Избранные Жизнеописания 1-2.

сторінка №59

...троены позади бойцов и придавали войску
еще более внушительный вид, вместе с тем увеличивая
его мощь.
XXVII. КОГДА Тигран, перевалив через Тавр, показался
со своей ратью и увидел расположившееся у
Тигранокерт римское войско, осажденные варвары
встретили его появление рукоплесканиями и оглушительными
криками и со стен стали с угрозами пока137


зывать римлянам на армян. На военном совете у Лукулла
одни предлагали идти навстречу Тиграну, сняв
осаду, другие же говорили, что нельзя оставлять позади
себя столько неприятелей, а стало быть, нельзя
и прекращать осаду. Лукулл объявил, что обе стороны,
каждая порознь, неправы, но вместе они дают
хороший совет, и разделил войско на две части: Мурену
с шестью тысячами пехотинцев он оставил продолжать
осаду, а сам взял с собой двадцать четыре
когорты, которые составляли не более десяти тысяч
тяжеловооруженной пехоты, а также всю конницу и
около тысячи пращников и стрелков из лука и двинулся
с ними на врага. Когда он остановился лагерем
у реки, в широкой долине, его войско показалось Тиграну
совсем ничтожным. Это доставило льстецам царя
повод для острот: одни изощрялись в насмешках,
другие потехи ради метали жребий о будущей добыче,
и не было полководца или царька, который не обратился
бы к Тиграну с просьбой поручить все дело
ему одному, а самому сидеть в качестве зрителя.
Самому Тиграну тоже захотелось показать себя
изящным остроумцем, и он сказал свои всем известные
слова: Для посольства их много, а для войска
мало. Так, в шутках и забавах, прошел этот
день.

На рассвете следующего дня Лукулл вывел своих
людей в полном вооружении. Неприятельское войско
стояло к востоку от реки, между тем река делает там
поворот на запад, и в этом направлении находится самое
удобное место для переправы; и вот, когда Лукулл
поспешно повел туда войско, Тигран вообразил,
что он отступает. Он подозвал к себе Таксила и сказал
ему со смехом: Видишь как бегут твои „неодолимые"
римские пехотинцы? Таксил молвил в ответ:
Хотелось бы мне, государь, чтобы ради твоей счастливой
судьбы совершилось невозможное! Но ведь эти
люди не надевают в дорогу свое самое лучшее платье,
не начищают щитов и не обнажают шлемов, как
теперь, когда они вынули доспехи из кожаных чехлов.
Этот блеск показывает, что они намерены сражаться
и уже сейчас идут на врага. Он еще не кончил
говорить, как Лукулл повернул свои войска, показался
первый орел и когорты стали выстраиваться
по центуриям для переправы. Тигран с трудом пришел
в себя, словно после опьянения, и два или три раза
воскликнул: Это они на нас? Среди великого смятения
его полчища начали строиться в боевой порядок.
Сам царь принял командование над средней частью
войска, левое крыло доверил адиабенскому царю,
а правое, в передних рядах которого находилась также
большая часть броненосной конницы,— индийскому.

Когда Лукулл еще только собирался переходить
реку, некоторые из военачальников убеждали его остерегаться
этого дня — одного из несчастных, так
называемых черных дней года; в этот день некогда
погибло в битве с кимврами римское войско,
которым предводительствовал Цепион. Но Лукулл
ответил достопамятным словом: Что ж, я и этот
день сделаю для римлян счастливым! Это был канун
октябрьских нон.
XXVIII. ДАВ такой ответ и призвав солдат ободриться,
он переправился через реку и сам пошел на врага
впереди своего войска; на нем был блестящий чешуйчатый
панцирь из железа и обшитая бахромой накидка.

