Жанр: История
Избранные Жизнеописания 1-2.
..., когда они вели борьбу с Фемистоклом
и хотели, чтобы Кимон, несмотря на его юные
годы, имел в Афинах большее значение и влияние. Да
и афиняне сначала смотрели на это благосклонно,
извлекая из расположения спартанцев к Кимону немалые
выгоды. В первые годы роста их могущества, когда
им так много приходилось заниматься делами
военного союза, почет и уважение, оказываемые Кимону,
их не раздражали, ибо почти все общегреческие
дела они доводили до благополучного конца благодаря
посредничеству того же Кимона, умевшего мягко
обходиться с союзниками и угодного лакедемонянам.
Но сделавшись сильнее, они стали выражать недовольство
горячей приверженностью Кимона к спартанцам.
К тому же сам он по всякому поводу восхвалял
Лакедемон перед афинянами, в особенности когда
ему приходилось упрекать их или побуждать к чемунибудь.
В этих случаях, пишет Стесимброт, он имел
привычку говорить:
А вот спартанцы не таковы
.
Так навлекал на себя Кимон нерасположение и, пожалуй,
даже вражду своих сограждан. Но из всех клевет,
на него возводившихся, самая страшная, несомненно,
была порождена следующими обстоятельствами.
В четвертый год царствования в Спарте Архидама,
сына Зевксидама, произошло сильнейшее из всех сохранившихся
в народной памяти землетрясений — такой
силы, что земля лакедемонян во многих местах
обрушилась в разверзшиеся пропасти, а некоторые из
вершин Таигета откололись. Весь город был обращен
в развалины, все дома за исключением пяти, были
разрушены землетрясением. Рассказывают, что юноши
и мальчики занимались гимнастикой внутри портика,
и за несколько мгновений до землетрясения около
них показался заяц, и мальчики, как были натерты
маслом, бросились, резвясь, вдогонку ему, а на оставшихся
юношей обрушилось здание, и они все до единого
погибли. Гробницу их и поныне называют Воздвигнутой
землетрясением. Архидам, тотчас поняв,
какая опасность угрожает государству, и видя, что
граждане только тем и заняты, что стараются вынести
из жилищ наиболее ценное имущество, велел протрубить
сигнал, как будто бы наступал неприятель, дабы
101
все, нимало не медля, собрались вокруг него с оружием
в руках. Только это одно и спасло Спарту при тогдашних
обстоятельствах: отовсюду с полей сбежались
илоты с намерением захватить врасплох тех из спартанцев,
которым удалось спастись; застав же их вооруженными
и построенными в боевой порядок, они
разбежались по городам, начали открытую войну и
переманили на свою сторону немалое число периэков.
Одновременно с ними напали на спартанцев и мессенцы.
И вот, нуждаясь в помощи, лакедемоняне шлют
в Афины Периклида, того самого, который, как Аристофан
представляет его в комедии, бледный, в пурпурном
плаще, сидел у алтарей и молил прислать
подмогу.
В то время как Эфиальт старался этому воспрепятствовать
и заклинал народ не помогать спартанцам,
чтобы не дать подняться городу, во всем противодействующему
Афинам, а оставить его поверженным,
с растоптанной в прах его гордыней, Кимон, как говорит
Критий, ради лакедемонян поступившись возможностью
возвеличить собственное отечество, склонил
народ на свою сторону и выступил на помощь Спарте
во главе большого отряда гоплитов. А Ион припоминает
и слова, которыми Кимон больше всего подействовал
на афинян: он предостерегал, как бы Эллада
не стала хромой и афинское государство не осталось
в упряжке одно, без своего напарника.
XVII. В КОРИНФЕ, через который Кимон, оказав
помощь лакедемонянам, повел свое войско домой, его
встретил Лахарт и стал упрекать за то, что он ввел
в город вооруженные силы, не испросив предварительно
согласия коринфян: всякий, мол, постучавшийся
в чужую дверь входит в дом не раньше, чем его пригласит
хозяин.
