генрих Георгиевич Эвальд^. Скорей всего, это предположение
возникло в связи с тем, что сразу после своего избрания
депутатом Государственной думы Малиновский направился во Владимирскую
губернию, в село Зуево, чтобы встретиться с также избранным
в Думу Ф.Н.Самойловым, и по приезде предъявил годовой
паспорт на имя томского мещанина Генриха Эрнестовича (1)
Эйвальдта (!). Фамилия явно не польская. Дело в том, что паспорт
этот был фальшивым, выданным Малиновскому накануне поездки
в Московском охранном отделении, так как поездка осуществлялась
конспиративно, по партийной линии, о чем Малиновский, конечно,
сообщил своим хозяевам^. Соответствующий навык у него
был: по чужому, но не фальшивому паспорту своего приятеля
П.Сицинского он ездил на Пражскую конференцию.
С другой стороны, то, что Малиновский все-таки настоящая
его фамилия, как будто бы явствует из упомянутых выше документальных
данных о старшем его брате, имя, отчество и фамилия
которого - Сигизмунд-Казимир Вацлавов Малиновский; родом
он был, как и Роман, из Гостынского уезда Варшавской губернии.
Вплоть до первой мировой войны Роман переписывался с
братом. "...От Сигизмунда нет писем целый год", - сообщал он
жене 12 декабря 1915 г.^. Правда, в записи поронинских показаний
Малиновского есть несколько загадочная фраза: поступая в
Казанский университет (напомним, это было в 1895 г.), Сигизмунд
получил паспорт "на основании разных документов без
справок по месту рождения. В книгах сказано: разыскивается".
Значит ли это, что и Сигизмунд жил не под своей фамилией, что
и он не Малиновский? Но как объяснить в таком случае совпадение
данных в украденном у случайного попутчика паспорте Романа
с данными в паспорте Сигизмунда? Или и кражу паспорта
(даже если не было убийства) нужно отнести всецело на счет плохой
памяти Зиновьева?
Партийное следствие в этой поистине фантасмагорической ситуации
не разобралось. Приступая 15 (28) мая 1914 г. в Поронине к
первому допросу Малиновского, Ленин спросил прежде всего о его
имени; Малиновский отвечать отказался до "поездки на место для
проверки", с чем комиссия почему-то согласилась, решив сначала
"выслушать все данные о семейном положении Р.Малиновского и
затем потребовать объявления фамилии"^. Сама постановка этого
вопроса в начале следствия, очевидно, была вызвана тем, что члены
следственной комиссии Ленин и Зиновьев вспомнили сказанное
Малиновским на Пражской конференции о проживании по чужому
паспорту. Но, если судить по протоколам, а они велись очень подробно,
комиссия к этой теме больше не возвращалась.
Последнее расследование должно было поставить все точки над
i. Малиновский свои письменные показания, адресованные "Всероссийскому
народному трибуналу РСФСР", начал с того момента
биографии, когда он остался сиротой, и ничего не сказал на этот раз
о том, где и в какой семье родился, а следователь, обвинитель и
судьи не проявили к его происхождению ни малейшего интереса.
Можно, однако, предположить, что, поскольку вопрос о настоящем
имени вообще не был задан, они обратили внимание на те места в
письменных и устных показаниях Малиновского, где давалась еще
одна версия объяснения, по-видимому, их удовлетворившая.
Теперь он утверждал, что вся история с "тяжким преступлением"
и с "чужим паспортом" - вымысел: на Пражской конференции
"...я Ленину, Григорию, Каменеву создал легенду, что я нелегальный,
что у меня есть преступление в молодости, которое
может повредить делу"; эту легенду он придумал, когда Ленин
заговорил с ним о возможности выдвинуть его кандидатуру на выборах
в Государственную думу. Свой отказ он мотивировал тем,
что принесет "вред себе и партии", но отказывался недостаточно
решительно, "не настаивал" - отчасти потому, что это предложение
оказалось для него неожиданным, отчасти потому, что оно
было все же заманчивым. Именно нерешительность он ставил себе
в вину как "сознательное преступление": "...разве я за эту легенду
боролся, разве я представил ее в таком виде, чтобы Ленин и
Григорий не согласились на это... "^ (то есть решили не выдвигать
его кандидатуру).