Он сразу же обнажил меч — в знак того, что с
этим противником, привыкшим бить издали стрелами,
надо немедля сойтись врукопашную, поскорее пробежав
пространство, простреливаемое из лука. Тут
он заметил, что закованная в броню конница, на которую
неприятель возлагал особые надежды, выстроена
под холмом с плоской и широкой вершиной, причем
дорога в четыре стадии длиною, которая вела на
вершину, нигде не была трудной или крутой. Тогда
он приказал находившимся в его распоряжении фракийским
и галатским всадникам ударить на неприятельскую
конницу сбоку и мечами отбивать ее копья:
ведь вся сила этой броненосной конницы — в копьях,
у нее нет никаких других средств защитить себя или
нанести вред врагу, так как она словно замурована в
свою тяжелую, негнущуюся броню. Сам Лукулл во
главе двух когорт устремился к холму; солдаты шли
за ним, полные решимости, ибо они видели, что их
полководец, с оружием в руках, пеший, первым идет
на врага, деля с ними труды и опасности. Взойдя на
холм и встав на такое место, которое отовсюду было

139

хорошо видно, он вскричал: Победа наша, наша, соратники!
С этими словами он повел солдат на броненосную
конницу, наказав при этом не пускать больше
в ход дротиков, но подходить к врагу вплотную и
разить мечом в бедра и голени — единственные части
тела, которые не закрывала броня. Впрочем, во всем
этом не оказалось надобности: броненосные всадники
не дождались нападения римлян, но с воплями обратились
в постыднейшее бегство, врезавшись со своими
отягощенными броней конями в строй своей же пехоты,
прежде чем та успела принять какое-либо участие
в сражении. Так без пролития крови было наголову
разбито столь огромное войско. Тиграновы воины бежали,
или, вернее, пытались бежать,— из-за густоты
и глубины своих рядов они сами же себе не давали
дороги,— и началась страшная резня. Тигран в начале
битвы пустился в бегство в сопровождении немногих
спутников. Увидев, что сын делит с ним его беду,
он сиял со своей головы диадему и, прослезившись,
вручил ему, приказав спасаться другой дорогой, используя
любую возможность. Но юноша не осмелился
надеть диадему и отдал ее на сохранение самому
надежному из своих слуг. Случилось так, что этот слуга
попал в плен, и таким образом диадема Тиграна
была присоединена к остальной военной добыче.
Говорят, что у неприятеля погибло свыше ста тысяч
пехотинцев, а из всадников не ушел живым почти
никто. У римлян было ранено сто человек и убито
пять.

Философ Антиох в сочинении О богах, говоря
об этой битве, утверждает, что солнце еще не видело
ей подобной, а другой философ, Страбон, в Исторических
записках рассказывает, что сами римляне
чувствовали себя пристыженными и смеялись над собою,
оттого что подняли оружие против такого сброда.
По словам Ливия, римляне никогда не вступали в
бой с врагом, настолько превосходящим их численностью:
в самом деле, победители вряд ли составляли и
двадцатую часть побежденных. Что касается самых
способных и опытных в военном деле римских полководцев,
то они больше всего хвалили Лукулла за то,
что он одолел двоих самых прославленных и могущественных
царей двумя противоположными средствами
— стремительностью и неторопливостью: если
Митридата, находившегося в то время в расцвете
своего могущества, он вконец измотал, затягивая войну,
то Тиграна сокрушил молниеносным ударом. Во
все времена не много было таких, как он, полководцев,
которые выжиданием прокладывали бы себе
путь к действию, а отважным натиском обеспечивали
безопасность.
XXIX. КАК РАЗ поэтому Митридат и не спешил, полагая,
что Лукулл будет вести войну со своей обычной
осторожностью, уклоняясь от битв. Он неторопливо
шел на соединение с Тиграном, как вдруг ему
повстречалось несколько армян, в смятении и ужасе
отступавших по той же дороге. Он начал догадываться,
что случилось недоброе. Затем он встретил безоружных
и израненных беглецов уже в большем числе
и от них услышал о поражении, после чего принялся
разыскивать Тиграна. Найдя его всеми покинутым и
жалким, Митридат не стал припоминать ему былых
обид,— напротив, он сошел с коня и начал вместе с
ним оплакивать их общее горе, а затем предоставил
в его распоряжение слуг из собственной свиты и стал
ободрять его надеждами на будущее. После этого они
принялись снова набирать войско.

