Жанр: История
Провокатор(Роман Малиновский: судьба и время)
...или Белецкий с Виссарионовым, через
некоторое время появлялся, опасливо озираясь, "Икс".
В располагающей, непринужденной обстановке Белецкий задавал
вопросы, Виссарионов вел записи (потом, когда он покинул
департамент полиции, записывать стал сам директор). Кроме тетради
в черном коленкоровом переплете - дневника агентурных
наблюдений "Икса", Белецкий брал с собой доклады начальников
охранных отделений и заграничной агентуры: "Икс" выступал
здесь в качестве эксперта: проверял, уточнял, давал разъяснения,
иногда обещал навести справки у того или иного депутата.
С собою "Икс" приносил письма Ленина, Зиновьева, Крупской,
приносил также проекты или тексты своих речей, получая указания,
какие места следует смягчить; однажды принес весь архив
фракции (архив переходил от одного депутата к другому), и за
ночь по поручению Белецкого было перепечатано все, что его интересовало.
Сообщал "Икс" и о намерениях депутатов во время их
поездок на места, чтобы Белецкий мог через провинциальные розыскные
органы расстроить намечавшиеся собрания; когда же депутаты
возвращались, он докладывал об их впечатлениях. Помогала
ему поистине феноменальная память. В своем общении с Малиновским
Белецкий исходил из того,что ценность агентуры определяется
"силой выношенности ее, своею работою над нею и постепенным
возвышением или, лучше сказать, поднятием ее значения в организации
и проведением ее в верхи партийного руководительства"^, то
есть превращением осведомителя в провокатора.
Свидания преследовали со стороны Белецкого и иную, "воспитательную"
цель: дать почувствовать "Иксу", что его сведения
также есть чем проверить. Малиновский многое скрывал, сильно
дорожа, по словам Белецкого, своим положением в партии и во
фракции, но в распоряжении департамента полиции имелось достаточно
других источников информации. Рядом с комнатой социал-демократической
фракции было оборудовано "помещение для
интеллигентных развитых агентов", которые с помощью "слуховых
аппаратов" записывали все, что говорили депутаты. Когда во
время свидания Малиновский что-то не договаривал, Белецкий
его поправлял и довел в конце концов до убеждения, что в составе
фракции есть еще один секретный сотрудник (разубеждать его
Белецкий, разумеется, не стал)^.
Белецкий дважды удостоил "Икса" приема у себя дома, один
раз они встретились в департаменте полиции. Вмешательство Белецкого
в думскую деятельность Малиновского в иных случаях носило
характер отеческой заботы: он категорически запретил агентудепутату
выступать по запросу об избиении рабочих на московской
фабрике Гивартовского, так как пришлось бы задеть при этом помощника
градоначальника Модля, который знал, что Малиновский
- секретный сотрудник, и мог отомстить ему разоблачением.
Два раза в месяц Виссарионов, выполнявший еще и функции
кассира, выплачивал "Иксу" жалованье под собственноручные
его расписки измененным почерком. Оправдательными документами
для Виссарионова они не были, так как деньги выдавал ему
Белецкий, находившийся тут же; скорее это было ритуалом, "носило
характер психологического напоминания Малиновскому... о
его отношениях к департаменту". Почти все (но все же не все) такие
расписки Белецкий уничтожил, покидая в 1914 г. свой пост^.
Зато в большом количестве сохранились обращения Виссарионова
к Белецкому с просьбой выдать деньги для оплаты трудов "Икса"
и других агентурных расходов, его же расписки в получении
авансов и отчеты об их израсходовании.
До 1 февраля 1913 г. Малиновскому платили 400 руб. в месяц,
затем 500. Поездки оплачивались особо. Так, 19 декабря 1912 г.