Желание Малиновского стать депутатом, о чем выше уже говорилось,
и опасения в связи с этим (для них имелись основания)
не противоречат друг другу. В остальном изложение разговора с
Лениным совпадает с тем, как пересказали его Виссарионов, а затем
Зиновьев. Довольно близко и изложение реакции Ленина: у
Малиновского - "Ленин не спрашивал подробности - в чем
дело"; у Виссарионова - Ленин отнесся к рассказу "с полным
доверием". Таким образом, единственное отличие показаний Малиновского
в 1918 г. от всех других свидетельств, включая его
собственные показания в прошлом, - это признание, что он сочинил
на Пражской конференции (а значит, повторил и в Поронине)
"легенду". Себя он при этом не выгораживал, никакой выгоды
из этого признания извлечь он не мог; наоборот, утверждая,
что совершил политическое преступление, неизвестное еще обвинителям,
он усугублял свою вину перед судившей его партией. Но
это означает, что все, так старательно им запутанное, он же в конце
концов и распутал, сказав, наконец, в 1918 г. правду: от рождения
он был Малиновским - что и было зафиксировано в приговоре
суда и полностью согласуется с тем, что мы знаем о его
брате, и с документами о судимости.
Второй, но, по-видимому, невыдуманный переломный момент
его жизни относится к весне 1905 г.: увидев, как по Измайловскому
проспекту, мимо казарм ведут под конвоем рабочих-забастовщиков,
он открыто выразил им сочувствие и "возмущал солдат".
На него донесли и предложили на выбор - идти под суд или отправляться
"добровольцем" на русско-японскую войну. Он выбрал
второе, его даже произвели в ефрейторы, но уже в Могилеве
пришло известие об окончании войны, и маршевый батальон, с
которым он был отправлен летом 1905 г., возвратился в Петербург.
В апреле 1906 г. Малиновского уволили в запас.
Снова он оказался перед выбором: вернуться в Польшу или
оставаться в Петербурге. Он предпочел остаться, возможно, по
очень простой причине - здесь у него была уже невеста, Стефа,
прислуга ротного командира. Через месяц после увольнения Романа
из армии они обвенчались. Поступив на завод "Лангезипен",
он быстро выдвинулся как активист рабочего движения.
Еще будучи солдатом, он участвовал, переодевшись в штатскую
одежду, в манифестациях протеста после 9 января. В 1906 г. ему
приходилось охранять митинги (на одном из них выступал популярный
тогда оратор студент-большевик "товарищ Абрам" - под
этим псевдонимом скрывался будущий обвинитель Малиновского
Николай Крыленко)^.
Все это мало похоже на биографию заурядного уголовника. В
рабочее движение Малиновский вошел естественным образом -
не "пробрался" туда, не "втерся в доверие", как нередко утверждали
потом. Но, конечно, он и не переродился полностью от соприкосновения
с новой средой, тем более, что и среда эта была
достаточно пестрой.
Нет необходимости ни преувеличивать, ни преуменьшать то,
что отличало и выделяло его среди питерских металлистов. На заводах
можно было встретить в это время и бывших сельских жителей
и горожан; первые преобладали. Заводской рабочий - сын
дворянина, понятно, был исключением. Но и многие недавние
крестьяне, брошенные в городской водоворот, чувствовали себя
увереннее в большом коллективе, тянулись, ради этого, подобно
Малиновскому, к "тяжелой работе" - в отличие от их отцов и
родни, для которых пределом мечтаний в городе было собственное
торговое дело, а верным путем к этой цели - карьера приказчика.
Малиновский лишь раньше и решительнее многих оборвал
прежние социальные связи. И хотя он был родом из польской деревни,
его не тянуло обратно оставленное там хозяйство, как многих
выходцев из русских деревень.