Между тем в Тигранокертах греческое население
восстало против варваров с намерением передать город
Лукуллу, и тот взял его приступом. Забрав находившиеся
в Тигранокертах сокровища, он самый город
отдал на разграбление солдатам, которые нашли
в нем, наряду с прочим добром, на восемь тысяч талантов
одной монеты; помимо этого, он роздал им из
добычи по восемьсот драхм на каждого. Узнав, что в
городе находится множество актеров, которых Тигран
отовсюду набрал для торжественного открытия выстроенного
им театра, Лукулл использовал их для игр
и зрелищ по случаю своей победы. Греков Лукулл отпустил
на родину, снабдив на дорогу деньгами, и точно
так же поступил с варварами, насильно поселенными
в Тигранокертах. Так разрушение одного города
дало возможность возродиться многим, вернув им
жителей; эти города чтили теперь Лукулла как своего
благодетеля и нового основателя.
Успешно шли у Лукулла и все прочие дела, и он
заслуживал этого — ведь он больше стремился к тем
похвалам, которые воздаются за правосудие и человеколюбие,
нежели к тем, которыми награждают военные
подвиги. Последними он в немалой степени был
обязан войску, а еще более — судьбе, в первых же
сказывалась его душевная кротость и отличное воспитание,
и именно этими качествами Лукулл без оружия
покорял чужеземные народы. Так, к нему явились
царьки арабов, отдавая в его руки свои владения;
к нему примкнуло также племя софенцев. У гордиенцев
он вызвал такую преданность, что они хотели
было оставить свои города и с женами и детьми
следовать за ним. Причиной тому послужило вот что.
Зарбиен, царь гордиенский, как уже говорилось, вел
с Лукуллом через Аппия тайные переговоры о союзе,
так как тяготился тираническим владычеством Тиграна.
На него донесли и он был казнен, причем вместе
с ним погибли его дети и жена (это было еще до вторжения
римлян в Армению). Лукулл не забыл об этом:
вступив в страну гордиенцев, он устроил Зарбиену
торжественные похороны, причем погребальный костер
был украшен тканями, царским золотом и отнятыми
у Тиграна драгоценностями, своими руками Лукулл
зажег его и вместе с друзьями и близкими покойного
совершил заупокойное возлияние, именуя
Зарбиена другом и союзником римского народа. По
приказу Лукулла ему был также поставлен памятник,
который стоил немалых денег,— ведь Лукулл нашел
во дворце Зарбиена великое множество золота и серебра
и три миллиона медимнов зерна, так что и солдатам
было чем поживиться, и Лукулл заслужил всеобщее
восхищение тем, что вел войну на средства,
приносимые ею самой, не беря ни драхмы из государственной
казны.

XXX. В ЭТО ВРЕМЯ к нему явилось посольство и от
парфянского царя с предложением дружбы и союза.
Лукулл был рад этому и со своей стороны отправил
к парфянину послов, но те уличили этого царя в предательстве:
он тайно просил у Тиграна Месопотамию
в виде платы за союз с ним. Когда Лукулл узнал об
этом, он решил оставить в покое Тиграна и Митридата,
считая этих противников уже сломленными, а ид142


ти на парфян, чтобы помериться с ними силами. Очень
уж заманчивым казалось ему одним воинственным
натиском, словно борцу, одолеть трех царей и с победами
пройти из конца в конец три величайшие под
солнцем державы. Поэтому он отправил в Понтийскую
область Сорнатию и другим военачальникам
приказ вести к нему размещенные там войска (он намеревался
выступить в поход из Гордиены). Однако
если эти военачальники и раньше встречали со стороны
воинов угрюмое неповиновение, то тут им пришлось
убедиться в полной разнузданности своих подчиненных.