Виссарионов докладывал, что выдал "Иксу" по его просьбе для
поездки за границу - на Краковское совещание - 150 руб.; 14
января 1913 г. - о том, что необходимо оплатить его иногородние
поездки^. Само собой, оплачивались и ресторанные счета. Записан
был и такой расход - "по вечеру в пользу "Правды". Этот
студенческий вечер с участием артиста Александрийского театра
Н.Н.Ходотова проводился в декабре 1912 г. Чтобы уменьшить количество
"партийной публики", Белецкий купил у Малиновского
часть билетов и приказал раздать их женам и сестрам чиновников
департамента полиции, изображавшим на вечере курсисток^.
В памяти Елизаветы Драбкиной, дружившей со своими сверстниками
- детьми рабочих депутатов, ярко запечатлелся случай,
относящийся, по-видимому, к 1913 г.: заигравшись в квартире
Малиновских, дети нечаянно стащили с постели лоскутное одеяло,
и под ним вдруг обнаружилось другое - розовое, атласное. И
тут обычно ласковая, приветливая Стефа - Стефанида Андреевна
Малиновская "буквально закатилась от бешенства, вцепилась
нам в волосы и вышвырнула из квартиры на лестницу"^. Не
только дети замечали, что Малиновские живут лучше семей других
депутатов-рабочих, не экономят. Малиновский же упрекал их
в скупости, неподобающей избранникам рабочего класса.
Влияние Стефы на мужа ни для кого не было секретом. Познакомившись
в 1904 г. со статным гвардейцем, она свела его со
своими родичами - питерскими рабочими, устроившими жениха
на завод, когда закончился срок 'службы. С этого момента она
распоряжалась всем его заработком. Знала она и о сотрудничестве
мужа в московской охранке, однажды даже передала по его поручению
какие-то сведения полковнику Мартынову. Карьера мужа в
ее глазах выглядела так: сначала он поступил "на жалованье" в
партию социал-демократов, а затем в охранное отделение. Эта
"скромная", по словам Белецкого, женщина, "склонная к буржуазному
образу жизни", считала естественным, что за службу правительству
мужу платят все больше и больше.
Прижимистость ее не осталась незамеченной Белецким; после
"откровенного разговора... на эту тему" он прибавил "Иксу" еще
200 рублей на личные расходы, но предупредил, чтобы тот не выделялся
широким образом жизни, не увлекался слишком своим внешним
видом. Должно было это укрепить и его семейное положение,
так как семьей, как свидетельствует Белецкий, "он гордился и любил
ее по-своему". И здесь Белецкий исходил из того, что интересы
дела требуют заботиться об агенте. Малиновский отвечал на заботу
"уважением" и свои обязанности "все-таки" выполнял^.
Ничье предательство, если брать агентов по РСДРП, не оплачивалось
еще так щедро. Бывшему члену социал-демократической
фракции III Государственной думы, секретному сотруднику Петербургского
охранного отделения В.Е.Шурканову платили, например,
сначала 100 руб., потом 125". Задним числом Белецкий
признавался, что розыскные органы "скопидомничали", но в необходимости
дифференцировать оплату услуг агентуры не сомневался.
Чем же был столь ценен Малиновский - помимо или, вернее,
с учетом его незаурядных способностей?
При переходе Малиновского в ведение департамента полиции
Белецкий не потребовал от него привычных доносов на конкретных
лиц. С этим справлялись сотрудники столичной охранки. Поэтому
в петербургский период Малиновский "выдал" в прямом
смысле этого слова меньшее число лиц, чем в Москве. Департамент
полиции нуждался прежде всего в квалифицированной оценке
политики РСДРП (примерно таков был в свое время и характер
требований Герасимова к Азефу).