Несомненно, он был образованнее среднего рабочего. На вопрос
удивленного его речью председателя IV Государственной думы
М.В.Родзянко - какое у Вас образование? - он ответил: домашнее;
так оно, скорей всего, и было, но домашнее образование в культурной
семье дало ему, конечно, больше, чем могли дать большинству
рабочих сельские или городские начальные училища (к 1914 г.
даже в столице не все рабочие были элементарно грамотными, среди
рабочих-мужчин грамотных было 82%, среди работниц - 56%).
Но пример старшего брата и сестер не мог не напоминать ему, что
он остался недоучкой. Как и многие другие молодые рабочие, он
стремился учиться дальше, усиленно занимался самообразованием.
Природные способности помогали ему быстро впитывать идеи, насыщавшие
революционную атмосферу, прежде всего идею классовой
борьбы за социальную справедливость.
Принято думать, что "рабочую интеллигенцию" составляли непременно
высококвалифицированные рабочие. Таких рабочих на
петербургских заводах действительно называли "интеллигентами",
"грамотеями", заводская администрация их ценила, нередко
не обращая внимания на их неблагонадежность, укрывая от полиции
и даже переманивая с других предприятий. Малиновский к
их числу не принадлежал. "Работу я знал плохо, - вспоминал он
о времени, проведенном на заводе "Лангезипен", - но поляк мастер
Бернацкий относился ко мне снисходительно", однако "я
при всем его хорошем ко мне отношении ненавидел его...".
Революция открыла перед политически активным слоем рабочих
невиданные раньше возможности самореализации вне производства.
Последующее резкое их сужение вызвало разочарование
и апатию, привело к распространению всякого рода суррогатов
общественной активности - от участия в разбойных "экспроприациях"
до выпадов против интеллигенции во имя развития "рабочей
самодеятельности", - впрочем, не без влияния экстремистовпартийцев
из самой интеллигенции. Во всех такого рода акциях и
настроениях находила выражение примитивная революционность,
в которой жажда мести обществу соединялась с желанием любыми
средствами утвердить себя. Вербуя агентуру в такой среде, охранка
по существу предлагала участникам революции своеобразный
способ удовлетворения честолюбивых и карьеристских поползновений
(и то и другое, как мы видим, было свойственно Малиновскому
в высокой степени), не требуя при этом разрыва с революционным
движением. Тем самым формировалась некая промежуточная,
духовно маргинальная группа, обслуживающая господствующую
систему, но не принадлежавшая ей целиком ни по
социальному положению, ни по мировоззрению.
С такой точки зрения и следует подходить к вопросу о том,
когда Малиновский начал предавать товарищей. Несмотря на проводившиеся
в 1917 и 1918 гг. расследования, вопрос этот так и остался
непроясненным. В сохранившихся документах московской
охранки данные о провокаторской деятельности Малиновского в
предшествующий поступлению на службу период отсутствуют.
Единственное исключение - приписка рукой вице-директора департамента
полиции Виссарионова на справке о деятельности секретного
сотрудника "Портного" за 1912 год: "С 1906 по 1910 г.
[был] секретарем Петер6[ургского] союза металлистов. "Эрнест" -
в 1907 и 1910 г. говорил добровольно с нач1альником] Охранного]
отд[еления] по телефону; чл(ен1 партии с 1901 г."^
06 этот документ споткнулись обе следственные комиссии. Вероятно,
Виссарионов записал чье-то устное сообщение, так как
текст сплошь состоит из неточностей: секретарем союза металлистов
Малиновский в 1910 г. уже не был; если что-то он и сообщал
по телефону, то не начальнику, а начальникам охранных отделений
- в 1907 г. в Петербурге, а в 1910 г. - в Москве. Но в Москве
он носил кличку "Портной" (не потому, конечно, что работал
портным, как можно кое-где прочитать; клички выбирались
по контрасту с реалиями биографии и облика агента). И наконец,
с партийными организациями он соприкоснулся впервые в 1906 г.,
но никак не в 1901 г. - почти весь этот год он находился в тюрьме.
