Жанр: История
Провокатор(Роман Малиновский: судьба и время)
...одолжал гордо выступать,
для тех, кто ему верил. Да и возможно ли было спрыгнуть с
"поезда", когда он шел на подъем? Тон в рабочем движении задавали
горевшие революционным нетерпением молодые рабочие, все их
симпатии были на стороне "подполья". 1905 год застал их подростками,
и теперь они смотрели снизу вверх на ветерана РСДРП Малиновского,
с досадой отворачиваясь от тех "стариков", которые
призывали к организованности и дисциплине, предостерегая от
"стачечного азарта".
Один из таких "стариков" (по-видимому, меньшевик) оставил
едкую, но верную характеристику "правдистской" рабочей молодежи
предвоенных лет. Она верила, что "скоро и неожиданно теперешняя
скверная жизнь может встряхнуться и все может стать
совсем другим". "Пылкости, громких фраз, готовности лезть на
стену хоть отбавляй, но знать - они не знают ни черта, нет у них
ни прежнего опыта, ни теории, не умеют даже просто логично
рассуждать. Попросту лишь юные, юные ребята, воспитанные на
чтении "Правды" и самым нелепым образом воспринимающие ее
лозунги, а именно пренебрежительное отношение к культурной и
профессиональной работе, ибо грядет революция и надо готовиться
к ней, ненависть не только к буржуазии, но ко всякого рода
интеллигенции, необычайное самомнение в таком стиле, что мы-де
рабочие - соль земли, мы одарены правильным - классовым
чувством, которое нам, помимо всяких книжек, указывает правильный
путь к решению вопроса"^. Их нетерпение подстегивал
и Роман Малиновский, что бы он не думал при этом о прочности
существующего порядка.
Глава 5.
РАССЛЕДОВАНИЕ
В одном из № Лит. газеты упоминали
о Записках парижского палача;
нравственные сочинения Видока,
полицейского сыщика, суть явление
не менее отвратительное, не менее
любопытное.
А. С.Пушкин
Весна 1914 г. в Петербурге оказалась исключительно насыщенной
политическими событиями. Конфронтация власти и оппозиции
вступила в новую фазу. Фактически отказавшись от продолжения
реформ, правящие круги все чаще обнаруживали желание
постепенно аннулировать уступки 1905-1906 гг. В связи с этим отдельные
либеральные группы сочли своевременным искать пути
сближения с руководившими рабочим движением социал-демократами.
Особенно активны были левые кадеты и прогрессисты. Для
достижения соглашения об одновременных антиправительственных
действиях либералов и революционеров они надеялись использовать
форму надпартийных контактов - масонские ложи.
Среди масонов были некоторые меньшевики - члены IV Государственной
думы Н.С.Чхеидзе, А.И.Чхенкели, М.И.Скобелев, член
III Думы Е.П.Гегечкори, но ценность масонских собраний они видели
лишь во взаимном информировании. "Как только мы переходили
к вопросу о практических шагах, тотчас же вставали вопросы,
которые нас разъединяли и во вне лож", - вспоминал Чхеидзе.
Когда прогрессист А.И.Коновалов пригласил в марте 1914
г. на совещания в Москве наряду с другими общественными деятелями
большевика И.И.Скворцова-Степанова, также члена масонской
ложи, инструкции Ленина, к которому обратился Скворцов-Степанов,
свелись к тому, чтобы выяснить пределы левения
либералов, показателем чего могло бы явиться предоставление
большевикам денег на проведение партийного съезда. 20 тысяч
рублей Коновалов выдать обещал, хотя сдержанность левых его и
разочаровала.
Выше говорилось, что практические переговоры насчет денег
должны были вести Малиновский и Петровский. Малиновский
уже получал однажды у Коновалова 2 тысячи рублей на рабочую
печать. Помимо того, что Коновалова они знали по Думе, вероятно,
им было известно мнение о Коновалове Шагова - депутата от
рабочих Костромской губернии, где Коновалову принадлежало
несколько текстильных фабрик, на которых он осуществил обширную
программу улучшения жизни рабочих. Согласно одному
из агентурных донесений, "Шагов в разговоре с близкими лицами
высказался, что он неоднократно бывал у Коновалова и пользовался
его советами, что это он не считает для себя унизительным,
так как Коновалов - "светлая личность, очень умный человек и
друг рабочих". Но случилось так, что ездить к Коновалову за
обещанными деньгами Малиновскому не пришлось...