В одном из первых дневников агентурных сведений, полученных
от "Икса" (от 18 декабря 1912 г.), содержалась информация
сразу по нескольким направлениям: о составе бюро социал-демократической
фракции (кроме председателя Чхеидзе, в бюро избрали
Малиновского, Петровского и Скобелева); о готовившихся побегах
с каторги; о предполагавшихся на время рождественских
каникул поездках депутатов за границу: Бурьянова - к Плеханову
в Сан-Ремо, Скобелева - к Троцкому в Вену, Малиновского,
Петровского и Бадаева - в Краков к Ленину, после чего Малиновский
хотел еще поехать на Капри к Горькому (об этом намерении
Горький знал от Ленина и Крупской, но поездка почему-то не
состоялась; чего ради хотел провокатор навестить писателя так и
осталось неизвестным - возможно, чтобы познакомиться с его
посетителями или заявить о себе как о представителе когорты рабочих
лидеров, о появлении которых мечтал Горький).
Самое же важное для Белецкого заключалось в характеристике
отношений внутри фракции: Малиновский сообщил, ссылаясь
на письмо Ленина, что "можно бы 6 большевиков инспирировать,
чтобы они своим поведением всю фракцию раскололи на большевиков
и меньшевиков", осторожно заметив, что это предложение
Ленина могут в заседании за границей (то есть на Краковском совещании)
провалить^. Прогноз, однако, не оправдался, Ленина
Малиновский знал еще недостаточно.
Ценность именно этой информации вытекала из генерального
замысла Белецкого, основанного, в свою очередь, на его представлениях
о меньшевиках, большевиках и о Ленине, в частности.
Суть этого замысла Белецкий с большой обстоятельностью изложил
в показаниях Чрезвычайной следственной комиссии, заявив
не без некоторого самодовольства, что "изучил всесторонне" лагерь
своих политических противников, в результате чего пришел
к выводу: большевики одни не имеют достаточных сил и средств
для нанесения серьезного удара правительству, тогда как со стороны
меньшевиков намечается "стремление путем уступок идти на
реальное полное слияние с большевиками". Понимая, насколько
опасна "такая соединенная и сплоченная сила", Белецкий решил
не допустить слияния и для этого проникнуть "в сторону наименьшего
сопротивления" - в руководство большевиков.
На Малиновского возлагалась, таким образом, более серьезная
задача, чем "простой осведомительный розыск", - он должен был
"сделать Ленина горячим сторонником идеи раскола с меньшевиками
по принципу "разделяй и властвуй". 06 уровне понимания директором
департамента полиции вождя большевиков свидетельствует
такая непривычная по стандартам советской апологетики его
оценка; Ленин "при своем большом уме, партийной убежденности,
фанатической ненависти к самодержавному режиму, все-таки был
догматик, больше знал австрийскую, чем русскую действительную
жизнь и не имел в самом себе качества борца-руководителя"^. Похоже,
что это мнение сложилось не без влияния Малиновского, который
не только "проникся намерениями" Белецкого, но и подлаживался
к его взглядам. Между тем даже сопровождавший Белецкого
как тень "протоколист" Виссарионов отдавал себе отчет в том,
что раскол фракции произошел не только потому, что этого захотели
в департаменте полиции, - он "как бы сам собой возник", хотя,
подтверждал далее Виссарионов, "рознь" между депутатами, принадлежавшими
к разным фракциям РСДРП, "признавалась [охранкой]
допустимой и полезной"^.
В отличие от вице-директора департамента полиции, который
называл, таким образом, оба фактора, определявших раскол, Ленин
и в 1917 г. продолжал твердить лишь об одном из них - о директивах
большевистского руководства, выполнявшихся Малиновским,
как и другими большевиками. Даже после разоблачения Малиновского
он не желал признавать, что тот в данном случае выполнял
и совпадавшие с этими директивами требования департамента
полиции, которому именно поэтому понадобилось переквалифицировать
нефракционного социал-демократа в большевика, "рабски
преданного" Ленину. Больше того, Ленин всячески подчеркивал,
что раскол был предопределен; тем самым выпрямлялась не такая
уж прямолинейная история РСДРП. "Что касается линии нашей
партии, - объяснял Ленин членам Чрезвычайной следственной комиссии
Временного правительства, - то линия эта, ведущая прямо
и неизбежно к расколу с оппортунистами- меньшевиками, вытекала
сама собой из истории партии с 1903 года, особенно из борьбы с
"ликвидаторством" 1908-1910 годов, из крайнего обострения этой
борьбы, после срыва вождями ликвидаторства в России решений
январского "пленума" 1910 года"; поэтому "Малиновский всецело
вел политику, намечавшуюся нами (мною, Зиновьевым и др.) на заграничных
совещаниях и предопределявшуюся, как я уже сказал,
историей большевизма"^.
