Жанр: История
Провокатор(Роман Малиновский: судьба и время)
...урге:
"При первом моем аресте откроют, что я сидел в тюрьме за кражу".
Этот многолетний страх делал его беспомощным, превращал
в "какого-то жалкого труса", "в какое-то ничтожество", а потом
"двойная игра всосалась уже в организм, и я был собою только в
бессонные ночи и годен только к страданиям и угрызениям совести,
которая таилась еще где-то в глубине". Однако сознание ответственности
перед рабочим классом и партией влияло на него
возвышающе. В результате он по собственной инициативе ушел из
Думы, якобы получив за месяц до этого согласие Белецкого и
умышленно вызвав конфликт с фракцией, чтобы иметь предлог
для ухода. Но, не замечая, что противоречит сам себе, Малиновский
называл еще одну причину своего "добровольного" ухода:
Белецкий "мне посмел сказать, что я ему вру", - "все отняли у
меня, ...веры мне не было".
В изображении Малиновского получалось, что одновременно с
карьерой провокатора он проходил школу политического воспитания
и все глубже постигал социалистическое учение. В плену он
уже "работал как самый честный человек", и это были "самые
светлые" его годы.
Изо всех сил пытался он преуменьшить размеры своей провокаторской
деятельности: он-де "служил в охранке, но это было
далеко от того, чтобы быть ее слугой", и он всегда старался нанести
возможно меньший вред партии - не выдал, например, никого
из делегатов Пражской конференции, кроме Романова, которого
подозревал в провокации, сообщал неправду о заграничных
партийных совещаниях ("врал спокойно", зная, что там не было
других агентов охранки), не доносил на сотрудников "Правды" и
т.д. Он "был не настолько подл", чтобы оскорблять Ленина;
Свердлов был его "лучшим другом". Теперь - в отличие от того,
что было в его письмах из плена Ленину и Зиновьеву, да и раньше,
в беседах с ними, - он не говорил ничего плохого о своих
товарищах по думской фракции и бичевал только себя: "...Они
пошли честно в Сибирь, а я бежал из Думы..."
Руководители партии, вспоминал он, упрекали его в том, что
он не сумел создать в Москве и губернии прочной партийной организации,
но он "этого делать не хотел и не мог", потому что ее
членов сразу же арестовали бы. Из объяснений Малиновского выходило,
что деньги его вообще не интересовали. Категорически
отрицал он получение от Белецкого 200-рублевой доплаты к основному,
500-рублевому жалованию. В этом и в других случаях
200
Белецкий и Виссарионов возводили будто быв 1917 г. на него напраслину,
чтобы оправдать себя.
Возвращение в Советскую Россию Малиновский объяснял желанием
кровью смыть свой позор. Выступая на заседании суда, он
восклицал: "...Я не представляю, как я могу жить среди вас теперь...
Мне и вам приговор ясен, и верьте мне: я его спокойно
приму, потому что другого не заслужил... Я прекрасно понимаю,
что прощение неприемлемо для меня; может быть, лет через сто
оно и будет возможно, но не теперь". Свое положение он оценивал
как безвыходное: "Куда мне деться, мне нечем жить, как
только верой в ваше правое дело, а туда мне двери закрыты, я их
закрыл сам"".
Обвинительная речь, с которой выступил Крыленко, - один
из первых его опытов такого рода - была сумбурной, крайне неряшливо
построенной; перевирались даты, фамилии, сведения из
показаний Малиновского и свидетелей. Но обвинителю было нетрудно
уличить обвиняемого во лжи по большей части существенных
фактов. Так, Малиновский явно не имел представления
об объеме сохранившейся документации, например, о 30 расписках,
принадлежность которых ему засвидетельствовала каллиграфическая
экспертиза, - на общую сумму 8730 руб.^. Одна лишь
точная дата отставки Белецкого разрушила всю построенную Малиновским
конструкцию, с помощью которой он объяснял свой
уход из Думы.
Принцип, лежавший в основе действий трибунала, Крыленко
обосновывал следующим образом: "Мы... судим не во имя моральных
или других качеств, не их подвергли оценке, мы судим с точки
зрения вреда революции, опасности революции, с точки зрения ограждения
революционных завоеваний..."^ Сугубо релятивистский
подход большевиков к нравственности проявился, когда Крыленко
стал выяснять, чего больше, вреда или пользы, принес Малиновский
революционному движению, - не замечая, что сам становится
на точку зрения охранника. "Что казалось вам более опасным, -
спрашивал он у Виссарионова, - деятельность Малиновского как
социал-демократа или его ценность как сотрудника охранного отделения?..