Однако ж вы, Лахарт,— заметил ему
Кимон,— не постучались, а ворвались с оружием в
руках, изрубив двери в щепки, к клеонянам и мегарянам,
считая, что более сильному все открыто
. Так
смело и кстати ответил он коринфянину и прошел
с войском через город. Спартанцы же вторично призвали
афинян против засевших на Итоме мессенцев
и илотов, но, когда те явились, убоялись их смелости
и славы и из всех союзников их одних отослали обратно,
обвинив в склонности к переворотам. В гневе покинув
Спарту, афиняне стали уже открыто выражать
свое негодование против сторонников лакедемонян и,•
ухватившись за ничтожные поводы, изгнали Кимона
посредством остракизма на десять лет, ибо таков был
срок, в течение которого таким изгнанникам предписывалось
жить вдали от родины.
Но когда лакедемоняне, возвращаясь из Дельф,
освобожденных ими от фокейцев, расположились лагерем
у Танагры и афиняне выступили, чтобы дать им
решительный бой, Кимон в полном вооружении появился
среди своих сограждан по филе Энеиде, готовый
вместе с ними сражаться против лакедемонян.
Однако Совет пятисот, узнав об этом, запретил военачальникам
принимать его, напуганный криками
недругов Кимона, утверждавших, будто тот хочет возмутить
войско и ввести лакедемонян в город. И Кимон
удалился, моля Эвтиппа из дема Анафлист и других
своих товарищей, над которыми в наибольшей
мере тяготело обвинение в приверженности к Спарте,
твердо стоять в бою и подвигами своими оправдаться
перед согражданами. А те, взяв его доспехи, поместили
их посреди своего отряда, тесно сплотились друг
с другом, и сто человек их пало в ожесточенном бою,
оставив в афинянах чувство глубокой скорби и раскаяния
в том, что несправедливо их обвиняли. После
этого афиняне уже не долго гневались на Кимона, отчасти
потому, вероятно, что хорошо помнили обо всем,
что он для них сделал, отчасти же соображаясь
с обстоятельствами. Побежденные в большом сраже^
нии при Танагре и ожидая на лето похода против них
пелопоннесцев, они вызвали из изгнания Кимона, и тот
был возвращен постановлением Народного собрания
по предложению Перикла. Таковы были тогда разногласия
на государственном поприще и столь велика
уравновешенность умов и готовность идти на уступки,
когда дело касалось общего блага; даже честолюбие
—• страсть, господствующая над всеми чувствами,—
отступало перед интересами отечества.
XVIII. ИТАК, Кимон тотчас же по возвращении своем
прекратил войну и примирил друг с другом враждующие
государства. Но когда наступил мир, ему
стало ясно, что афинянам не сидится на месте, что
они намерены, постоянно оставаясь в движении, уве103
личивать свое могущество военными походами. Чтобы
они не причиняли большого беспокойства грекам
или, разъезжая на своих многочисленных судах вокруг
островов и Пелопоннеса, не давали поводов к
междоусобным войнам и к жалобам союзников на
афинское государство, Кимон отплыл с двумястами
триерами для вторичного похода против Египта
и Кипра. Ему хотелось, чтобы афиняне и закалялись
в боях с варварами, и извлекали бы из этого законную
пользу, привозя в Грецию богатства своих природных
врагов. И вот, когда все уже было подготовлено
и войско стояло у кораблей, Кимон увидел сон. Ему
представилось, что на него злобно лает сука и, вперемежку
с лаем, произносит такие слова:
Ну, поспешай! Это будет на радость и мне, и щенятам.