В этой обстановке прошло празднование 22 апреля 1914 г. второй
годовщины основания "Правды", объявленной большевиками
днем рабочей печати. Оно вылилось в их триумф; итоги подвели
позднее, но уже к концу дня было ясно, что они внушительны:
правдисты превзошли ликвидаторов и по юбилейным тиражам
своих изданий, и по количеству групп их поддержки, и по размерам
собранных средств. Из этого они заключили, что рабочие в
большинстве своем за революцию. Но современники не всегда
вникали в суть большевистско-меньшевистского соперничества.
Праздник воспринимался прежде всего как ответ на угрозу принятия
нового закона о печати, направленного не только против
крайне левых, но и против либеральных, "прогрессивных" газет,
каких в России было больше всего.
Проправительственные силы отреагировали на это по-своему:
впервые в думской практике депутат Н.С.Чхеидзе был привлечен
за выступление с трибуны Думы к судебной ответственности. Социал-демократы
и трудовики ответили в тот же день, 22 апреля
обструкцией председателю Совета министров Горемыкину, не дав
ему выступить. Родзянко, в свою очередь, подверг их за это "высшей
степени наказания" - исключению из Думы на 15 заседаний,
причем троих - А.И.Чхенкели, А.Ф.Керенского и Г.И.Петровского
выпроводили из зала заседания силой (вернее угрозой ее
применить). Только после этого Горемыкин получил возможность
произнести свою речь. Часть депутатов-прогрессистов проголосовала
вместе с правыми и октябристами за исключение, кадеты
воздержались.
Симпатии общественности были на стороне исключенных.
"Скандал в Думе оживленно обсуждается, чувство горечи, негодования
еле-еле сдерживается", - писал в те дни один из петербургских
большевиков. "Воздержание" кадетов осудили даже их местные
организации. На заседании кадетского ЦК, где обсуждалась
сложившаяся ситуация, мнения разошлись. Левый кадет А.М.Колюбакин
говорил, что самое меньшее, что могли сделать кадеты,
если не голосовать против исключения, это по крайней мере уйти из
зала в момент "расправы" с социал-демократами и трудовиками. В
результате допущенной кадетами ошибки, подчеркнул Колюбакин,
"налаживавшаяся в последнее время солидарность всех групп оппозиции
расплывается. Социал-демократ Малиновский, считавший
раньше ниже своего достоинства ходить на совещания с кадетами, в
последнее время являлся сам, чтобы сговориться".
Большинство членов ЦК не склонно было идти слишком далеко
в координации действий с леворадикальными партиями, на чем
настаивали Колюбакин и другой член ЦК Н.В.Некрасов.
П.Н.Милюков сообщил, что крайне левые сами хотели отмежеваться
от кадетов как от людей "с рыбьей кровью", поэтому накануне
инцидента Керенский, Малиновский и Чхеидзе вместо того,
чтобы договориться о совместном с кадетами протесте, заявили
ему, что "они пойдут дальше". Но после безоговорочного оправдания
на заседании ЦК тактики кадетской фракции Милюкову
пришлось все же в печати заявить, что кадеты солидарны "с целями,
которые преследовал тактический шаг крайних левых", и
они не согласны только с формой протеста и выбором для него
момента. О своем сочувствии мысли о необходимости как можно
ярче реагировать на действия правительства заявил и лидер прогрессистов
И.Н.Ефремов'. Коновалов же выразил несогласие с
поведением своей фракции тем, что отказался от полномочий товарища
председателя Государственной думы.
В день исключения левых депутатов больше всех возмущался
Малиновский: парламентские способы борьбы исчерпаны, твердил
он; позорно возвращаться после всего, что произошло, в Думу;
нужно поднимать рабочих на защиту депутатов, отправляться на
места и призвать их к "активным действиям"; революционное выступление
- вот единственный выход. Малиновского никто не
поддержал. Даже обычно молчаливый Шагов произнес: "Так революции
не делаются"^. Впрочем, в этот момент полевели и меньшевики.
На заседании своей фракции Чхенкели даже предлагал
отказаться от лозунга "беречь Думу во что бы то ни стало" и перейти
к работе "чисто революционной"^. О неэффективности
Думы перед лицом усиливающейся реакции говорил и Коновалов.
Поэтому никто не придал особого значения словам Малиновского.
Настроение его можно было понять, ничего непривычного в его
поведении никто не заметил.