Что из двух невесомых фактов являлось все-таки более весомым:
опасность Малиновского для правительства как дельного
социал-демократа или, с другой стороны, его ценность в качестве
осведомительного агента?" - на что Виссарионов в конце концов к
неудовольствию Крыленко дал такой ответ: "С моей точки зрения
его деятельность как социал-демократа превалировала"". Точно
так же Плетнева один из членов суда спрашивал, был ли Малиновский
вполне выдержанным марксистом; ответ Плетнева гласил:
"...Мне кажется, что в отношении страхования рабочих он был марксистом,
в отношении партийном я с ним особенно не сталкивался..."
Наконец, Джунковского спросили, является ли Малиновский
убежденным монархистом, чрезвычайно удивив свидетеля: "Я никогда
не слыхал, чтобы он был убежденным монархистом", - ответил
Джунковский^.
Впоследствии, готовя обвинительную речь к печати, Крыленко
дополнил ее отсутствующим в стенограмме рассуждением относительно
мотивов возвращения Малиновского в Советскую Россию;
это рассуждение, таким образом, не слышали ни судьи, ни Малиновский.
Почему, спрашивал Крыленко, Малиновский вернулся,
"зная свои преступления, зная оценку их, - ту единственно возможную
оценку, которую они встретят в революционной России,
переживающей весь ужас гражданской войны?.."
Как ни странно, линия обвинения совпала в одном пункте с
линией поведения на суде Малиновского. В противоречии с тем,
что сам Крыленко говорил о несущественности вопроса о моральных
качествах Малиновского, корень его политического предательства
он усматривал все в том же воровстве. В духе худших
традиций дореволюционного суда он объявил Малиновского прирожденным
преступником, хотя и оговорился, что в глазах большевиков
"каждое преступление есть продукт данной социальной
системы", и, стало быть, Малиновский должен был знать, что
сама по себе судимость до начала революционной деятельности не
грозила ему обязательным исключением из рядов революционеров,
среди которых, как признавал Крыленко, было много лиц с
подобным прошлым.
Отвергая все объяснения обвиняемого и в то же время опровергая
свой же материалистический тезис насчет "продукта социальной
системы", "Крыленко старался доказать, что Малиновский
вовсе не был жертвой обстоятельств: количество совершенных
им в молодости уголовных преступлений - свидетельство
извращенности натуры, "у которой поколеблены все понятия и
уже не работают сдерживающие центры". "Человек без чести и
без принципов, извращенный и аморальный с первых своих шагов,
решившийся стать предателем, как он сам говорит, "без угрызения
совести", человек, поставивший своей задачей чистый
авантюризм и цели личного честолюбия и для этого согласившийся
на страшную двойную игру, - человек крупный, в этом нет
сомнения, но потому вдвойне, в сотни раз более опасный, чем ктолибо
другой,.. слуга и холоп департамента полиции, а не мучающийся
своим предательством человек... - вот черты Малиновского,
которые обнаруживаются из этих фактов...".
Поверить в раскаяние такого человека, утверждал Крыленко,
невозможно. На поставленный вначале вопрос он отвечал следующим
образом: остаться за границей означало бы для Малиновского
"жить в бесславии, влачить дни под гнетом всеобщего презрения
и ненависти" (?). Следовательно, логика авантюриста должна
была подсказать ему противоположный, хотя и рискованный
шаг: "А вдруг помилуют? А вдруг - выйдет? А вдруг - удастся
последний кунштюк?" - ведь "революционеры не злопамятны".
Возвращение в Советскую Россию было его "последней картой"^.
Публикуя в 1923 г. свои обвинительные речи, существенно отредактировав
(а вернее - написав заново) речь по делу Малиновского,
Крыленко сделал оговорку: он не претендует на то, что его
ответ на вопрос о мотивах возвращения Малиновского был совершенно
правилен, но "в условиях, как они были установлены на
процессе, другой разгадки едва ли можно дать"^.