Ленин имел в виду прежде всего два совещания с участием
Малиновского, других депутатов-большевиков и партийных работников:
Краковское, проходившее с 26 декабря 1912 г. по 1 января
1913 г. (8-14 января 1913 г.) и Поронинское - 23 сентября-I
октября (6-14 октября) 1913 г. Всего с 1912 по 1914 г.
Малиновский приезжал в Краков и Поронин 6-7 раз, исправно
информируя после каждой поездки департамент полиции о планах
и деятельности партийного руководства. Вернувшись, например,
с Краковского совещания, он не замедлил доложить, что
Русскому бюро ЦК поручено организовать нелегальную типографию
на Урале, получив на это деньги у золотопромышленника
Конюхова, а также создать там областное бюро^.
Благодаря Малиновскому департамент полиции знал о финансовом
положении "Правды" и на основании этих данных мог разрабатывать
тактику ее преследований. Сверх того, он сообщал о
намечавшихся к публикации руководящих статьях, об изменениях
в составе редакции, о рассылке конфискованных номеров и т.д.^.
10 февраля 1913 г. полиция арестовала на квартире Г.И.Петровского
члена Русского бюро ЦК "Андрея" (Я.М.Свердлова),
нелегально проживавшего в Петербурге и выполнявшего с 22 января
обязанности главного редактора "Правды". Выслеживали
его давно. Накануне ареста Белецкий потребовал, чтобы Малиновский
"выгнал Андрея" из своей квартиры. Малиновский, не
ограничившись этим, назвал новое местонахождение Свердлова,
куда сам же его и проводил, на прощанье напялив ему свою шапку
- якобы для маскировки^.
Нарушение полицией депутатской неприкосновенности Петровского
в момент ареста Свердлова послужило темой гневного запроса
социал-демократов в Думе. Депутат - черносотенец Пуришкевич,
напротив, призвал Думу "низко поклониться правительственной
власти" и сожалел только о том, что обыск произвели
у одного Петровского, "а нужно было сделать то же самое в
одну и ту же ночь у всей социал-демократической фракции Государственной
думы"^. Малиновский на сей раз промолчал.
Другой нелегал, член ЦК РСДРП "Коба" (Сталин), вернувшийся
в Петербург из-за границы уже после ареста Свердлова,
был арестован 23 февраля в зале Калашниковской биржи во время
концерта, сбор от которого шел в фонд "Правды". Обнаружили
его агенты петербургской охранки, но Белецкий заботливо
предупредил Малиновского о предстоящем аресте, чтобы тот держался
от "Кобы" "как можно дальше"^.
Очень горевал по поводу ареста Сталина сотрудничавший в
"Правде" поэт Демьян Бедный. 25 февраля он писал Ленину: "...
Позавчера "ввержен бысть" наш милый "дюша-грузинчик". Черти
его принесли или какой дурак привел на свой"вечер". Это было
прямо нахальством - идти туда. Я не знал о его пребывании в Питере
и был ошарашен, узревши его в месте людне. "Не уйдешь", -
говорю. И не ушел... Изъятие грузина прямо сразило меня. У меня
такое чувство, что я скачу по тропинке бедствий, как и всякий другой,
кто будет способствовать обновлению редакции. "Кто-то" мешает
и "кто-то" "сидит крепко". Как видно из письма, в Малиновском
Демьян Бедный нисколько не сомневался, полагая, что и тот
крайне озабочен невозможностью осуществить планы реорганизации
"Правды", чтобы придать ей, как требовал Ленин, более непримиримое
к "ликвидаторам" звучание: "...Все "нынешние" члены
редакции сплотились в одну кучку. Так сплотились, что автономно
в нее не войти не только мне, но и Роман - я вижу - пасует"^.
