Жанр: История
Провокатор(Роман Малиновский: судьба и время)
...: обязательными условиями приема офицеров в
жандармский корпус являлись потомственное дворянство, окончание
военного училища по первому разряду и шестилетняя служба
в общевойсковых частях; не допускались лица католического и
тем более иудейского вероисповедания^
Повышению компетентности кадров служили также ревизионные
поездки на места высших чинов департамента полиции. Наиболее
знающим из них - "профессором", по определению Белецкого,
был его ближайший помощник, вице-директор департамента
С.Е.Виссарионов; он же председательствовал на впервые проведенном
в 1912 г. съезде начальников сыскных отделений^.
Как верно заметил Александр Блок, которому пришлось наблюдать
с весьма близкого расстояния бывших служителей авгиевых
конюшен царизма (как редактору стенографических отчетов Чрезвычайной
следственной комиссии), "сыскное дело было отождествлено
с государственным"". Убийство Столыпина осенью 1911 г.
знаменовало, по мнению Блока, переход управления страной в руки
департамента полиции". Если не понимать этих слов буквально, то
бесспорно во всяком случае, что, отказываясь от проведения необходимых
стране реформ, правящие круги делали ставку главным
образом на карательно-полицейские средства, в том числе сугубо
секретного характера. В этой политике сочетались традиции поощрения
доносительства, идущие из средневековья и эпохи петровских
реформ (когда царским распоряжением была даже упразднена
тайна исповеди), и продуманная, ориентированная на европейские
образцы методика разложения враждебных власти сил. Первостепенное
место в ней заняла провокация.
При вербовке и использовании секретных сотрудников руководителям
полицейских служб надлежало руководствоваться совершенно
секретной инструкцией по организации и ведению
внутреннего (агентурного) наблюдения, разработанной впервые в
недрах департамента полиции и утвержденной П.А.Столыпиным
в 1907 г., а в 1912-1914 гг. переработанной. Она вобрала в
себя как дореволюционный опыт, в частности, приемы, практиковавшиеся
начальником московской охранки С.В.Зубатовым,
так и опыт 1905-1907 гг.
Важным источником при составлении первой редакции инструкции
явился опыт постановки этого дела полковником А.В.Герасимовым,
возглавлявшим с 1905 по 1909 гг. Петербургское охранное
отделение. Система Герасимова заключалась в сочетании
репрессий с насаждением агентуры в руководящих органах революционных
партий ("центральной агентуры"). Поддержка
П.А.Столыпина позволила Герасимову превратить на время столичную
охранку в главный центр политического розыска, оттеснив
на второй план департамент полиции. Б.И.Николаевский, детально
изучивший в связи с делом Е.Ф.Азефа эту систему, справедливо
заметил, что намерение посадить "под стеклянные колпаки"
руководителей революционных организаций, заставив их действовать
так, как угодно охранке, - настоящая полицейская утопия.
Но никак нельзя сказать, что она оказалась вовсе безрезультатной,
- "работу" Азефа высоко оценил Столыпин, и даже разоблачение
провокатора имело для правительства положительную
сторону, так как резко ослабило партию эсеров и дискредитировало
тактику террора. Охранники сознательно шли на риск, и "утопия"
эта была, как будет далее показано, не единственной.
15
Культивируя провокацию, Зубатов завещал своим преемникам
особое к ней отношение; ему, как никому другому, было свойственно
возвышенно-любовное видение этого рода полицейской деятельности.
В одном из писем уже отставного охранника можно
найти строки, способные вызвать изумление: "...Агентурный вопрос
(шпионский - по терминологии других) для меня святее святых...
Для меня сношения с агентурой - самое радостное и милое
воспоминание. Больное и трудное это дело, но как же при
этом оно и нежно"^.
Инструкция перевела заветы Зубатова на язык строгих правил.
Она объявляла единственным вполне надежным средством,
обеспечивающим осведомленность о революционных и оппозиционных
организациях агентуру из числа их членов: "Секретного
сотрудника, находящегося в революционной среде или другом обследуемом
обществе, никто и ничто заменить не может". Приобретать
такую агентуру предлагалось в возможно большем количестве.