Столь непонятное видение было истолковано другом
Кимона, посидонийцем Астифилом, обладавшим
даром прорицателя, в том смысле, что оно предвещает
ему смерть. Рассуждал он так. Собака, лающая на человека,—
враг ему, а врагу ничем нельзя больше удружить,
как своею смертью, смешение же лая с человеческой
речью показывает, кто неприятель: это персы,
ибо персидское войско представляет собой смесь
греков и варваров. Затем, когда после своего видения
Кимон приносил жертву Дионису, а жрец рассекал
жертвенное животное, муравьи, собравшись во
множестве, стали хватать сгустки крови и переносить
их к Кимону; их долго никто не замечал, и понемногу
они облепили этими сгустками большой палец его ноги.
И случилось так, что в тот миг, когда Кимон это
увидел, подошедший жрец показал ему печень, у которой
не оказалось верхней части. Но так как отказаться
от похода было уже невозможно, Кимон отплыл
и, послав шестьдесят судов в Египет, с остальными
двинулся к Кипру. Там он разбил царский флот, состоявший
из финикийских и киликийских кораблей,
и покорил окрестные города. Не упускал он из вида
и Египта, задумав не более и не менее как полный
разгром Персидской державы. К этому он особенно
стремился по той причине, что ему стало известно,
сколь великой славой и влиянием пользуется у варваров
Фемистокл, обязавшийся перед царем в случае
похода на греков принять на себя командование его
войсками. В действительности же, как говорят, Фемистокл,
не надеясь взять верх над счастьем и доблестью
Кимона, оставил всякую мысль об успешных действиях
против греков и добровольно покончил с собой.
А Кимон, замысливший обширные военные планы и
державший свой флот в водах Кипра, отправил посланцев
к оракулу Аммона, поручив испросить у бога
некое тайное прорицание, ибо никто не знает, для чего
именно они были посланы, и бог ничего не изрек им
в ответ, а сразу по прибытии повелел удалиться, так
как сам Кимон находится-де уже при нем. Повинуясь
повелению, посланцы сошли к морю и, прибыв в
лагерь греков, находившийся тогда у границы Египта,
узнали, что Кимон умер. Исчислив, сколько дней прошло
после того, как бог отослал их назад, они поняли,
что слова его заключали намек на кончину этого
мужа, уже пребывавшего тогда у богов.
XIX. СКОНЧАЛСЯ Кимон при осаде Кития, по
свидетельству большинства авторов — от болезни,
по мнению же некоторых из них — от раны, которую
получил в бою с варварами. Умирая, он приказал
своим сподвижникам немедленно отплыть, скрывая
его смерть, что и было исполнено; ни враги, ни союзники
ни о чем не догадывались, афиняне же благополучно
возвратились
под начальством Кимона, за
тридцать дней до того умершего
, как выразился
Фанодем.
После смерти Кимона уже ни один из греков,
предводительствовавших войсками, не совершил ничего
блестящего в борьбе с варварами. Они оказались
во власти своекорыстных искателей народной благосклонности
и разжигателей междоусобных войн, 'и не
было никого, кто содействовал бы их примирению;
поэтому они бросились очертя голову в борьбу, тем
самым дав царю передышку и причинив несказанный
ущерб могуществу греков. Лишь много спустя Агесилай
и его военачальники вступили с войском в Азию,
но и они недолго воевали с персидскими полководцами,
господствовавшими над приморской областью,
не совершили ничего блестящего и великого и, вовлеченные
в водоворот возникших в Греции новых распрей
и волнений, ушли, оставив в союзных и дружест105
венных городах персидских сборщиков податей, тогда
как при Кимоне, когда он был стратегом, ни один
персидский гонец не спускался на побережье, ни
один конный не показывался ближе, чем в четырехстах
стадиях от моря.
Что останки Кимона были действительно перевезены
в Аттику, о том свидетельствуют памятники, которые
и поныне называются Кимоновыми. Однако и
китийцы, как уверяет оратор Навсикрат, чтут какуюто
Кимонову могилу, ибо однажды, в годину голода
и неурожая, бог повелел им не пренебрегать памятью
Кимона, но оказывать ему знаки благоговения, как
высшему существу, и почитать его.