Ни лаской, ни строгостью они ничего не
могли добиться от солдат, которые громко кричали,
что даже и здесь они не намерены оставаться и уйдут
из Понта, бросив его без единого защитника. Когда
вести об этом дошли до Лукулла, они оказали дурное
воздействие и на ту часть войска, что была при
нем. Привыкнув к богатству и роскоши, солдаты сделались
равнодушны к службе и желали покоя; узнав
о дерзких речах своих понтийских товарищей, они называли
их настоящими мужчинами и стали говорить,
что этот пример достоин подражания: ведь своими
подвигами они давно заслужили себе право на избавление
от трудов и отдых!
XXXI. ТАКИЕ-ТО речи, и еще похуже, приходилось
слушать Лукуллу. Он отказался от похода на парфян
и в разгар лета снова выступил против Тиграна. Когда
он перевалил через Тавр, его привело в отчаяние
то, что поля были еще зелены — настолько запаздывают
там времена года из-за холодного воздуха! Все
же он спустился, дважды или трижды разбил армян,
которые осмеливались на него нападать, и начал беспрепятственно
разорять селения; ему удалось при
этом захватить хлебные запасы, приготовленные для
Тиграна, и таким образом он обрек неприятелей на
лишения, которых перед этим опасался сам. Лукулл
неоднократно пытался вызвать армян на бой, окружая
их лагерь рвами или разоряя страну у них на
глазах; однако они, после того, как он столько раз
наносил им поражения, сидели смирно. Тогда он
двинулся к Артаксатам, Тиграновой столице, где
находились малолетние дети царя и его жены,—
уж этого города, думал он, Тигран без боя не уступит!


Рассказывают, что карфагенянин Ганнибал, после
того как Антиох окончательно проиграл войну с римлянами,
перешел ко двору Артакса Армянского, которому
дал множество полезных советов и наставлений.
Между прочим, он приметил местность, чрезвычайно
удачно расположенную и красивую, но лежавшую в
запустении, и, сделав предварительные наметки для
будущего города, позвал Артакса, показал ему эту
местность и убедил застроить ее. Царь остался доволен
и попросил Ганнибала, чтобы тот сам взял на себя
надзор над строительством. Возник большой и
очень красивый город, которому царь дал свое имя
и провозгласил его столицей Армении.

На этот город и двинулся теперь Лукулл, и Тигран
не мог этого снести. Он выступил со своим войском
в поход и на четвертый день расположился лагерем
возле римлян; его отделяла от них река Арсаний,
через которую римлянам необходимо было переправиться
на пути к Артаксатам. Лукулл принес богам
жертвы, словно победа уже была в его руках, и
начал переправлять войско, выстроив его таким образом,
что впереди находилось двенадцать когорт, а остальные
охраняли тыл, чтобы враг не ударил римлянам
в спину. Ведь перед ними выстроилось великое
множество конницы и отборных бойцов врага, а в первых
рядах заняли место мардийские лучники на конях
и иберийские копейщики, на которых — среди иноплеменных
солдат — Тигран возлагал особые надежды,
как на самых воинственных. Но с их стороны не последовало
никаких подвигов: после небольшой стычки
с римской конницей они не выдержали натиска пехоты
и разбежались кто куда. Римские всадники погнались
за ними и тоже рассыпались в разные стороны,
но в этот миг вышла вперед конница Тиграна. Лукулл
был устрашен ее грозным видом и огромной численностью
и велел своей коннице прекратить преследование.
Сам он первым ударил на атропатенцев, чьи лучшие
силы находились как раз против него, и сразу
же нагнал на них такого страха, что они побежали
прежде, чем дошло до рукопашной. Три царя участвовали
в этой битве против Лукулла, и постыднее