Впрочем, трудно сказать, насколько изменилось бы направление
"Правды" в случае, если бы "дюша-грузинчик" остался на свободе:
раньше он не проявлял большой решительности в борьбе с
"ликвидаторами", не отличаясь от других членов редакции-примиренцев.
...На волне горбачевской гласности, в период, когда объектом
разоблачительной критики был преимущественно сталинизм, появилось
большое количество публикаций на тему "Сталин-провокатор".
В некоторых из них говорится и о Малиновском. Получается,
что с момента возвращения Малиновского в Петербург в главном
опорном пункте большевиков одновременно и даже совместно действовали
два провокатора-члена ленинского ЦК. Но в отношении
одного из них факт провокаторства давно установлен, тогда как о
другом в этом качестве имеются скудные и небесспорные данные.
На Западе материал, используемый для доказательства провокаторства
Сталина, получил известность после XX съезда КПСС, но,
несмотря на свою сенсационность, не был признан большинством
специалистов убедительным. Все, что написано с тех пор в России и
на Украине в пользу этой версии, крайне непрофессионально: источники,
привлекаемые для ее обоснования, рассматриваются как
равноценные, одинаково достоверные; "выгодные" утверждения
принимаются без какой-либо проверки или хотя бы внимательного
прочтения, аргументы же критиков игнорируются^.
По-видимому, на первом месте здесь априорные соображения:
провокаторство в царской России было уделом единиц, предрасположенных
своими личными качествами к предательству; только
предательством и могла открыться политическая биография будущего
тирана; родство душ двух провокаторов должно было привести
их к объединению усилий на этом поприще. Между тем ни
одно из этих соображений не является самоочевидным. Еще в
1990 г. С.В.Тютюкин и В.В.Шелохаев заметили, что весь комплекс
вопросов, связанных с историей взаимоотношений Малиновского
и Сталина, нуждается в тщательной проработке и проверке.
Сторонники версии о провокаторстве Сталина продолжают
ссылаться на так называемое письмо полковника А.М.Еремина
ротмистру А.Ф.Железнякову, хотя многократно было доказано,
что это фальшивка. Считалось, что документ был сфабрикован
после второй мировой войны, так как первый его публикатор (в
1956 г. в журнале "Лайф") И.Дон Левин заявил, что получил его
в 1947 г. от русских эмигрантов. Но у известного историка и собирателя
документов Б. И. Николаевского письмо побывало в руках
"едва ли не с 1945 г.", а знал он о его существовании "еще со
времен парижских", то есть предвоенных. Опубликовать и прокомментировать
это письмо, якобы уличавшее Сталина как агента
охранки с 1906 г., ему предложили, таким образом, раньше, чем
Дон Левину. Николаевский предложение отклонил, заявив, что
"Сталин был провокатором, но документ поддельный и только
скомпрометирует разоблачение". "Это же думаю и теперь", - добавил
он, сообщая все это в апреле 1956 г. Н.Валентинову, который
полностью с ним согласился. От "письма Еремина", отвечал
Валентинов, "за десять километров несет такой фальшью, что
нужно быть просто слепым или дураком, чтобы ее не заметить"^.
Вслед за публикацией, в том же 1956 г. экспертизу документа
провели американские историки, они установили с несомненностью
факт фальсификации^. Позже российские архивисты скрупулезно
проанализировали письмо и привели еще ряд убедительных
данных против его подлинности^. Независимо друг от друга
все три группы исследователей пришли к одному и тому же выводу,
повторив при этом основные аргументы. Других документальных
свидетельств о Сталине-провокаторе нет.