ЛУКУЛЛ
I. ДЕД ЛУКУЛЛА занимал некогда должность консула,
а Метелл Нумидийский приходился ему дядей
по матери. Что касается, однако, его родителей, то
отец его был уличен в казнокрадстве, а мать, Цецилия,
слыла за женщину дурных нравов. Сам Лукулл
в молодые годы, прежде чем вступить на поприще
государственной деятельности, добиваясь какой-либо
должности, начал с того, что привлек к суду обвинителя
своего отца, авгура Сервилия, уличая его в
должностном злоупотреблении. Римлянам такой поступок
показался прекрасным, и суд этот был у всех
на устах, в нем видели проявление высокой доблести.
Выступить с обвинением даже без особого к тому
предлога вообще считалось у римлян делом отнюдь
не бесславным, напротив, им очень нравилось, когда
молодые люди травили нарушителей закона, словно
породистые щенки — диких зверей. Во время этого
суда страсти так разгорелись, что не обошлось без
раненых и даже убитых; все же Сервилий был оправдан.
Лукулл выучился довольно искусно говорить на
обоих языках, так что Сулла даже посвятил ему составленное
им самим описание своих деяний с тем,
чтобы Лукулл обработал и придал стройность этому
повествованию. В самом деле, речь Лукулла была
изящной и слово было послушно ему не только там,
где того требовали нужды практической деятельности,
не так, как у иных, речь которых волнует площадь,
Как моря гладь мутит тунец стремительный,—
но вне площади становится
сухой и грубой, чуждой
Музам
. Нет, он еще в юные годы всей душою прилежал
к той изощренной образованности, которую называют
вольной
и которая предметом своим имеет
прекрасное. Когда же он достиг преклонных лет, то,
отдыхая от многочисленных битв, целиком предался
философии, пробуждая в себе наклонность к умозрению,
а честолюбивые стремления, вспыхнувшие вследствие
ссоры с Помпеем, весьма вовремя унимая и подавляя.
О его ученых занятиях, помимо оказанного,
сообщают также вот что. В юности он в шутку (которая
затем, однако, обернулась серьезным занятием)
условился с оратором Гортензией и историком
Сиз ен но и, что напишет стихами или прозой, на греческом
или латинском языке, как выпадет жребий, сочинение
о войне с марсами. По-видимому, ему досталось
писать прозой и по-гречески; какая-то история
Марсийской войны на греческом языке существует
и поныне.
Свою привязанность к брату Марку он обнаружил
во множестве поступков, но римляне чаще всего вспоминают
о самом первом из них: хотя Лукулл был
старше, он не пожелал без брата добиваться какойлибо
должности и решил ждать, покуда тот достигнет
положенного возраста. Этим он настолько расположил
к себе римлян, что в свое отсутствие был избран
в эдилы вместе с братом.
II. ЮНОШЕЙ, приняв участие в Марсийской войне,
он сумел неоднократно выказать свою отвагу и сметливость.
За эти качества и еще больше за постоянство
и незлобивость Сулла приблизил его к себе и с самого
начала постоянно доверял ему поручения особой
важности; к их числу принадлежал, например, надзор
за монетным делом. Во время Митридатовой войны
большая часть монеты в Пелопоннесе чеканилась под
наблюдением Лукулла и в честь его даже получила
наименование
Лукулловой
. Ею оплачивались необходимые
закупки для военных нужд, и она быстро
разошлась, а после долго имела хождение.
Когда Сулла оказался в таком положении, что, засев
в Афинах, он господствовал на суше, но на море
хозяйничали враги, отрезая ему возможность подвоза
продовольствия, он отправил Лукулла в Египет и Ливию,
чтобы тот привел оттуда суда. Было это в самый
разгар зимних бурь; на трех легких греческих суденышках
и стольких же родосских ладьях с двумя рядами
весел Лукулл пустился в открытое море, навстречу
вражеским кораблям, которые повсюду во множестве
бороздили море, пользуясь численным преимуществом.