Объяснение Крыленко не осталось единственным. Правда, воспоминания
Зиновьева, в которых была выражена иная точка зрения,
почти 50 лет пролежали под спудом. Можно считать и плюсом
и минусом то, что в прошлом Зиновьев больше, чем Крыленко
общался с Малиновским и симпатизировал ему. Но высказанное
им мнение заслуживает во всяком случае внимания. Как было
уже сказано выше, Зиновьев был убежден в том, что революционно-интернационалистскую
агитацию в плену Малиновский вел совершенно
бескорыстно (в обвинительном заключении утверждалось
нечто противоположное и малопонятное: он там "продолжал
свою якобы революционную деятельность для того, чтобы снова
подорвать и дискредитировать революцию и ее вождей в глазах
трудовых масс"). Во-вторых, вернувшись в Советскую Россию в
разгар красного террора, Малиновский сознательно отказался от
возможности "спрятаться в Германии или еще где-либо (если бы
он хотел пойти с белыми против нас)", и это, несмотря на то, что
"его бы покупали наши враги за большие деньги". Следовательно,
заключал Зиновьев, "этот Иуда был раздвоен и надломлен с
самого начала. В том, что он говорил о своей личной биографии,
была частичка правды, - что не меняет, конечно, существа дела
ни капельки"^.
Этот вывод соответствует фактам, приведенным выше. Могло
ли быть иначе? Мы знаем, что по крайней мере в поведении еще
одного известного провокатора из рабочих - меньшевика
В.М.Абросимова - надлом выражался очень похоже. Квалифицированный
питерский металлист, хороший организатор и оратор,
Абросимов производил в разное время неодинаковое впечатление.
Он тоже отличался неуравновешенностью и нервностью, был неуживчив
и резок, жил как бы толчками, порывами. Товарищи-рабочие
его недолюбливали, а меньшевики-интеллигенты склонны
были и после его разоблачения думать, что он до известной степени
разделял убеждения, которые так горячо, "с огнем в глазах"
отстаивал, и, видимо, временами он забывал о своих обязанностях
наемного слуги царского правительства...^
Анализ Зиновьева - более всесторонний, чем откровенно прямолинейная
версия Крыленко - все же проигрывал ей в том, что
затушевывал главную особенность личности Малиновского и важнейший
внутренний стимул его поведения - "вождизм", желание
непременно быть "начальством". Эта черта совмещалась с беспринципностью
и раздвоенностью, но именно она определяла для
него иерархию предпочтений, побуждая отказаться от возможности
"спрятаться" или же быть где-то на вторых ролях, заставляя
итти на риск, даже смертельный. Значение этого фактора признал
на суде сам Малиновский, когда говорил о своем возвращении:
"...Знал уже, что, если вернусь, то в партии работать не могу, потому
что не смогу быть рядовым работником; в силу присущих
мне качеств, я бы опять выдвинулся на высоту"^.
Крыленко был прав, кроме того, когда предполагал, что Малиновский
питал надежду на незлопамятность большевиков. Даже
узнав, что всех провокаторов ждет в Советской России расстрел,
он вполне мог допустить, что станет исключением, так как помнил
сказанное в свое время о его праве искупить вину честным служением
революции и, разумеется, помнил оценку его деятельности в
период войны (недаром он прихватил с собой конспекты лекций и
полученные в плену письма "от лиц и организаций"). Может показаться
парадоксальным такое предположение: Малиновский
вернулся именно потому, что власть захватили большевики, в возможность
чего он раньше не слишком верил. Но это отвечало не
только авантюристическому складу его характера, но и обуревавшей
его жажде власти.
На суде была предпринята попытка вынести обсуждение за
рамки индивидуальной судьбы обвиняемого. Защитник Оцеп назвал
Малиновского "человеком со злосчастной судьбой", но одним
из "целого ряда людей, которые парализовали революционное
движение в России". Разобраться в "этом особом народном
явлении", выяснить, чем оно было обусловлено, - задача объективного
историка и психолога, говорил Оцеп; только им дано ответить,
одни ли корысть и тщеславие двигали Малиновским, разгадать
его психологическую загадку^.
Фактически Оцеп повторил основную мысль исповедального
письма другого провокатора - Ю.О.Серовой М.Горькому (май
1917 г.). Оно было опубликовано им в одной из статей цикла
"Несвоевременные мысли" без упоминания фамилии автора письма:
"Ведь нас - много! - все лучшие партийные работники. Это
не единоличное уродливое явление, а, очевидно, какая-то более
глубокая общая причина загнала нас в этот тупик". Возможно, у
адвоката здесь не было прямого заимствования, ибо Серова и Малиновский
независимо друг от друга защищались единообразно.