Постоянным "секретным сотрудникам", получающим ежемесячное
жалование и, кроме того, поощряемым наградами за отдельные
удачные "ликвидации", отдавалось предпочтение перед
"штучниками", то есть осведомителями, не состоящими в организации
и лишь соприкасающимися с ними, способными информировать
эпизодически. От использования последних рекомендовалось
не отказываться, но, как подчеркивалось в инструкции, относиться
к их сведениям следует с большой осторожностью, так как
иногда они провокаторские или "дутые"; "только постоянная
агентура может относиться с интересом к делу розыска".
В каждой организации, указывала инструкция, необходимо
иметь несколько секретных сотрудников, но таким образом, чтобы
они не знали друг друга, и чтобы поступающие от них сведения
подвергались перекрестной проверке. Секретным сотрудникам
вменялось в обязанность стремиться занять видное положение в
той или иной организации; в прямой зависимости от того, насколько
это им удавалось, и от ценности поставляемых сведений
находилось их вознаграждение. Показателем успешности действий
агентуры считалось выяснение и уничтожение центров революционных
организаций и полное прекращение "преступной работы"
революционеров в данной местности или сфере деятельности,
когда "совсем не будет ни типографий, ни бомб, ни складов
литературы, ни агитации, ни пропаганды..."
Ввиду резко отрицательного отношения общественности к провокации,
в новой редакции инструкции, введенной в действие в
1914 г., департамент полиции потребовал не переходить "весьма
тонкую черту", отделяющую "сотрудничество" как осведомительную
деятельность от провокаторства. Конечно, принималась во
внимание и опасность провокационных действий для тех, кто их
допускал. Секретные сотрудники, говорилось в инструкции, ни в
коем случае, не должны "сами создавать преступные деяния и
подводить под ответственность за содеянное ими других лиц, игравших
в этом деле второстепенные роли".
Инструкция не объясняла, однако, каким образом можно совместить
это ограничение с обязанностью "не уклоняться от активной
работы", необходимой "для сохранения своего положения
в организации", и тем более "видного положения". Не устраняла
этого противоречия и оговорка насчет того, что "на каждый отдельный
случай" активной работы агент должен испрашивать разрешение
своего руководителя. На провокационные действия толкало
секретных сотрудников и требование той же инструкции
стремиться уничтожить центры революционных организаций не
сразу после их обнаружения, а "в момент проявления ими наиболее
интенсивной деятельности"^ - это место инструкции находилось
в безусловном противоречии с законом, который требовал от
полиции предупреждать и пресекать преступления немедленно по
их обнаружении.
Допрошенные в 1917 г. Чрезвычайной следственной комиссией
Временного правительства бывшие министры и руководители полицейских
учреждений вначале пытались уверять, что использовали
только осведомителей, принципиально противясь ьровокации.
Они не были при этом оригинальны, такую позицию официально
защищал П.А.Столыпин, когда II февраля 1909 г. в III Государственной
думе обсуждался запрос об Е.Азефе: в качестве министра
внутренних дел Столыпин взял его под защиту, отрицая факт
провокаторства. Впоследствии подобным же образом изобразил
свою и Азефа деятельность его руководитель А.В.Герасимов, заявивший,
что "никогда не был обманут" Азефом, "а о провокации
даже говорить не приходится".
В последнее время эта позиция Столыпина и Герасимова стала
находить сторонников в профессиональной историографии. Американский
историк А.Гейфман считает, что все прежние исследователи
дела Азефа были предубеждены против царского правительства
и потому некритически заимствовали у революционеров
характерную для них терминологическую путаницу, необоснованно
называя всякого полицейского агента провокатором^. Приняв
точку зрения А.Гейфман, мы не вправе больше называть провокатором
и Р.Малиновского, как и многих других агентов охранки.
Отказ от историографической традиции требует, однако, большего,
чем обращение к авторитетам в области права - сторонникам
узкого толкования понятия "провокация". Заметим также, что
апологетика в изучении истории неприемлема в такой же мере,
как и предубежденность - и по отношению к высшим сановникам
и по отношению к секретным агентам политической полиции.