Все же ему удалось достигнуть Крита и
привлечь его на свою сторону. Затем он явился избавителем
для киренцев, город которых был приведен
в тяжелое состояние беспрестанными смутами и войнами,
и упорядочил их государственный строй, заставив
киренцев припомнить одно изречение Платона,
с которым тот некогда пророчески к ним обратился.
Дело, кажется, происходило так: когда они просили
философа составить для них законы и сделать из их
народа своего рода образец разумно устроенного
государства, он ответил, что трудно быть законодателем
у киренцев, покуда они пользуются таким благополучием.
В самом деле, никто не может быть строптивее
человека, которому кажется, что ему улыбается
удача; напротив, никто не повинуется приказу с такой
готовностью, как тот, кто смирён судьбою. Так
было и на этот раз, и киренцы послушно приняли законы,
данные им Лукуллом.
Оттуда он отплыл в Египет. По дороге на римлян
напали пираты, и Лукулл потерял большую часть
своих судов, но сам спасся и торжественно высадился
в Александрии. Навстречу ему вышел весь флот в
великолепном убранстве, как это принято при возвращении
царя. Юный Птолемей, наряду с другими
знаками исключительного внимания к гостю, предоставил
ему кров и стол в своем дворце; до того в:ремани
туда не допускался еще ни один чужеземный
полководец. Средства на его содержание были отпущены
вчетверо большие, чем обыкновенно, однако
Лукулл не принимал ничего сверх необходимого. Он
отказался также и от присланного царем подарка —
а тот стоил целых восемьдесят талантов! По рассказам,
он не стал ни посещать Мемфис, ни осматривать
другие прославленные достопримечательности Египта,
заметив, что это прилично делать досужему путешественнику,
разъезжающему в свое удовольствие,
а не тому, кто, как он, оставил своего полководца
в палатке в открытом поле, неподалеку от укреплений
врага.
III. ОТ СОЮЗА с римлянами Птолемей, страшась
войны, уклонился. Однако он предоставил Лукуллу
суда, которые сопровождали его до Кипра, а при отплытии
преподнес ему в знак своего расположения и
почтения оправленный в золото смарагд огромной
цены. Лукулл поначалу вежливо отказывался, но
когда царь показал ему, что на камне вырезано его
собственное изображение, Лукулл остерегся отвергать
дар, чтобы не рассориться с Птолемеем окончательно
и не стать на море жертвой его козней.
Он поплыл вдоль берега и набрал в приморских
городах, кроме тех из них, что принимали участие в
пиратских беззакониях, множество кораблей и с ними
прибыл на Кипр. Там он узнал, что неприятели
укрылись в засаде у мысов и поджидают его; тогда
он распорядился вытащить на берег все суда и обратился
к городам с просьбой приготовить зимние квартиры
и продовольствие, как будто намеревался задержаться
на Кипре до весны. Но как только задул
попутный ветер, он неожиданно велел спустить корабли
на воду и отплыл; днем он шел с подвязанными и
спущенными парусами, ночью—на всех парусах. Таким
образом он благополучно достиг Родоса. У родосцев
он получил корабли, а граждан Коса и Книда
уговорил изменить царю и вместе идти на самосцев.
Хиос он своими силами очистил от царских
войск, освободил колофонян и схватил их тирана
Эпигона.