И Серова утверждала, что верила "всей душой в партию, в социализм,
во все святое и чистое", и так же, как он, призывала вникнуть,
преодолевая отвращение, в психологию провокаторов, которые
могли "честно" служить в охранке и, презирая себя, все же
находили возможным жить"^. Нечто сходное было со старым
партийным работником и секретным сотрудником охранки костромским
рабочим П.И.Одинцовым. В качестве выборщика он голосовал
за Н.Р.Шагова, а затем, когда тот стал депутатом, "освещал"
его внедумскую деятельность в Костромской губернии. На
суде после Октябрьской революции он заявил, что перед смертью
Шагова в 1918 г. покаялся ему и получил прощение.
Основываясь прежде всего на письме Серовой, но также на
признаниях и других разоблаченных провокаторов, в том числе
рабочих, Горький допускал, что они были искренни в каждый
данный момент - и когда работали на революцию, и когда предавали,
и когда каялись. В 1924 г. в рассказе "Карамора" он изобразил
эту особенность их психологии через внутренний монолог
провокатора. Рисуя "ирреальное, полуфантастическое, дьявольски
русское", столь многообразно проявившееся в революционную
эпоху, Горький явно уходил от классово-рационалистического
подхода, обращаясь теперь к Достоевскому, которого раньше
отвергал вместе с Лениным. А.К.Воронский - его эта тема тоже
занимала, как и многих других литераторов-большевиков, - рассказ
не одобрил: "...Нельзя так двойственно писать о провокаторах,
нельзя, особенно у нас в России". Напротив, Н.И. Бухарин
отметил глубину рассказа, мастерство, с каким он написан^, но
вряд ли практика большевиков позволила и ему принять главный
вывод Горького - о неразрывной связи такого рода искренности
провокаторов с "моральной сумятицей", с отсутствием "в нашем
обществе" "чувства органической брезгливости ко всему грязному
и дурному", что было свойственно, как хорошо знал Горький, и
революционерам, включая большевиков.
06 этом говорил и герой рассказа - рабочий-социал-демократ,
ставший провокатором, вспоминавший, как в ходе фракционной
борьбы практиковались "жульнические подвохи и даже подленькие
приемы азартных игроков", "бесстыднейший иезуитизм",
оправдываемые тем, что "в борьбе все средства хороши"^. Легко
узнаваемы здесь интонации самого Горького - автора не только
"Несвоевременных мыслей" 1917-1918 гг., но и писем к Ленину
тех времен, когда он пытался воздействовать на вождя большевиков,
чтобы прекратить "склоку". Но так и в самом деле рассуждали
провокаторы - наедине с собой, а иногда и в откровенных
разговорах. Вероятно, и Малиновский имел это в виду, но обличать
судивших его большевиков не решился.
В речи защитника заслуживает внимания еще один момент.
Оцеп просил судей проявить гуманность к его подзащитному и
потому, что смерть понятна на фронте - там орудия "творят
дело социализма", но в тылу, "в тиши спокойствия, при такой обстановке
так не вяжутся, не мирятся со смертью те лозунги, которые
провозглашает социализм ..."^ Членам Ревтрибунала такое
представление о социализме, вероятно, показалось старомодным,
да и спокойствия в тылу Республики Советов они не ощущали.
Приговор, несомненно, был предрешен - независимо от аргументации
обвинителя и защитника.
Некоторые современники и историки сообщали, что на заседании
суда присутствовал Ленин^, и после вынесения приговора
Малиновский написал Ленину письмо с просьбой сохранить ему
жизнь^. Несомненно лишь то, что приговор был приведен в исполнение
в ту же ночь. Зиновьев не запомнил никаких заседаний
и обсуждений в ЦК РКП(6) по поводу суда над Малиновским, и
никто не рассказывал ему каких-либо подробностей о суде -
"время было напряженное - не до того было"^. Ситуация была
действительно такова, и потому, в частности, малоправдоподобно
утверждение Бертрама Вулфа со ссылкой на Бурцева (который
якобы слышал это в тюремной камере от Белецкого): рабочие организации
Москвы послали своих представителей присутствовать
на суде, "чтобы Ленин снова не реабилитировал Малиновского"^.
06 этом Ленин, конечно, не помышлял, но интерес рабочих к
процессу также не был настолько велик, как кажется историку.