Еще более упрощенным выглядит отечественный вариант той
же точки зрения, когда дореволюционная Российская монархия
изображается вполне сложившимся, чуть ли не идеальным правовым
государством: "оппозиционеры" (то есть и радикалы и либералы),
во всем подозревавшие "злокозненное" царское правительство,
загипнотизировали русское общество словом "провокация";
между тем полицейские инструкции запрещали использовать агентов-провокаторов,
требуя обращаться исключительно к услугам
агентов-осведомителей^.
Что именно содержалось в инструкциях, показано выше; абсолютно
запретительными они, конечно, не были. Подозрительности,
разумеется, хватало с обеих сторон, что естественно: непримиримые
противники не могли не скрывать друг от друга свои
действия и намерения. Но чтобы судить, насколько обоснованными
были подозрения "оппозиционеров", мало ознакомиться с инструкциями,
необходимо рассмотреть практику их применения. В
случае с Азефом А.Гейфман заново проанализировала известный
ранее фактический материал и привела новые данные, но не сумела
опровергнуть утвердившуюся оценку Азефа как провокатора и
двойного агента. Очевидно, что и в других случаях необходимо
конкретно рассматривать поведение каждого агента, чтобы убедиться,
был ли он провокатором или же всего лишь "наблюдал и
передавал информацию". Для историка суть проблемы не в том,
чтобы во имя беспристрастия (безусловно необходимого) строго
следовать юридическому смыслу термина "провокация", а в ответе
на вопрос: возможно ли было в изучаемую эпоху, с учетом реальной
эволюции режима, остаться только осведомителем, действуя
в границах, предписанных департаментом полиции? Случайно
или намеренно эти границы были и оставались столь нечеткими?
Иными словами, случайно ли возникла "терминологическая путаница"?
Если обратиться к тем же показаниям руководителей полицейского
ведомства, то почти все они в конце концов признали справедливость
словоупотребления, закрепившегося в широком обиходе.
С юридической точки зрения, заявил тогда А.В.Герасимов,
участие агентуры в революционном движении было преступным,
"но это была необходимость - необходимость, требуемая Министерством
внутренних дел". Фактически согласились с тем, что
провокация допускалась и поощрялась, С.П.Белецкий и С.Е.Виссарионов.
Бывший министр внутренних дел А.А.Макаров, откровенно
приравнивая политическую агентуру к "подонкам общества"
(например, к скупщикам краденого, которые благодаря своим
связям могут информировать полицию об уголовных преступлениях),
признал, что деятельность секретных сотрудников была
нечистоплотной "с нравственной стороны", но сам он якобы принимал
все меры, "чтобы не было провокации"^.
Бывший директор департамента полиции А.А.Лопухин, также
имевший отношение к деятельности (и к разоблачению) Азефа,
отметил, как и его коллеги, что без тайных осведомителей не может
обойтись полиция ни в одной стране, но признал вместе с
тем, что "приближение секретных сотрудников к центрам организаций
опасно в смысле возможности действий, носящих характер
провокации"^.
Особую ценность фактического порядка имеет целиком посвященная
этой теме записка последнего начальника особого отдела
департамента полиции И.П.Васильева "О провокационной деятельности
некоторых розыскных деятелей", составленная им для
Временного правительства и опубликованная в 1929 г. П.Е.Щеголевым.
Васильев утверждал, что после удаления из департамента
полиции "печальной памяти Зубатова и его присных" департамент
"всемерно боролся с таким гнусным явлением". Он ссылался,
в частности, на осудивший провокацию съезд представителей
политического розыска, состоявшийся в ноябре-декабре 1912 г.,
на ряд циркуляров и указаний, но тут же признавал, что провокационные
приемы имели "довольно широкое применение", о чем
свидетельствует "громадный материал" в делах департамента. В
явном противоречии с тезисом о борьбе с провокацией он писал
также, что директора департамента полиции и товарищи министра
внутренних дел, которым подчинялся департамент, то есть авторы
тех же циркуляров и указаний, проявляли к фактам провокации
"снисходительное отношение" и "молчаливое попустительство" (в
отличие от зубатовского "явного покровительства"). Никто из
тех, кто насаждал провокацию (А.В.Герасимов, М.С.Комиссаров,
П.Г.Курлов, П.П.Заварзин, А.П.Мартынов и другие), не поплатился
своей карьерой или хотя бы материально^.