В показаниях 1914 г. он отметил только, что в 1902-1903 гг.
встретился, работая в оружейных мастерских Измайловского полка,
с социал-демократом, петербургским рабочим Семеновым,
который оказал на него большое влияние^. Войти в социал-демократическую
организацию до революции он не мог.
Когда Чрезвычайная следственная комиссия, обнаружившая
документ об "Эрнесте", предъявила его Виссарионову, тот при
всем старании не смог вспомнить ни происхождения своей записи,
ни клички "Эрнест"^. Не сумел объяснить приписку Виссарионова
и больше всех имевший дело с Малиновским В.Г.Иванов; Малиновский
не говорил ни ему, ни кому-либо другому в московской
охранке о своем сотрудничестве с охранкой в прошлом^. Жена
Малиновского показала, что муж получил предложение сотрудничать,
когда арестовывался в 1906-1908 гг., но она не знает, согласился
ли, и не слыхала клички "Эрнест". Однако, во-первых,
Малиновский в указанные годы по всем данным не арестовывался^,
во-вторых, предложение сотрудничать подразумевало постоянную
службу; "штучники" же не имели кличек.
Не в том ли разгадка нагромождения несообразностей, что их
источник - снова сам Малиновский, а приписка Виссарионова -
не что иное, как сделанная наспех запись очередной порции "автобиографических"
сведений, полученных во время второй беседы
с ним в октябре 1912 г. (тогда же он сообщил Виссарионову о
разговоре с Лениным на Пражской конференции)? Не решил ли
он, что в связи с предстоявшим повышением - переходом в непосредственное
распоряжение департамента полиции - полезно
преувеличить перед новым начальством свои "заслуги", удлинив
агентурный стаж?
В том, что такое предположение небеспочвенно, убеждает и
одно место в показаниях директора департамента полиции Белецкого,
который вспомнил признание Малиновского, касавшееся
еще более раннего момента его биографии: доказывая уже в Петербурге
Белецкому в одной из бесед свою изначальную преданность
правительству, Малиновский рассказал, как во время прохождения
воинской службы в Измайловском полку он по собственной
инициативе дал знать Петербургскому охранному отделению
об антиправительственном брожения среди солдат полка,
причем сделал это безвозмездно^. Тем самым начало "работы"
отодвигалось еще дальше. Справки Белецкий наводить не стал, к
тому же "штучная" информация не всегда фиксировалась, да и
вообще он не интересовался прошлым Малиновского, чтобы не задеть
его самолюбия, - таково было одно из правил общения с
секретными сотрудниками. Поэтому вполне возможно, что, затевая
этот разговор, Малиновский просто набивал себе цену. Видимо,
он не знал о том пункте инструкции департамента полиции,
который не требовал от агента изменить свои убеждения "коренным
образом". Следователи, которые допрашивали Белецкого, не
посчитали эту информацию серьезной.
Не имея возможности допросить самого Малиновского, Чрезвычайная
следственная комиссия ограничилась неопределенным
выводом: "Время его первого сближения с розыскными органами
в точности установить не удалось..." Этот вывод буквально повторялся
в обвинительном заключении 1918 г., но авторы его -
большевики склонны были все же видеть в записи Виссарионова
"значительную дозу достоверности". Однако никаких новых данных
они не привели, а старые не проверили. Малиновский по этому
поводу не допрашивался. Сам он лишь заявил, что во время
военной службы ничего не знал о существовании охранного отделения".
Перечень пунктов обвинения в обвинительном заключении
открывался 1910 годом.
Бесспорно одно: ловцы душ из московской охранки верно почувствовали
внутреннюю готовность Малиновского к предательству,
поняли, говоря языком секретной полицейской инструкции,
что он "подает надежду". Но эта готовность созрела в нем, вероятно,
не раньше переезда в Москву. Только в Москве он сделал
вывод: в рамках рабочего движения возможности продвижения
вверх для него исчерпаны.