В Петербурге в забастовках протеста против исключения левых
депутатов участвовало 75 тыс. рабочих, в Москве 54 тыс.^ -
не так уж много по тогдашним меркам. Петербургское общество
фабрикантов и заводчиков ответило на эти стачки новым локаутом,
уволив 26 тыс. рабочих. Секретарь редакции "Правды"
С.В.Малышев предостерегал депутатов: неосторожные призывы
могут привести к стихийным вспышкам, а это даст правительству
желанный повод "пустить кровь" рабочим, "дабы сбавить их
пылу и энергии"^
Несмотря на возражения Малиновского, 7 мая левые депутаты
возвратились в Думу. Возвращение они решили ознаменовать совместной,
крайне резкой декларацией, ее читали по очереди заранее
записавшиеся депутаты. Вслед за Керенским, которому удалось,
начав чтение, продержаться на трибуне несколько минут,
Родзянко последовательно лишал слова всех остальных, прерывая
их на второй-третьей фразе. Прочитать декларацию до конца так
и не удалось, и даже прочитанную часть было запрещено полностью
опубликовать. Родзянко действовал четко: текст декларации
ему заботливо сообщили из департамента полиции еще до открытия
заседания. А Малиновский продолжал негодовать и требовать
решительных действий.
8 мая с утра в Думе были все члены большевистской фракции,
в том числе и Малиновский, потом они разъехались, остался один
Муранов. Около 6 часов вечера к нему подошел член меньшевистской
фракции Туляков и спросил: Верно ли, что Малиновский
уходит из Думы? С тем же вопросом обратился к нему Керенский.
Коновалов подтвердил: в его присутствии в половине четвертого
Малиновский подал председателю Думы заявление о сложении
им депутатских полномочий (дело было так: Малиновский
вбежал в кабинет Родзянко, бросил ему на стол запечатанный
конверт со словами "Прощайте!", а на недоуменный вопрос -
"Что это значит?" - ответил: "Прочтите, сами узнаете")^. Родзянко,
когда к нему обратился Муранов, от прямого ответа уклонился.
Но сомнений уже не было, хотя сам поступок председателя
большевистской фракции казался совершенно непостижимым.
Оставалось полчаса до вечернего заседания Думы, на котором
Родзянко должен был огласить заявление Малиновского. По телефону
Муранов позвонил депутатам-большевикам, растерянные
они быстро собрались в помещении фракции. Петровскому поручили
пригласить Малиновского. Тот был пьян, приехать и дать
объяснения отказался. Петровского послали вторично. На этот
раз Малиновский заявил, что вечером уезжает за границу, и показал
оформленный заграничный паспорт. Почти в невменяемом состоянии
он кричал: "Судите меня, делайте, что хотите, а я говорить
не желаю W Жена и дети плакали, по-видимому, и для них
все это явилось полной неожиданностью.
Депутаты-большевики были настолько потрясены, что против
своего обыкновения стали искать сочувствия у меньшевиков.
"Шагов и Муранов, чуть не плача, жаловались, что этот "сатана"
изводил их своими претензиями", - сообщал Ф.И.Дан П.Б.Аксельроду;
во всеуслышание депутаты обещали объявить Малиновского
изменником. Замешательство царило и в редакции "Правды^.
Незадолго до отъезда Малиновского Л.Б.Каменев получил от
него письмо. Свои действия Малиновский бессвязно объяснял
тем, что события последних дней убили в нем "всякую возможность
быть в Думе". Он писал, что ненавидит "всю эту проклятую
Думу", не верит "в ее работу и значение". "...Идти в Думу
говорить речи я бессилен, а на большее - стояла резолюция
[ЦК]: "В рамках сохранения депутатского полномочия". Непарламентские
способы для товарищей невозможны, а для меня парламентские
стали неприемлемыми. Что оставалось сделать -
уйти и только уйти, что я и сделал. На большее я сегодня неспособен,
зол и возбужден до болезни"^
В ответном письме - оно было вручено Малиновскому уже на
вокзале - Каменев резко осудил его дезертирство, назвав бывшего
депутата подлецом^. В тот же вечер члены ЦК РСДРП, находившиеся
в Петербурге, вместе с членами большевистской фракции
постановили исключить его из партии".
...Только в 1917 г. стало ясно, что уход Малиновского из
Думы вовсе не был результатом его свободного выбора. На самом
деле он выполнял волю товарища министра внутренних дел
В.Ф.Джунковского, который связывал удаление Малиновского с
другими преобразованиями, призванными несколько облагородить
подчиненное ему ведомство, оживив тем самым фактически замороженную
работу по реформированию политической полиции.