Правительство попыталось извлечь уроки из опыта первой революции
и в других отношениях. События 1905-1907 гг. показали,
что наибольшую опасность для устойчивости режима создает
массовое рабочее движение. Поэтому подрывная агентура все более
концентрировалась в РСДРП и в связанных преимущественно
с нею легальных рабочих организациях, хотя и не в ущерб другим.
Как объяснял Виссарионов, правительство "страшилось массовых
забастовок" и видело конечный смысл насаждения агентуры
в рабочих организациях в том, чтобы ослабить размах стачечной
борьбы: "Если будет осведомленность о том, что в этих массах
делается, то можно будет заблаговременно парализовать какие-либо
выступления" и таким образом "предохранить существующий
строй"^.
Согласно последним подсчетам, в разных охранных отделениях
и губернских жендармских управлениях работало в общей
сложности около 2070 секретных сотрудников, дававших сведения
о РСДРП, Социал-демократии Латышского края и Социал-демократии
Королевства Польского и Литвы. Правда, в провинциальных
органах политического сыска их было значительно меньше,
чем в столичных. Дело доходило до своеобразных приписок; чтобы
избежать взысканий за нерадение от высшего начальства, на
местах составлялись фиктивные списки секретных сотрудников^.
Но в общем и целом распределение внутренней и наружной агентуры
соответствовало географии рабочего движения, позволяя
оперативно реагировать на действия, представлявшие опасность
для царизма.
При этом департамент полиции не забывал и о других партиях.
19 января 1914 г. на заседании ЦК кадетской партии П.Н.Милюков
доложил о сделанном ему предложении "известного разоблачителя
политического провокаторства" (?) - указать за некоторое
вознаграждение лицо, работающее в ЦК в качестве провокатора.
Милюков гордо отказался, ответив, что "в кадетской партии,
по существу лояльной и открытой, нет даже почвы для провокаторской
деятельности"^. Но департамент полиции считал необходимым
иметь агентуру и среди кадетов, хотя по сравнению с
агентурой в рядах революционных партий она, как пояснял в
1917 г. С.П.Белецкий, была "очень слабая" - "только, чтобы
знать, что делается"^. Иначе говоря, это были действительно
только осведомители, не способные играть провокационную роль.
В кадетском ЦК они, конечно, отсутствовали.
В явно неполном списке секретных сотрудников Петроградского
охранного отделения (1913-1916 гг.) значились 22 сотрудника
по партии анархистов-коммунистов, 24 - по социал-демократической
партии, 5 - по кадетской партии и общественному движению,
17 - по высшим учебным заведениям и 50-по эсерам и
другим партийным организациям^. 70 секретных сотрудников насчитывалось
в Московском охранном отделении, причем члены
"Комиссии по обеспечению нового строя" в Москве, разбиравшие
архивы охранного отделения, обнаружили несколько "обширных
томов" с агентурными записками по кадетской партии". Среди
разоблаченных специалистов по освещению кадетских и околокадетских
кругов были некоторые известные журналисты. Так, с
1910 г. работал на охранку сотрудник газеты "Русское слово"
И.Я.Дриллих (агентурная кличка "Блондинка"). Он успешно, по
мнению охранки, выполнил первое же данное ему задание: отправившись
вскоре после смерти Льва Толстого в Ясную Поляну, составил
записку о "сборищах" на его могиле (записку затребовал
сам Столыпин)^. В дальнейшем Дриллих информировал о проходивших
в Москве всероссийских общественных съездах, о политических
консультациях либералов и социал-демократов на совещаниях,
созванных в 1914 г. по инициативе фабриканта-прогрессиста
А.И.Коновалова. Но сопоставление донесений Дриллиха периода
первой мировой войны с документами кадетской партии показало,
что в угоду заказчикам информации он намеренно преувеличивал
степень оппозиционности кадетов, нередко сообщая недостоверные
и просто фантастические сведения".
"Очень слабая" агентура не позволяла охранке осуществлять
перекрестную проверку таких сведений, как это часто делалось в
отношении информации о революционных партиях. Антимонархическая
послефевральская публицистика, напротив, склонна была
преувеличивать возможности охранки и масштабы ее осведомительной
деятельности. Один из публицистов утверждал, что "не
было ни одной партии, ни одной фабрики, завода, ни одной организации,
ни одного общества, союза, комитета, клуба, университета,
института, не было даже ни одной редакции газеты, в которых
среди членов и сотрудников не было бы по нескольку секретных
сотрудников охранки"^. Автор этой характеристики невольно
заглянул в будущее, но исказил положение дел в прошлом.