Первое донесение Малиновского - "Портного" датировано 5
июля 1910 г., а всего за два с половиной года службы в Московском
охранном отделении была составлена на основании его бесед
с руководителями охранки 81 агентурная записка - 25 в 1910 г.,
33-в 1911 г. и 23-в 1912 г., причем они становились все более
и более обстоятельными. Поскольку "Портной" проявил
"большие способности", росла и его "ценность", что вполне осязаемо
выразилось для него в повышении жалования с первоначальных
50 руб. до 100^.
54
Не отразилась на устойчивости его положения и смена в июле
1912 г. П.П.Заварзина новым начальником охранки полковником
А.П.Мартыновым, ранее возглавлявшим Саратовское районное охранное
отделение. Полковник считался тонким ценителем искусства
- искусства организации провокационной деятельности в том
числе. Все, что касается "Портного", заявил он подчиненным, превосходно
ему известно из переписки охранного отделения с департаментом
полиции. Малиновский утверждал на суде, что "просто
боялся" Мартынова. Но Мартынов не предъявлял ему никаких
претензий, также считая, что новый секретный сотрудник справляется
с "двойственной ролью". Несомненно, за это время была по достоинству
оценена и способность "Портного" приспосабливаться к
обстоятельствам, и актерский талант, и прекрасная память".
Все это заставляет усомниться в том, что было заявлено Малиновским
на суде: в начале службы он-де почти ничего не сообщал
или сообщал ложные сведения - "не потому, что меня совесть мучила",
а потому, что "тогда знал очень мало", а также, чтобы отомстить
"за то, что я сам переживал", - "мне люди были жалки как
личности". Вопрос о душевном его состоянии оставим пока в стороне.
Объем сообщаемых им сведений был на самом деле не так уж
мал. Но из этого не следует что можно ручаться за абсолютную достоверность
и точность всех без исключения его донесений: большевики,
знакомившиеся уже в советское время с тем, как отражалась
их деятельность Малиновским, считали, что он был информатором
"с тенденцией, во-первых, и с фантазией, во-вторых"^.
Охранка не оставляла его своим вниманием и как видного социал-демократа,
активного участника легального движения -
преимущественно кооперативного и культурно-просветительного.
13 ноября 1910 г. он был задержан на неразрешенном собрании в
помещении союза деревообделочников, но через три дня освобожден,
как обычно, вместе с другими арестованными. 30 декабря по
требованию Петербургского охранного отделения его обыскали на
квартире в Сокольниках - однако не сразу; получив из Петербурга
предписание об аресте, В.Г.Иванов 17 декабря ответил:
"Войдет в общую ликвидацию, до каковой обыск его безусловно
невозможен". По собственной инициативе московская охранка
провела еще два обыска - 14 апреля и 16 ноября 1911 г., также
без последствий".
В первый период предательства Малиновский использовал в
качестве главного канала информации свои связи с меньшевиком
Василием Шером. Активный работник профсоюзного движения
В.В.Шер еще до 1905 г. принимал участие в создании первого
профсоюза в Москве - нелегального "Союза московских типографских
рабочих для борьбы за улучшение труда". В 19051907
гг. он работал в Москве и Петербурге, где познакомился с
Малиновским; одно время редактировал журнал петербургского
союза металлистов, в 1907 г. организовал в Финляндии Всероссийскую
конференцию профсоюзов печатников. На Штутгартском
конгрессе Второго Интернационала Шер входил в небольшую
группу представителей российских профсоюзов. Вернувшись в
1908 г. в Москву, Шер подготовил в семинарии Московского университета
и сумел издать солидный труд по истории профессионального
движения московских печатников - первое в России научное
исследование такого рода^.
Появление в Москве административно высланных петербургских
рабочих вселило в Шера надежды на активизацию рабочего
движения, прежде всего через легальную его сферу, и, конечно,
не случайно с легкой руки именно Шера Малиновский прослыл
"русским Бебелем". Принадлежавший Шеру дом в 1-м Зачатьевском
переулке был местом встреч и меньшевиков и большевиков.