Бурцев действительно находился в заключении вместе с Белецким:
в ночь на 26 октября 1917 г. его арестовали пришедшие к
власти большевики, закрыв одновременно его газету "Наше общее
дело". Доктор И.И.Манухин, приглашенный еще председателем
Чрезвычайной следственной комиссии Муравьевым врачевать узников
Петропавловской крепости, вспоминал: "Бурцев упросил
меня выхлопотать ему камеру рядом с камерой Белецкого и теперь
с увлечением перестукивается с ним, дабы выведать все ему
интересное"; когда же заключенных перевели в другую тюрьму -
"Кресты", Бурцева и Белецкого поместили на смежных койках в
тюремной больнице^. Возможно, Бурцеву удалось что-то еще выведать
и о Малиновском. Но все это было значительно раньше
возвращения Малиновского в Россию, о суде над ним они беседовать
никак не могли, а к моменту суда Белецкий был уже расстрелян.
Не присутствовал на суде и еще "целый ряд свидетелей",
перечисленных Б.Вулфом.
"Известия" напечатали довольно подробный отчет о следствии
и суде над бывшим провокатором^, но в канун Октябрьской годовщины
событие это не привлекло к себе сколько-нибудь широкого
внимания. Новая власть мобилизовала старые и новые средства,
чтобы утвердить свою незыблемость, все еще для многих
проблематичную. Как когда-то к приездам царя, праздничный облик
столицы должен был отвлечь народ от повседневных тягот.
По словам случайно застрявшего в Советской России французского
журналиста и художника Э.Авенара, "Москва была предоставлена
кистям и пульверизаторам футуристов, чья смелость как в
области цвета, так и рисунка вызывала растерянность профанов и
священное восхищение знатоков и красногвардейцев. Повсюду
вдоль стен висели оригинальные по форме плакаты, а в центре
Москвы спокойные пустые площади, покрытые снегом, превратились
в пестрые декорации, весь вид которых яркими или приглушенными
тонами и живыми контрастами провозглашал официальную
бесспорную победу"^.
Другой очевидец, историк Ю.В.Готье (кстати, знакомый
Э.Авенара), записал в своем дневнике в день суда над Малиновским,
что эмблемы и украшения на улицах Москвы были "с кровожадными
лозунгами"; соединение передовых политических и
социальных идей с кубизмом и футуризмом Готье расценил как
высшую степень уродства. Отметил он и такой факт: по случаю
праздника новые "владыки" выдали "несколько усиленные порции
сладостей, мяса, масла". Но Малиновского и суд над ним он
даже не упомянул. И петроградского архивиста Г.А.Князева, который,
как и Готье, тщательно фиксировал в дневнике приметы
революционного времени, но больше, чем Готье, уделял внимания
содержанию большевистских газет, занимала в эти дни все та же
тема хлеба и невиданных еще зрелищ, подобных московским, но
никак не судьба Романа Малиновского'"'.
Под бременем новых забот и ошеломляющей пропаганды все
более ускользала связь между днем нынешним и минувшим. Малиновский,
провокаторы, охранка - все это, казалось, всецело
принадлежало прошлому.
Заключение.
Тайная полиция существует для охраны
государства от внешних врагов,
которые, как правило, живут
внутри страны и даже составляют
основное ее население.
Ф.Кривин
"Исторические параллели всегда рискованны", - поучительно
произнес однажды И.В.Сталин*. Историческая параллель, возникшая
летом 1953 г. у Г.И.Петровского, была рискованной в тот
момент в буквальном смысле этого слова: узнав об аресте Лаврентия
Берии, бывший депутат Государственной думы, а ныне милостью
Сталина завхоз Музея Революции вспомнил Малиновского.
В письме одному из своих старых товарищей С.Н.Власенко он заметил,
что, "пожалуй, тут есть основание для параллели". В ответном
письме Власенко продолжил эту мысль: "Малиновского
создавало царское правительство; боюсь, что и Берия существовал
не без сильной поддержки - сознательно или не сознательно, но
мне кажется, что это так"^
Петровский, конечно, знал, что "сознательно" и что явление,
персонифицированное в Малиновском, принадлежит не только
дореволюционным временам. Страх, однако, был еще велик, и
прямо назвать имя покровителя Берии старые большевики не решились.
Но Петровский предпочел не вспоминать и другое, а
именно: кто, кроме царского правительства, "создавал" Малиновского,
чьим он был "любимчиком", как точно выразился в свое
время сам же Петровский.
В этом замалчивании существенной стороны памятного ему сюжета
истории большевизма Петровский следовал примеру Ленина.