В 1914 г. все расходы на содержание секретных сотрудников,
включая наградные, пособия и командировочные, превысили 600
тыс. руб. (из 15 млн. руб., выделявшихся на все нужды политического
сыска)^ - сумма значительная, но совершенно недостаточная
для того, что бы содержать десятки и сотни тысяч агентов.
Цифра 35-40 тысяч агентов ("провокаторов") накануне Февральской
революции также представляется завышенной, разве что
если она включает в себя "штучников"^. Приводят еще одну, более
скромную цифру - около 6,5 тыс. "провокаторов и других
работников политического сыска", но без датировки^.
Инструкция департамента полиции о внутренней агентуре определенно
указывала, на кого можно рассчитывать при вербовке
секретных сотрудников. "Каждое лицо, подающее надежду",
предлагалось "расположить к себе", учитывая, что это дело
"очень щекотливое и требует много терпения и осторожности".
Пригодными же для вербовки считались "слабохарактерные, недостаточно
убежденные революционеры, считающие себя обиженными
в организации, склонные к легкой наживе и т.п." Если
предполагаемый агент не изменил коренным образом свои убеждения,
то это не рассматривалось как препятствие - достаточно
было того, что он убедился в бесполезности своей деятельности и
готов ради денег предать товарищей. "Чистосердечные признания"
служили показателем такой готовности; в этом случае допускалось
"входить в соглашение с допрашиваемым о незанесении
таких показаний в протокол".
Чтобы "сберечь" секретных сотрудников, рекомендовалось исключить
при общении с ними "всякую официальность и сухость,
имея в виду, что их роль обыкновенно нравственно очень тяжела";
не арестовывать всех окружающих сотрудника лиц или арестовывать
и его, освобождая затем вместе с "наименее вредными" - якобы
по недостатку улик, во время ареста жалованье ему обязательно
сохранялось или даже увеличивалось. Детально определялись средства
психологического воздействия при вербовке агентуры: от вербовщика
требовалось умение определить характер собеседника,
подметить слабые и чувствительные его стороны, не проявлять
"нервозности, часто ведущей к форсированию" и т.д. и т.п.^
Собственную инструкцию изготовили в Московском охранном
отделении, имевшем богатый опыт по части использования провокаторов.
Видимо, этим опытом было подсказано обоснование одного
из требований - "отнюдь и никогда" не знакомить секретного
сотрудника с организацией розыскного учреждения и личным
его составом: "...Отношения к сотруднику существуют лишь
временно, ... многие из них, даже испытанные продолжительной
службой по розыскному делу, вновь переходят в революционную
среду". По той же причине руководитель секретного сотрудника
предупреждался, что он должен опасаться "влияния на себя" этого
сотрудник" и даже "эксплуатации" с его стороны^.
В основной инструкции департамента полиции также говорилось,
что секретные сотрудники ни в коем случае не могут посвящаться
в сведения, полученные от других сотрудников, и не должны
знать друг друга - это может повлечь за собой провал обоих
"и даже убийство одного из них". Конкретный опыт обобщался
и там, где подчеркивалась необходимость "руководить сотрудниками,
а не следовать слепо указаниям последних", не дать им
оказывать давление на систему розыска, как это бывает, когда
"выдающийся, интеллигентный и занимающий видное положение
в партии" сотрудник стремится подчинить руководителя своему
авторитету^.
Инструкции прямо не затрагивали вопрос о социальных источниках
и культурном уровне агентуры. Но этот вопрос занимал немаловажное
место в практических соображениях руководителей
политической полиции. По свидетельству начальника Московского
охранного отделения А. П.Мартынова, "в более культурных
слоях труднее было доставать осведомителей", что же касается
социал-демократических организаций, то "интеллигентная часть
агентуры... обычно была в меньшевизме"^.
Тот же вопрос, но с другой стороны волновал революционеров.