144

всех бежал, кажется, Митридат Понтийский, который
не смог выдержать даже боевого клича римлян. Преследование
продолжалось долго и затянулось на всю
ночь, пока римляне не устали не только рубить, но
даже брать пленных и собирать добычу. По утверждению
Ливия, если в первой битве потери неприятеля
были многочисленнее, то на этот раз погибли и попали
в плен более знатные и видные люди.
XXXII. ВООДУШЕВЛЕННЫЙ и ободренный таким
успехом, Лукулл вознамерился продолжить свой путь

в глубь страны и окончательно сломить сопротивление
врага. Но уже в пору осеннего равноденствия
неожиданно наступила жестокая непогода: почти беспрестанно
сыпал снег, а когда небо прояснялось, садился
иней и ударял мороз. Лошади едва могли пить
ледяную воду; тяжело приходилось им на переправах,
когда лед ломался и острыми краями рассекал
им жилы. Большая часть этой страны изобилует густыми
лесами, ущельями и болотами, так что солдаты
никак не могли обсушиться: во время переходов их
заваливало снегом, а на привалах они мучились, ночуя
в сырых местах. Поэтому после сражения они всего
несколько дней шли за Лукуллом, а затем начался
ропот. Сначала они обращались к нему с просьбами
через военных трибунов, но затем их сходки стали
уже более буйными, и ночью они кричали по своим
палаткам, а это служит признаком близкого бунта в
войске. И хотя Лукулл перепробовал множество настоятельных
увещаний, упрашивая их запастись терпением,
пока не будет взят армянский Карфаген и
стерто с лица земли это творение злейшего врага
римлян (он имел в виду Ганнибала), ничто не помогало,
и он вынужден был повернуть назад. На обратном
пути он перешел через Тавр другими перевалами
и спустился в плодородную и теплую страну, называемую
Мигдонией. В ней находится большой и многолюдный
город, который варвары зовут Нисибидой,
а греки — Антиохией Мигдонийской. В этом городе
правили два человека: по своему высокому положению
правителем был Гур, брат Тиграна, но, в силу
своей опытности и тонкого мастерства в сооружении
машин,— тот самый Каллимах, который доставил Лукуллу
столько хлопот под Амисом. Лукулл раскинул

145

Кимои и Лукулл

у стен Нисибиды лагерь и пустил в ход все приемы
осадного искусства; вскоре город был взят приступом.
Гур сдался добровольно и встретил милостивое обращение,
но Каллимаха, хотя тот и обещал показать
римлянам тайные клады с великими сокровищами,
Лукулл не стал слушать и велел заковать в цепи, чтобы
впоследствии расправиться с ним за тот пожар,
который разрушил Амис и отнял у Лукулла случай
польстить своему честолюбию и выказать грекам свое
расположение.

XXXIII. ДО СЕГО ВРЕМЕНИ счастье, можно сказать,
сопутствовало Лукуллу в его походах, но отныне
словно упал попутный для него ветер — таких трудов
стоило ему каждое дело, с такими препятствиями приходилось
сталкиваться повсюду. Он по-прежнему проявлял
отвагу и твердость духа, достойные прекрасного
полководца, но его новые деяния не принесли ему
ни славы, ни благодарности. Мало того, в неудачных
начинаниях и бесполезных раздорах он едва не растерял
и свою прежнюю славу. Не последней причиной
тому было его собственное поведение: он никогда
не умел быть ласковым с солдатской толпой, почитая
всякое угождение подчиненным за унижение и подрыв
власти начальствующего. А хуже всего было то,
что с людьми могущественными и равными ему по
положению он тоже ладил плохо, глядел на всех свысока
и считал ничтожествами по сравнению с собой.