В это самое время Митридат уже сдал Пергам и
вынужден был запереться в Питаяе. Там его окружил
и осадил с суши Фимбрия, так что царь обратил свои
взоры к морю; оставив даже мысль о том, чтобы продолжать
борьбу с таким решительным и победоносным
противником, как Фимбрия, он начал отовсюду
собирать и призывать к себе свои суда. Фимбрия видел
все это, но у него не хватало морских сил, поэтому
он послал к Лукуллу, упрашивая его прийти со
свои-ми кораблями и помочь изловить самого ненавистного
и враждебного из царей, чтобы не ушла от
римлян эта драгоценная добыча, ради которой было
принято столько ратных трудов,— Митрндат, который
уже попал в западню и окружен тенетами! Когда от
будет захвачен, продолжал Фимбрия, никому не достанется
большей славы, нежели тому, кто заградил
ему выходы и настиг при бегстве. Если он, Фимбрия,
будет теснить Митридата с суши, а Лукулл запрет
его с моря, то честь победы будет принадлежать им
двоим, а хваленые победы Суллы у Орхомена и под
Херонеей римляне не будут ставить ни во что.
Слова Фимбрии были далеко не лишены смысла;
напротив, всякому ясно, что послушайся его тогда
Лукулл, приведи он в Питану свои корабли (оии и
находились-то неподалеку) и замкни гавань — войне
пришел бы конец и мир был бы избавлен от бесчис- л
ленных бед. Но Лукулл, по-видимому, ставил свой "I
долг перед Суллой превыше как своего собственного, *
так и государственного блага. Возможно также, что
он не желал иметь ничего общего с Фимбрией, этим
негодяем, который недавно из властолюбия убил своего
друга и полководца, а может быть, на то была
воля божества, чтобы он спас Митридата — своего
будущего противника. Как бы то ни было, он не принял
этого предложения, так что Митридат смог
уплыть, смеясь над Фимбрией и его войском. Сам Лукулл
сначала разбил в морском сражении при Лекте *
Троадском встретившиеся ему царские корабли. Затем
он приметил, что у Тенедоса стоят на якоре превосходящие
силы Неоптолема, и двинулся на них во
главе своих судов на родосской пентере, которую вел
Дамагор, человек, преданный римлянам и весьма
опытный в морских сражениях. Когда Неоптолем
стремительно поплыл навстречу и приказал своему
кормчему таранить корабль Лукулла, Дамагор, опасаясь
тяжести царского корабля с его окованным
медью носом, не решился принять удар носовой
частью, но стремительным движением повернул корабль
и подставил под таран корму. Удар был нанесен,
но не причинил судну вреда, так как не задел
его подводную часть. Тем временем подоспели на
помощь свои, и Лукулл велел снова повернуть на
НО
Ким он и Лукулл
врагов; совершив немало достопамятных подвигов,
он обратил врагов в бегство и пустился в погоню
за Неоптолемом.
IV. ОТТУДА он направился на соединение с Суллой,
который уже стоял под Херсонесом и готовился переправиться
в Малую Азию. Лукулл обеспечил безопасность
переправы и помог перевезти войска. Когда
затем, по заключении мира, Митридат отплыл в обратный
путь Понтом Эвксинеким, а Сулла наложил
на Азию штраф в двадцать тысяч талантов, сбор этих
денег и чеканка монеты были поручены Лукуллу. Надо
полагать, это явилось для городов, испытавших на
себе жестокость Суллы, некоторым утешением, ибо,
исполняя столь неприятную и суровую обязанность,
Лукулл выказал себя не только бескорыстным и справедливым,
но и человечным.
С митиленцами, которые осмелились на явную измену,
он тоже хотел было обойтись мягко, назначив
им умеренное наказание за то, что они сделали с Манием.
Когда же он увидел, что они упорствуют в своем
безумии, он двинулся на них с моря, одолел в
сражении, запер в городских стенах и начал осаду.
Вскоре, однако, он среди бела дня, у всех на глазах,
удалился в Элею — чтобы незаметно вернуться и притаиться
в засаде близ города. И вот, когда митиленцы
дерзко и без всякого порядка вышли, надеясь
беспрепятственно разграбить пустой лагерь, он ударил
на них, великое множество взял в плен, пятьсот
мятежников перебил в бою и захватил шесть тысяч
рабов и несметную добычу.
Волею богов дела задерживали Лукулла в Азии, и
он остался непричастен к тем ужасам, которые щедро
и на разные лады творили в Италии Сулла и Марий.