В январе 1918 г., в дни III Всероссийского съезда Советов, проходившего
в Таврическом дворце, где когда-то заседала Государственная
дума, А.К.Воронский напомнил Ленину, как на Пражской конференции
большевики избрали провокатора в ЦК партии. "Я
ждал, - пишет Воронский, - что он с готовностью скажет: - да,
да, вы были правы, я тогда опростоволосился. Выслушав меня, Ле209
нин отвел взгляд куда-то в сторону, мельком скользнул по густым
группам делегатов, перевел его затем вверх, куда-то сначала на
стенку, потом на потолок, прищурился и, как бы не понимая, куда я
направляю разговор, действительно с сокрушением промолвил:
- Да, что поделаешь: помимо Малиновского, у нас был тогда
еще провокатор.
Он посмотрел на меня с добродушным соболезнованием"^.
Второй послеоктябрьский случай, когда Ленин сам упомянул
Малиновского, описан в известном очерке М.Горького "В.И.Ленин".
Горький как-то заговорил об Г.А.Алексинском - бывшем
большевике, а затем яростном противнике Ленина, в 1917 г. публично
обвинившем его в получении денег от немцев. В ответ Ленин
заметил: "Можете представить: с первой встречи с ним у
меня явилось к нему чисто физическое отвращение... И, удивленно
пожав плечами, сказал:
- А вот негодяя Малиновского не мог раскусить. Очень это
темное дело, Малиновский..."^
Но и тема обманутого доверия не получила какого-либо развития
в ленинских сочинениях. Дело Малиновского явилось предметом
его анализа только в 1920 г. и в другой плоскости - с точки
зрения применимости опыта большевизма в странах Запада. Речь
шла о тактике и кадровой политике коммунистических партий,
копировавших большевиков в надежде на близкую мировую революцию.
В книге "Детская болезнь "левизны" в коммунизме", где в
сжатом виде излагался эпизод с Малиновским, Ленин сравнивал
условия устойчивого легального положения рабочих партий, обеспечивающие
"нормальное, простое отношение между вождями,
партиями и классами", с условиями полуподпольной деятельности,
подобными тем, что были в царской России. Такие условия,
заставляя с особой тщательностью скрывать "главный штаб" партии,
ее ЦК, порождали и "глубоко опасные явления", худшим из
которых оказалось проникновение в этот штаб Малиновского^
Отсюда следовало, что ошибки не могло не быть по причине неосуществимости
для нелегальной партии того требования, которое
Ленин же провозгласил еще в 1903 г.: вся партия должна видеть как
на ладони каждого кандидата на руководящий пост со всеми его индивидуальными
особенностями^ Фактически согласившись с меньшевиками,
Ленин отказался от прежней уверенности в том, что
можно парализовать провокацию при хорошо налаженной конспиративной
технике, дисциплине и организованности. На сей раз из
опыта большевиков извлекался более осторожный вывод: зло, причиняемое
провокаторами, можно лишь уменьшить путем правильной
постановки соотношения легальной и нелегальной работы
("чтобы снискать доверие у нас, Малиновский, как член Цека партии
и депутат Думы, должен был помогать ставить нам легальные
ежедневные газеты, ...помогать воспитанию десятков и десятков
тысяч новых большевиков через легальную прессу")^.
Итак, то, что Ленин излагал в 1917 г. следователю Чрезвычайной
следственной комиссии, теперь предлагалось взять как образец
партиям Коминтерна. В 1921 г., накануне III конгресса Коминтерна
он повторил этот вывод в третий раз, рекомендуя
О.В.Куусинену - автору проекта тезисов по организационному
вопросу дополнить проект параграфом о борьбе с шпионами и
провокаторами, в частности, путем сочетания легальной работы с
нелегальной и проверки пригодности того или иного лица к нелегальной
работе посредством продолжительной легальной^ В тексте,
принятом конгрессом, утверждалось, что такая проверка позволит
испытать, "кто достаточно надежен, смел, добросовестен,
энергичен, ловок, чтобы ему могла быть доверена соответствующая
его способностям нелегальная работай.
Инструкция Ленина - Куусинена для коминтерновских кадровиков
оказалась, однако, в противоречии со своей исходной
фактической основой: ведь Малиновский - и не только он -
прошел искус довольно продолжительной легальной подготовки и
обладал чуть ли не всеми перечисленными достоинствами. Сомнительно,
чтобы этот рецепт помог компартиям Запада.
В "Детской болезни" Ленин вообще не касался уроков дела
Малиновского применительно к той единственной компартии, которая
превратилась в правящую и, следовательно, по Ленину, обрела,
наконец, идеальное отношение между вождями и клас
...Закладка в соц.сетях