Приговор Малиновскому - не первый в его жизни, но и не последний
- вынес сановник, бесспорно выделявшийся на тусклом
фоне тогдашней "номенклатуры" - прежде всего своей безупречной
моральной репутацией. Покидая в феврале 1913 г. Москву, он
увез с собой множество прощальных адресов от разных слоев населения,
организаций и учреждений; семь городов Московской губернии
присвоили ему звание почетного гражданина, жители Можайска
и Можайского уезда ходатайствовали, чтобы в Бородинском музее
поместили на вечные времена его портрет. Имя его присвоили
земским училищам в Рузском и Верейском уездах". Газета московских
промышленников-прогрессистов "Утро России" писала в связи
с отъездом экс-губернатора, что "истинно порядочный человек в
частной жизни В.Ф.Джунковский всецело перенес эту порядочность
в область служебных отношений"". Уже в советское время
артисты московских театров, обращаясь к В.И.Ленину с просьбой
освободить арестованного Джунковского, аттестовали его как "человека
необыкновенной отзывчивости, высокой гуманности и исключительного
благородства"^. Аналогичное высказывание находим
в мемуарах С.Е.Трубецкого, которому пришлось после революции
отбывать заключение в Таганской тюрьме вместе с Джунковским:
"Владимир Федорович был человеком исключительных
нравственных правил. Он неизменно прекрасно держался, и когда
был у власти, и в большевистской тюрьме"".
Среди людей его круга и в общем тех же монархических убеждений
оценка Джунковского была не столь единодушно положительной:
щепетильность в обращении с казенными средствами воспринималась
ими как некое чудачество, "скопидомство", а общение
с либеральной интеллигенцией признавалось безусловно предосудительным.
Тем не менее Джунковский долгое время пользовался
расположением Николая II. Во время приездов из Москвы
его обычно приглашали на чай или на обед в кругу царской
семьи.
Перевод в Петербург был не только явным знаком царского
благоволения. Видимо, предполагалось, что назначение товарищем
министра внутренних дел и командиром отдельного корпуса
жандармов человека, для которого понятие чести не было пустым
звуком, уравновесит назначение министром совсем непопулярного,
но также угодившего царю Н.А.Маклакова. Сам Джунковский
сознавал, что новая его должность "не в особом почете" и что ему
предстоит действовать в атмосфере интриг и подвохов, - слишком
лакомым куском был огромный, а главное бесконтрольный
секретный фонд департамента полиции. Показательно было и то,
что Джунковского отказалась принять на сей раз императрица -
явно в связи с распространившимся ложным слухом, будто он выгнал
и даже ударил приехавшего к нему с визитом Распутина (в
действительности он никогда с ним не встречался, но неприязни к
"старцу" не скрывал).
Намереваясь осуществить все задуманное (включая неизбежные
кадровые перестановки), Джунковский заручился важной
поддержкой великого князя Николая Николаевича, командовавшего
гвардией и Петербургским военным округом. Царь также заверил,
что всецело одобряет его программу. Рассчитывал Джунковский
и на поддержку большинства Государственной думы; в
этом он не ошибся. Действия Джунковского, бесспорно, носили
отпечаток его индивидуальности. Но в них просматривается и
продуманная позиция относительно того, какими средствами следует
добиваться дальнейшей стабилизации режима. Повышение
престижа вверенного ему ведомства он считал частью общей задачи
усиления правовых начал во внутренней политике.