Это не помешало Сулле питать к нему не меньшее
благоволение, нежели к кому бы то ни было другому
ив своих друзей, и в знак своей привязанности он
посвятил Лукуллу, как уже было сказано, свои
Воспоминания
,
а умирая, в завещании назначил его опекуном
своего сына, обойдя Помпея. Кажется, именно
это послужило первой причиной для ревнивой зависти
и раздора между Лукуллом и Помпеем — ведь
оба были еще молодыми людьми, загоравшимися при
мысли о славе.
V. ВСКОРЕ после кончины Суллы, около сто семьдесят
шестой олимпиады, Лукулл вместе с Марком Коттой
был избран консулом. В ту пору многие стремились
снова разжечь войну с Митридатом, и Марк сказал
о войне, что она
"не умерла, а только задремала
.
Поэтому Лукулл был огорчен, когда ему досталась в
управление Галлия, лежащая по сю сторону Альп,
где не представлялось возможности совершить что-нибудь
значительное. Всего же более тревожила его
слава, завоеванная Помпеем в Испании: сумей только
тот покончить с Испанской войной, и наверняка
его, и никого другого, тотчас изберут полководцем для
войны с Митридатом. Когда Помпеи потребовал денег
, и написал, что, если ему ничего не пришлют, он оставит
Испанию и Сертория и отведет войска в Италию,
Лукулл с великой охотой содействовал высылке денег,
лишь бы тот ни под каким видом не возвращался
во время его консульства: если бы тот явился с таким
огромным войском, все государство оказалось бы
в его руках! Вдобавок Цетег, человек, пользовавшийся
тогда наибольшим влияйнкием в государстве, ибо
словом и делом угождал толпе, относился к Лукулл)
довольно враждебно, потому что тому были омерзительны
его постыдные любовные похождения, его
•наглость и распущенность. С ним Лукулл вступил в
открытую борьбу, в то время как Луция Квинтия,
другого народного вожака, который восстал против
установлений Суллы и пытался насильственно изменить
государственный строй, он мгогочисленными
частными беседами и публичными увещаниями убедил
отказаться от своих планов и унять свое честолюбие;
так, действуя как можно более сдержанно, он к
величайшей пользе для государства пресек страшную
болезнь при самом ее возникновении.
VI. ТЕМ ВРЕМЕНЕМ пришло известие, что Октавий,
правитель Киликии, умер. Многие жаждали получить
эту провинцию и заискивали перед Цетегом как перед
человеком, который более, чем кто-либо иной, мог в
этом помочь. Лукулла сама по себе Киликия не очень
привлекала, но он рассчитывал, что если она достанется
ему, то рядом окажется Каппадокия, и тогда
уже никого другого воевать с Митридатом не пошлют.
Поэтому он пустил в ход все средства, лишь бы нико112
му не уступить эту провинцию, и кончил тем, что под
гнетом обстоятельств, изменив собственной природе,
решился на дело недостойное и непохвальное, однакож
весьма полезное для достижения его цели. Жила
тогда в Риме некая Преция, которая была известна
всему городу своей красотой и наглостью. Вообще-то
она была ничем не лучше любой женщины, открыто
торгующей собой, но у нее было умение использовать
тех, кто посещал ее и проводил с ней время, для своих
замыслов, касавшихся государственных дел и
имевших в виду выгоду ее друзей. Благодаря этому
в придачу к прочим своим притягательным свойствам
она приобрела славу деятельного ходатая за своих
поклонников, и ее влияние необычайно возросло. Когда
же ей удалось завлечь в свои сети и сделать своим
любовником Цетега, который в это время был на вершине
славы и прямо-таки правил Римом, тут уже вся
мощь государства оказалась в ее руках: в общественных
делах ничто не двигалось без участия Цетега, а у
Цетега — без приказа
...Поділитися у соцмережах