Да, такие недостатки, говорят, соседствовали с многочисленными
достоинствами Лукулла, который был
статным, красивым, искусным в красноречии и выказывал
острый ум как на форуме, так и в походах.
Саллюстий утверждает, что солдаты невзлюбили его
с самого начала войны, когда он заставил их провести
в лагере две зимы подряд: одну под Кизиком,
вторую под Амисом. Потом каждую зиму им тоже
приходилось нелегко: или они должны были зимовать
во враждебной стране, или располагались на
земле союзников в палатках, под открытым небом —
ведь в греческий и дружественный город Лукулл не
входил с войском ни разу. Их недобрым чувствам к
полководцу в изобилии давали новую пищу вожаки
народа в Риме, которые из зависти обвиняли Лукулла
в том, что затягивать войну его побуждают власто146


любие и корыстолюбие, в то время как в его руках
почти целиком находятся Киликия и Азийская провинция,
Вифиния и Понт, Армения и земли, простирающиеся
до Фасида, что недавно он еще к тому же
разорил дворец Тиграна, словно его послали грабить
царей, а не воевать с ними. Такие речи вел, как передают,
Луций Квинтий, один из преторов; он-то главным
образом и добился решения назначить Лукуллу
преемников в управлении провинцией. Было решено
также уволить от службы многих солдат, находившихся
под его началом.
XXXIV. УЖЕ ЭТИ неприятности были достаточно
серьезны, но к ним прибавилось еще одно обстоятельство,
которое окончательно погубило Лукулла. Был
некий Публий Клодий, человек наглый и преисполненный
величайшей заносчивости и самонадеянности.
Он приходился братом жене Лукулла, и про него,
между прочим, ходила молва, что он состоит с ней
в преступной связи (она была крайне развратной
женщиной). В ту пору он находился в войске Лукулла
и пользовался там не таким почетом, как ему хотелось,
а хотелось ему быть выше всех. Между тем
из-за своего образа жизни ему приходилось стоять
ниже многих. Поэтому он начал исподтишка заигрывать
с фимбриаяцами и настраивать их против Лукулла,
а те охотно слушали его льстивые слова: угодливость
и искательство начальника были им не внове.
Ведь это их когда-то Фимбрия подговорил убить
консула Флакка и выбрать полководцем его самого.
Вот и теперь они охотно слушали Клодия и называли
его другом солдат за то, что тот притворялся, будто
принимает их дела близко к сердцу. Клодий же
постоянно возмущался, что войнам и мукам не видно
конца, что до последнего дыхания их заставляют
биться со всеми народами, сколько их ни есть, и гоняют
по всей земле, между тем как достойной награды
за все эти походы им нет, а вместо этого приходится
сопровождать повозки и верблюдов Лукулла,
напруженных золотыми чашами в драгоценных камнях!
То ли дело, продолжал он, солдаты Помпея!
Они уже давно мирные граждане и живут со своими
женами и детьми где-нибудь на плодородных землях
или по городам, а ведь им не пришлось загонять Мит147


Кимом и Лукулл

ридата и Тиграна в необитаемые пустыни или ниспровергать
азийские столицы, они всего-то и воевали, что
с изгнанниками в Испании да с беглыми рабами в
Италии! Уж если,— завершал он,— нам приходится
нести службу без отдыха и срока, почему бы нам не
поберечь остаток сил и жизни для такого вождя, который
видит для себя высшую честь в обогащении
своих солдат?

Эти нападки оказали свое воздействие на войско
Лукулла, и оно не пошло за своим полководцем ни на
Тиграна, ни на Митридата. Последний не преминул
снова вторгнуться из Армении в Понт и уже отвоевывал
свое царство, а римские солдаты праздно сидели
в Гордиене, ссылаясь на зимнее время и поджидая,
что вот-вот явится Помпеи или другой полководец,
чтобы сменить Лукулла.