Здесь проживал большевик Г.К.Голенко, которого навещал наезжавший
в Москву Фрумкин. В январе 1911 г. Малиновский сообщил
охранке о посещении квартиры Годен ко депутатом III Государственной
думы рабочим-большевиком Н.Г.Полетаевым, рассказавшим
о предстоящем свидании с В.И.Лениным и о намерении
побывать по поручению Ленина в некоторых южных городах с
целью восстановления партийных связей и организаций^.
И Малиновский жил одно время в этом гостеприимном доме.
Когда Ногин предложил ему войти в ЦК, он прежде всего посоветовался
с Шером, которого "глубоко уважал". Шер не отговаривал,
ведь речь шла о единой РСДРП.
Летом 1910 г. впервые возникла мысль выдвинуть кандидатуру
Малиновского на предстоявших в 1912 г. выборах в Государственную
думу. Видимо, ободренный этой перспективой Малиновский
стал убеждать большевиков взять в свои руки проведение петиционной
кампании. Между тем идея сбора подписей под петицией в
Думу о "свободе коалиций" была сугубо ликвидаторской, большого
сочувствия среди рабочих она не встретила. Насторожило и
неумеренное любопытство Малиновского по поводу участия социал-демократов
в дополнительных выборах в Думу, проходивших
в Москве в конце 1910 г.
Правда, теперь Малиновского повсюду сопровождал снова появившийся
на московском социал-демократическом небосклоне
"Кацап" - Андрей Поляков ("интеллигентного вида рабочий с
длинной бородой, фигурой апостола", - так описывал его Фрумкин).
Поляков был членом правления Общества разумных развлечений,
Малиновский также бывал здесь. Вместе они посетили
Тулу, где с августа жил под видом частного преподавателя английского
языка Атясова бежавший из ссылки Виктор Ногин^.
Относительно Полякова тоже имелись подозрения: отсидев после
ареста в октябре 1909 г. семь месяцев в Таганской тюрьме, он
получил, несмотря на серьезные улики, удивительно мягкий приговор
- год крепости с зачетом предварительного заключения^.
Но в таком случае было непонятно, кто кого обхаживает - Поляков
Малиновского или наоборот.
В конце концов Ногин и Фрумкин решили все же отстранить
Малиновского от партийной работы под предлогом его "проваленности".
Заодно решили отстранить и Полякова, его подозревали
больше. Но 28 февраля 1911 г. Фрумкин был арестован, а 26 марта
в Туле арестовали Ногина и всех, кто был с ним связан, снова
разладив возобновившуюся работу по созданию русской части ЦК
РСДРП. Отметим, что Малиновскому Ногин опять предлагал
войти в ЦК, но тот, как и в первый раз, отказался. Провал в Туле
был делом рук и Малиновского и Полякова. Но действовали они
независимо друг от друга.
Фрумкина отправили в военно-окружной суд в Петербург (за
ним было старое дело об участии во время революции в военной
организации Петербургского комитета РСДРП), и там он попросил
большевика Н.Н.Крестинского, пришедшего в качестве .присяжного
поверенного на свидание, передать, кому следует, что
Малиновский не заслуживает доверия. Было ли поручение выполнено?
Сведений на этот счет нет. Стоит только учесть, что Крестинский
знал Малиновского в лучшую его пору, работая юрисконсультом
петербургского союза металлистов.
Ногин, только оказавшись летом 1912 г. в верхоянской ссылке,
сумел узнать через местных полицейских, что его арестовали вовсе
не за участие в "Тульской СДРП", как ему объясняли в Москве, а
за формирование Русской коллегии ЦК. Как рассказывал впоследствии
председатель парижской комиссии ЦК РСДРП по делам о
провокации меньшевик Б.И.Горев, он получил из Сибири - то ли
от Ногина, то ли от Дубровинского - письмо, в котором сообщалось,
что московской охранке был известен "разговор в самом интимном
кругу нескольких видных членов партии, среди
...Закладка в соц.сетях