Используются также косвенные мемуарные свидетельства, в частности,
об исчезнувших (уничтоженных?) документах из "папки
С.Е.Виссарионова" - донесениях и письмах Сталина на его имя, о
чем в апреле 1956 г. рассказал на страницах "Лайфа" "невозвращенец"
А.Орлов, в прошлом видный чекист^. Об этих документах сообщил
Орлову его двоюродный брат, которому, в свою очередь,
их показал будто бы обнаруживший эти документы сотрудник
НКВД - участник подготовки процесса 1936 г. над "троцкистами".
Разыскивая по заданию Ягоды "компромат" на подсудимых,
он неожиданно наткнулся на документы, порочащие Сталина.
Удивляет прежде всего то, что папка "из архива охранки" не
была замечена в 1917 г. Чрезвычайной следственной комиссией
Временного правительства, и имя Сталина не появилось в списках
разоблаченных провокаторов. Помешать этому ни он, ни другие
большевики тогда были не в силах. Между тем, если верить Орлову,
Сталин общался с такими видными фигурами политического
сыска, как Виссарионов и Золотарев, с последним он даже
встречался. Комиссия тщательно допрашивала того и другого, однако
Сталин ни разу не был ими упомянут. Агентурную кличку
Сталина Орлов не назвал.
С другой стороны, если допустить, что документы, о которых
сообщил Орлов, действительно существовали, но в 1917 г. почему-то
не были обнаружены, возникает новый вопрос: почему Сталин
не принял мер к их уничтожению до 1936 г., имея уже полную
возможность это сделать? Известно, что изъятия в секретный
архив ОГПУ тех или иных групп дореволюционных документов
производились, - например, в 1934 г. туда были переданы дела
об охране царя и его семьи, лишь в 1995 г. возвращенные в Государственный
архив Российской федерации. Непонятно также, почему
Орлов не включил этот сюжет в свою книгу "Тайная история
сталинских преступлений". Скорее всего, возымели действие
высказанные тогда же сомнения.
Необходимо, наконец, выбирать между сообщением Орлова и
"письмом Еремина", так как они несовместимы. В письме говорится,
что после того, как Сталин был "избран" на Пражской
конференции в ЦК, он "стал в явную оппозицию Правительству и
совершенно прекратил всякую связь с Охраной" (то есть с Петербургским
охранным отделением, агентом которого Сталин якобы
был). Но донесения из "папки Виссарионова" относятся как раз к
этому периоду, к концу 1912 - началу 1913 гг.
При всем том Б. И. Николаевский, как было сказано выше, в
провокаторстве Сталина не сомневался. Биограф Сталина Р.Такер
считает вполне вероятным, что там же, как и многим другим арестованным
революционерам, Сталину предлагали стать осведомителем,
и он мог согласиться передавать иногда какую-то информацию,
хотя это еще "не значит, что он был агентом-провокатором,
как Малиновский"^. Мы уже видели: в революционной среде
взаимная подозрительность была чрезвычайно распространенным
явлением. Подозревали и Сталина, например, не доверял ему
С.Г.Шаумян. Но вопрос о том, справедливы ли были подозрения,
остается открытым. Учитывая все это, преждевременно безоговорочно
заявлять, что мы имеем дело с отвергнутым наукой мифом^,
- равным образом как и настаивать на безусловной истинности
утверждений мемуаристов, знавших Сталина на Кавказе.
Именно в связи с предположениями о провокаторстве Сталина
получила хождение версия о каких-то особых отношениях между
Сталиным и Малиновским - то ли друзьями, то ли соперниками.