XXXV. КОГДА, однако, пришло известие, что Митридат
разбил Фабия и идет на Сорнатия и Триария, они
устыдились и пошли за Лукуллом. Триарий из честолюбия
захотел, не дожидаясь Лукулла, который был
уже близко, добыть легкую, как ему казалось, победу,
но вместо этого потерпел крупное поражение: как
передают, в битве полегло более семи тысяч римлян,
в числе которых было сто пятьдесят центурионов и
двадцать четыре военных трибуна. Лагерь попал в
руки Митридата. Когда через несколько дней подошел
Лукулл, ему пришлось прятать Триария от разъяренных
солдат. Митридат уклонялся от сражения с
Лукуллом, поджидая Тиграна, который с большими
силами шел на соединение с ним, и Лукулл решил
двинуться навстречу Тиграну и дать ему бой прежде,
чем враги снова соединятся. Однако по пути фимбрианцы
подняли бунт и покинули свое место в строю,
ссылаясь на то, что они уволены от службы постановлением
сената, а Лукулл не имеет больше права приказывать
им, поскольку провинции переданы другим.
Нет такого унижения, которому не подверг бы себя
тогда Лукулл: он уговаривал каждого из солдат
поодиночке, с малодушными слезами ходил из палатки
в палатку, некоторых даже брал за руку. Но солдаты
отталкивали его руку, швыряли ему под ноги
пустые кошельки и предлагали одному биться с врагами—
сумел же он один поживиться за счет не148


приятеля! Все же остальные воины своими просьбами
вынудили фимбрианцев согласиться прослужить лето
с условием, что они будут уволены, если за это время
не появится неприятель, чтобы дать им сражение.
Необходимость заставила Лукулла довольствоваться
и этой малостью, чтобы не остаться одному и не отдать
страну противнику. Он держал солдат всех вместе,
ни к чему их больше не принуждал и не вел на
врага — лишь бы они от него не уходили. Ему пришлось
мириться с тем, что Тигран опустошает Каппадокию,
что к Митридату вернулась прежняя дерзость
— к Митридату, о котором он доносил сенату,
что с ним покончено! После этого донесения из Рима
были отправлены должностные лица в количестве
десяти человек для устройства дел в Понте, как в
стране окончательно покоренной, а когда они явились,
им пришлось убедиться, что Лукулл даже над
самим собою не властен — им, как хотят, помыкают
его солдаты. Их бесстыдство в отношении к своему
полководцу дошло до того, что в конце лета они надели
доспехи, обнажили мечи и принялись звать на
бой врагов, которых не было и в помине. Они прокричали
военный клич, помахали потехи ради мечами и
покинули лагерь, заявив, что срок, в продолжение
которого они обещали Лукуллу оставаться с ним, уже
вышел. Между тем остальных солдат вызывал к себе
письмами Помпеи. Благодаря любви к нему народа
и угодливости народных вожагов он уже был назначен
полководцем для военных действий против Митридата
и Тиграна, хотя сенат и лучшие граждане
считали, что с Лукуллом поступают несправедливо,
назначая ему преемника не столько для войны, сколько
для триумфа, и заставляя его уступать другому не
труды полководца, но награду за эти труды.
XXXVI. ЕЩЕ БОЛЕЕ предосудительным казалось
происходящее тем, кто находился тогда в провинции.
И в самом деле, у Лукулла отняли право награждать
и наказывать солдат, Помпеи никому не разрешал
Приходить к нему или поступать согласно его приказаниям
и тем распоряжениям, которые Лукулл издавал
совместно с десятью посланцами сената. Эти распоряжения
Помпеи отменял, издавая собственные
указы, и его присутствия приходилось бояться, так

149

как сила была на его стороне. Все же друзья обоих
полководцев решили устроить между ними встречу,
которая и произошла в одной деревне в Галатии. Они
любезно приветствовали друг друга и принесли взаимные
поздравления с одержанными победами; если
Лукулл был старше по возрас...

Список сторінок

• #
• 1
• 2
• 3
• ...
• 52
• 53
• 54
• 55
• 56
• 57
• 58
• 59
• 60
• 61
• 62
• 63
• 64
• 65
• 66
• ...
• 94
• 95
• 96

Поділитися у соцмережах