Первый же приказ Джунковского по корпусу жандармов вызвал
немалое удивление. Наряду с привычным требованием вести
борьбу с противогосударственными элементами и, когда нужно,
беспощадную, новый командир корпуса решил напомнить подчиненным
слова, будто бы сказанные когда-то Николаем 1 шефу
жандармов Бенкендорфу: "Утирай слезы несчастным..." Это историческое
предание он трактовал как обязательный к исполнению
"священный завет милосердия". Он объявил также, что испытывает
гадливое чувство к авторам анонимных писем и не будет
их читать, как не читал их в Москве. "Кто бы мог ожидать от
птицы в голубых перьях настоящего соловьиного рокота?" -
комментировал приказ журналист Н.Лопатин, имея в виду не
только "блестящий взлет" Джунковского из Москвы в Петербург,
но и незавидную славу жандармских голубых мундиров. Статья
Лопатина заканчивалась на меланхолической ноте: "Что запоет
дальше В.Ф.Джунковский, трудно сказать... Кто кого раньше переделает
на свой лад: жандармы своего начальника или начальник
жандармов?"^
Но за декларациями последовали действия. Джунковский начал
с того, что, вопреки мнению Белецкого, циркуляром от 21
мая 1913 г. потребовал исключить из состава секретной агентуры
воспитанников средних учебных заведений и запретил вербовать
их в дальнейшем. Непосредственным поводом к такому шагу явилось
громкое "витмеровское дело" - арест 9 декабря 1912 г. членов
петербургской ученической организации в частной гимназии
Витмер с помощью секретных сотрудников охранки из числа гимназистов;
Джунковский счел "чудовищным такое заведомое развращение
учащейся молодежи, еще не вступившей на самостоятельный
путь"". Вслед за тем такое же ограничение было распространено
на нижних чинов в армии, где, как выяснил Джунковский,
процветала провокация: обыски и аресты проводились на
основе ложной информации, подсказанной жандармскими офицерами
агентам-солдатам; им же поручалось раздавать прокламации,
выявляя затем солдат, выразивших сочувствие революционным
идеям. Упразднение в армии полицейской агентуры одобрил
Николай Николаевич и все командующие военными округами
(кроме генерала Н.И.Иванова). Они согласились с Джунковским,
что это будет способствовать повышению воинской дисциплины.
Новая инструкция предусматривала наблюдение за настроениями
в армии "на новых началах", без привлечения солдат.
Военачальникам, поддержавшим Джунковского, было известно,
что солдатские волнения в Туркестанском военном округе в
1912 г. явились результатом именно провокационных приемов.
Без крайней необходимости, считал Джунковский, не следует
привлекать армию и для содействия гражданским властям - сам
по себе вызов войск с такой целью "невольно приобщает их к
политике" и в то же время отрицательно влияет на население;
так, не нужно было, по его мнению, во время празднования 300летия
Дома Романовых наводнять столицу полицией и войсками:
это обнаружило страх правительства и охладило "патриотический
подъем"^.
Был ли Джунковский противником полицейской провокации?
Сам он искренне считал себя таковым: "Когда я вступил в должность
товарища министра, я первым долгом обратил внимание на
провокацию и боролся против нее всеми силами; если я не всегда
достигал цели, то все же я старался бороться с провокацией всеми
способами, которые были в моей власти"". Институт секретных
сотрудников при этом не затрагивался, как и инструкция о внутренней
агентуре, усовершенствование которой закончилось при
Джунковском, но он настаивал на том, чтобы прием в сотрудничество
был актом добровольного соглашения, без морального насилия
над принимаемым. Понятие провокации он толковал так же,
как его предшественники и подчиненные: "Провокацией я считал
такие случаи, когда наши агенты сами участвовали в совершении
преступлений".
Тем не менее мероприятия Джунковского встретили в департаменте
полиции противодействие. Белецкий заявлял, что они "губят
розыск". Подспудные причины конфликта Белецкий сводил к
тому, что сам он-де "человек, вышедший из народа", тогда как
Джунковский - "человек придворный"^. Но различия в сословном
происхождении двух высших чиновников ведомства и в особенностях
прохождения ими службы ничего не объясняют, тем более,
что как раз за Белецким стояли могущественные силы придворной
камарильи, враждебные Джунковскому не как "придворному",
а как чересчур принципиальному противнику беззакония.
Новшества Джунковского были в глазах Белецкого и некоторых
других профессионалов политического сыска попытками соединить
несоединимое: заботу о повышении эффективности действий
полиции с этическими ограничениями, с их точки зрения, неуместными
и обременительными. Джунковский, со своей стороны,
не скрывал недовольства, выслушивая по два раза в неделю длиннейшие
доклады директора департамента полиции, каждый не менее
четырех часов, да еще присутствуя при его докладах министру.
В этих докладах непомерно раздувалась, как считал Джунковский,
революционная опасность и одновременно обнаруживалась
нечувствительность докладчика - из-за отсутствия "нравственной
твердости" - к фактам провокации. Ясно было, что сработаться
им не удастся.
Случай, о котором впоследствии поведал начальник московской
сыскной полиции А.Ф.Кошко, дает основание думать, что в
оценке действий Белецкого с точки зрения их полезности правительству
Джунковский был во многом прав. После увольнения
Белецкого Джунковский показал Кошко дело, заведенное на
него - "русского Шерлок Холмса" - в департаменте полиции.