Совершенно фантастический характер носит мнение, согласно которому
Сталина кооптировали в ЦК РСДР11 по предложению Малиновского,
так как "до 1912 г. Ленин ничего существенного не знал о
Сталине", а члены большевистского ЦК "вполне могли кооптировать
неизвестно кого, положившись на рекомендацию"^. "Кобу" -
организатора знаменитой тифлисской экспроприации - Ленин
знал и до Пражской конференции и не раз с ним встречался. Из новых
членов ЦК близок был Сталину С.Спандарян, возможно, он и
предложил его кандидатуру на первом же заседании ЦК, собравшемся
еще до окончания конференции. Вполне возможно, что Сталина
назвал и сам Ленин, но, если это и не так, кооптация бы не состоялась,
если бы Ленин возражал против его кандидатуры.
Напротив, Малиновский по роду и географии своей прежней
деятельности ничего о Сталине знать не мог. Впервые они встретились
в Москве в последних числах октября 1912 г.: Сталин, бежавший
из ссылки, остановился здесь на одни сутки по пути в
Петербург, и Малиновский - тогда еще "Портной" - проинформировал
о встрече с ним московскую охранку - так же, как сообщал
о других лицах. Что источником сведений о Сталине был
именно "Портной", указал сам Мартынов, собственноручно вписавший
эту агентурную кличку в машинописный текст своего
письма директору департамента полиции от 1 ноября 1912 г.^. На
партийном следствии 1914 г. Малиновский говорил: "С Кобой,
хотя он был [в Москве], не видались, перепутали время встречи,
а домой я пойти не мог"^. Но здесь имеется в виду момент после
предыдущего побега Сталина, в феврале 1912 г., - Малиновский
тогда жил и работал в Ростокине. О периоде выборов в Думу,
когда встреча со Сталиным в Москве состоялась, члены поронинской
комиссии вопросов не задавали, считая, что последующая деятельность
Малиновского протекала у них на виду.
Еще один эпизод, который на поверхностный взгляд может говорить
об особой близости Сталина и Малиновского, относится к
февралю 1913 г. "Чудесный грузин" только что вернулся в Петербург
из Вены, где сочинял с помощью Н.И.Бухарина статью
"Марксизм и национальный вопрос", и как раз в это время был
арестован П.Л.Лапинский, недавно приехавший в Петербург из
Варшавы помогать депутату IV Государственной думы рабочему
Е.И.Ягелло. Кандидат ППС-левицы Ягелло был избран в Думу
при поддержке Бунда, польские же социал-демократы были против,
поэтому в думскую социал-демократическую фракцию его
приняли после долгих споров (возражали большевики), на компромиссных
условиях - с решающим голосом в вопросах думской
работы и с совещательным - во внутрипартийных. По свидетельству
Лидии Дан, это был совершенно ничтожный, политически
неразвитый человек, с ним было "много возни", так как он плохо
говорил по-русски. Малиновский старался подружиться с Ягелло,
используя знание польского языка, но, как и другие депутатыбольшевики,
он не был заинтересован в усилении меньшевистской
части фракции и, следовательно, в активности Ягелло.
Неудивительно, что после ареста Лапинского и получения Лидией
Дан анонимного письма, в котором говорилось, чтоЛапинский
"пал жертвой доноса ваших друго-врагов", у некоторых меньшевиков
появились сомнения насчет Малиновского. Тогда-то Сталин,
известный меньшевикам как Васильев (между собой они называли
еще "Иоська Корявый"), "в разговоре довольно отрывочном" с
Л.Дан потребовал "прекращения "травли" и грозил, уже не помню
чем, если "это" не прекратится"^. Однако совершенно очевидно,
что Сталин заступался за Малиновского не как его приятель, а как
член ленинского ЦК, ответственный за работу депутатов-большевиков
и "Правды". Деятельность Малиновского в Думе только начиналась,
петербургские большевики ему вполне доверяли.
Противоречит всему, что известно о практике "секретного сотрудничеств
...Закладка в соц.сетях