Радикальная интеллигенция в России связывала духовное
раскрепощение низов общества с сознательным участием их в революционном
движении. Поражение первой революции столкнуло
с фактами, противоречившими этой схеме. Провокаторство,
отмечала в 1909 г. Инесса Арманд, стало массовым, провокаторами
оказываются сплошь да рядом старые и давно известные работники.
Чувство горечи вызывало у нее провокаторство "среди
интеллигентных рабочих, у которых ведь в противовес личным
интересам, несомненно, стоит осознанный классовый интерес. Это
было бы вполне объяснимо, если бы дело шло о немногих исключениях,
но это явление широко распространенное. Некоторые
здешние товарищи, - писала она, имея в виду Москву, - даже
утверждали, что как раз среди интеллигентных рабочих это явление
и всего больше распространено, хотя я и позволила себе в
этом усомниться, но могла это сделать лишь теоретически, так как
данных [у меня] слишком мало"^.
Нельзя по-настоящему понять остроту возникшей коллизии,
если не учесть, насколько велик был разрыв в уровне образованности
между малочисленной в России интеллигенцией и преобладающей
массой народа. Некоторое ускорение процессов демократизации
культуры в начале века далеко не отвечало потребностям
страны. В 1910-1911 гг. Россия занимала по числу учащихся на
100 человек населения 22-е место в Европе, по расходам на народное
просвещение на одного жителя - 15-е".
Из признания культурной отсталости страны современники делали
неодинаковые политические выводы - так же как из констатации
определенных сдвигов в этой области. Изменения происходили
прежде всего в культурном облике городского пролетариата.
С конца 90-х гг. прошлого века стали говорить о "рабочей интеллигенции";
признавалось, что есть рабочие, которые "в своем
социально-политическом развитии значительно превосходят типичного
интеллигента с университетским образованием" или во
всяком случае "по форме разговора, даже по языку... ничем почти
не отличаются от наших интеллигентов". Особо отмечалось в
духе российского понимания интеллигентности, что "выше среднего
уровня у них жажда справедливости, чувство чести, готовность
самопожертвования"^. Либералы надеялись, что наметившееся
после 1905 г. устремление "от трибуны митингового оратора"
"к кафедре лектора народного университета" смягчит классовые
противоречия^. В то же время на развитие этого слоя возлагали
надежды как большевики, так и меньшевики, особенно после
поражения первой революции, за которым последовало резкое сокращение
численности РСДРП. Большевики считали, что рабочая
интеллигенция заменит ушедших из партии представителей цензовой
интеллигенции, меньшевики - что интеллектуально развитые
рабочие обеспечат создание легальной социал-демократической
партии по типу западно-европейских.
Но и "силы порядка" для осуществления своих целей нуждались
именно в интеллигентных рабочих. Бытописатель рабочего
класса А.К.Гастев, основываясь на своих петербургских впечатлениях,
и подтверждая сообщение И.Арманд, писал, что не знает
"безграмотных, невежественных провокаторов. Нет, это были
пролетарские сливки" - активные участники революции: "они
прошли горнило недавнего движения, они бывали в больших и
малых "центрах", бывали на конференциях и съездах". Теперь
же для них было характерно "сознание своего бессилия" и "моральное
безразличие". Гастев выделял среди них два типа и соответственно
два способа самооправдания. "Ты думаешь, люди не
все одна сволочь? - заявляли одни. - И какая в сущности разница
между нашим комитетом и участком? Тот же эгоизм. Еще
там корректнее". Другие говорили, что от провокаторов бегут,
как от зачумленных, между тем всюду в рабочей среде "рассеяны
язвы большой и малой провокации"^.
Что конкретно имелось в виду во втором случае? Речь шла
прежде всего о восстановлении расшатанного первой революцией
старого фабрично-заводского уклада с характерной для него приниженностью
рабочих и произволом администрации. В круг обязанностей
привилегированного слоя, стоявшего над массой рабочих,
но ниже инженерно-технического персонала, традиционно
входили осведомительные функции: этого требовали от них и хозяева
и полиция. Во время революции случалось, что мастера участвовали
в забастовках, требуя освободить их от этих позорных,
по общему мнению, обязанностей. Секретариат центрального
бюро одесских профсоюзов заявил, что, если такие требования
получат распространение, "рабочие будут видеть в мастере не
...Закладка в соц.сетях