Случилось это после того, как московское охранное отделение сообщило
о "странных" беседах Кошко со студентами-юристами
Московского университета, в ходе которых он будто бы позволял
себе критиковать политический розыск. Резолюция Белецкого
была такова: "Установить за Кошко негласный надзор и подвергнуть
перлюстрации его частную корреспонденцию". В действительности
Кошко занимался со студентами практической криминалистикой
по просьбе профессоров университета и с разрешения,
которое дал ему в свое время Столыпин. "Таким образом, судьба
разжаловала меня чуть ли не из профессоров в поднадзорные",
- иронизировал, вспоминая об этом, Кошко. Действия Белецкого
представлялись ему, как и Джунковскому, "стрельбой по
воробьям из пушек"^.
Джунковский держался уверенно, и оппозиции среди его подчиненных
оставалось только надеяться, что товарища министра в
конце концов подведет пренебрежение неофициальными связями.
По приезде в Петербург он проигнорировал, например, настойчивые
приглашения престарелого, но по-прежнему влиятельного при
дворе издателя газеты "Гражданин" князя В. П.Мещерского (креатурой
его был и министр Маклаков). Не внял он и рекомендациям,
которые Мещерский изложил в нескольких письмах Джунковскому,
убеждая его в том, что их взгляды совпадают: департамент
полиции - это "темное царство", где признаются допустимыми
"все средства для достижения наших целей". Предпочитая
сохранить независимость, Джунковский ограничился визитом
вежливости месяц спустя после своего назначения. Между тем
Мещерский активно поддерживал Распутина еще когда тот не был
вхож в царский дворец; через Мещерского познакомился с Распутиным
и Маклаков, находившийся с ним "в хороших отношениях".
Демонстративно-отрицательное отношение к царскому фавориту
также не укрепляло позиции генерала.
Не осталось незамеченным и его стремление осадить претендовавшие
на особое положение правомонархические организации.
Джунковский исходил из принципа надпартийности монархии;
поэтому во время парадного обеда в Зимнем дворце по случаю
300-летия Дома Романовых представителям этих организаций не
было разрешено поднести царю хлеб-соль и произносить речи^.
Вероятно, не без санкции Джунковского в переработанную инструкцию
по организации и ведению агентурного наблюдения был
включен параграф, согласно которому секретные сотрудники,
"принадлежащие к крайне правым партиям, зачастую не только
не полезны, но и вредны"^.
Белецкий же считал необходимым способствовать примирению
враждовавших между собой организаций черносотенцев - так
же, как и министр юстиции Щегловитов, о котором Джунковский
отзывался (в полном согласии с его репутацией в обществе) отрицательно.
Даже в беседах с царем он критиковал практиковавшиеся
Щегловитовым методы давления на суд. "Он как министр юстиции,
- говорил Джунковский, - не стоит на страже закона, а
применяет его и объясняет его сообразно обстоятельствам и выгодам
данной минуты", а Сенат - высшую судебную инстанцию -
превратил в "послушный себе департамент".
Все это Джунковскому потом припомнили. Но пока что он
проводил намеченную линию и одновременно перетряхивал высшие
полицейские кадры. В июне 1913 г. он избавился от Виссарионова,
который был переведен в ведомство по делам печати,
что позволило разлучить его с Белецким. С последним удалось,
наконец, расстаться в январе 1914 г.
Малиновский находился в этот момент в Вене, возвращаясь в
Россию из заграничной поездки. О газетной новости - отставке
директора департамента полиции - сказал ему А.А.Трояновский,
заметивший, что Малиновский "весь вздрогнул, но тотчас овладел
собой и стал напевать какую-то песенку"^. Потрясение было, однако,
сильным. Как выразился потом Белецкий, Малиновский
увидел в отставке шефа и покровителя "поднявшийся и над его
головой молот"^. Встречи в ресторанах прекратились. Новый начальник
департамента полиции В.А.Брюн де Сент-Ипполит, которого
Джунковский считал "безукоризненным и кристальной чистоты
человеком", тут же сообщил ему, кто скрывается под кличкой
"Икс" (Белецкий в своих многочасовых докладах часто упоминал
"Икса" как источник особо важных сведений, но Джунковский
не снисходил до того, чтобы интересоваться фамилиями секретных
сотрудников). Впр
...Закладка в соц.сетях
