Жанр: История
Избранные Жизнеописания 1-2.
...ту, то Помпеи пользовался
большим почетом, так как он большее число
раз был полководцем и имел два триумфа. Перед
обоими ликторы несли пучки розог, увитые лаврами,
чтобы почтить их победы. Но Помпею пришлось проделать
долгий путь по безводным и сухим местам, и
лавры, обвивавшие розги его ликторов, засохли; заметив
это, ликторы Лукулла дружески поделились
с ними своими лаврами, которые были свежи и зелены.
Друзья Помпея сочли это благим знамением —
и действительно, деяния Лукулла послужили к украшению
похода Помпея.
Что же касается переговоров, то они не привели к
примирению, и полководцы разошлись в еще большей
отчужденности, чем пришли. Помпеи объявил недействительными
распоряжения Лукулла и отнял у него
всех солдат, оставив только тысячу шестьсот человек
для триумфа, но и те последовали за Лукуллом не
слишком охотно. До какой же степени не хватало ему
природного дара или удачи в том, что для полководца
необходимее всего! Ведь если бы при стольких
своих отличных качествах — отваге и осмотрительности,
уме и справедливости, о
имел еще и это достоинство,
то не Евфрат был бы рубежом римской державы
в Азии, но край света и Гирканское море.
В самом деле, все остальные народы уже ранее покорил
Тигран, а парфяне во времена Лукулла еще не
достигли той мощи, что во времена Красса; их государство
еще не было таким сплоченным и из-за междоусобных
войн и раздоров с соседями не в силах было
дать отпор нападениям армян. Но должен добавить,
что, на мой взгляд, вред, нанесенный Лукуллом своему
отечеству через других людей, перевешивает пользу,
которую о прииес ему сам. В самом деле, армянские
трофеи, воздвигнутые совсем недалеко от границ
Парфии, взятие Тигранокерт и Нисибиды, великие
богатства, доставленные из этих городов в Рим, диадема
Тиграна, захваченная и пронесенная в триумфальном
шествии,— все это подстрекнуло Красса к
походу в Азию, внушив ему мысль, что ее обитатели
— только добыча и средство наживы, и ничего
больше. Вскоре, однако, он познакомился с парфянскими
стрелами и примером своим доказал, что Лукулл
добился победы не потому, что враги были
слишком глупы и малодушны, но благодаря собственному
мужеству и искусству полководца. Но это
случилось позднее.
XXXVII. ВЕРНУВШИСЬ в Рим, Лукулл прежде всего
узнал, что брат его Марк привлечен Гаем Меммием
к суду за то, что ему приходилось делать по приказанию
Суллы, исполняя должность квестора. Марка
оправдали, но тут Меммий обратил свои нападки
уже на самого Лукулла и стал настраивать народ
против него, советуя отказать ему в триумфе за то,
что он-де нажился на войне и с умыслом затягивал
ее. Лукулл оказался втянутым в жестокую распрю, и
лишь когда первые и наиболее влиятельные граждане
пошли по трибам, им насилу удалось, потратив много
стараний и просьб, уговорить народ дать согласие
на триумф...' Триумф Лукулла не был, как другие,
рассчитан на то, чтобы удивить чернь протяженностью
шествия и обилием проносимых в нем предметов. Зато
Лукулл украсил Фламиниев цирк великим множеством
вражеского оружия и военными машинами
царя, и уже одно это зрелище было на редкость внушительным.
В триумфальном шествии прошли несколько
закованных в броню всадников, десяток серпоносных
колесниц и шестьдесят приближенных и полководцев
царя; за ними следовали сто десять военных
кораблей с окованными медью носами, золотая статуя
самого Митридата в шесть футов высотою, его
щит, усыпанный драгоценными камнями, затем двадцать
носилок с серебряной посудой и еще носилки
с золотыми кубками, доспехами и монетой, в количестве
тридцати двух. Все это несли носильщики, а восемь
мулов везли золотые ложа, еще пятьдесят
шесть — серебро в слитках и еще сто семь — серебряную
монету, которой набралось без малого на два
Текст испорчен.
151
миллиона семьсот тысяч драхм. На больших писчих
досках значилось, сколько денег передано Лукуллом
Помпею на ведение войны с пиратами, сколько
внесено в казну, а сверх того — что каждому солдату
выдано по девятьсот пятьдесят драхм. Затем
Лукулл устроил великолепное угощение для жителей
Рима и окрестных сел, которые римляне называют
виками
[У1с1].
XXXVIII. РАЗВЕДЯСЬ с Клодией, женщиной разнузданной
и бесчестной, Лукулл женился на сестре
Катона, Сервилии, но и этот брак не был удачным.
Чтобы сравняться с Клодией, Сервилии недоставало
одного — молвы, что она согрешила с родным братом,
в остальном она была такой же гнусной и бесстыдной.
Уважение к Катону долго заставляло
Лукулла терпеть ее, но в конце концов он с ней
разошелся.
Сенат возлагал на Лукулла необычайные надежды,
рассчитывая найти в его лице человека, который,
опираясь на свою огромную славу и влияние, даст
отпор самовластию Помпея и возглавит борьбу лучших
граждан. Однако Лукулл расстался с государственными
делами. Быть может, он видел, что государство
поражено недугом, не поддающимся исцелению,
возможно также, что он, как полагают некоторые,
пресытился славой и решил после стольких битв и
трудов, которые увенчались не слишком счастливым
концом, отдаться жизни, чуждой каких бы то ни было
забот и огорчений. Некоторые одобряют происшедшую
в нем перемену, избавившую его от печальной
участи Мария, который после побед над кимврами,
после великих и славных подвигов не пожелал дать
себе покой, хотя и был окружен завидным для каждого
почетом; неутолимая жажда славы и власти побудила
его, старика, тягаться с молодыми на государственном
поприще и довела до страшных поступков
и бед, еще более страшных, чем поступки. Говорят,
что и Цицерон лучше провел бы свою старость, уйди
он на покой после победы над Каталиной, и Сципион
— если бы он, прибавив к Карфагену Нуманцию,
на этом и остановился. Поистине, и в государственной
деятельности есть свой круг побед, и когда он завершен,
пора кончать. В состязаниях на государственном
поприще — ничуть не меньше, чем в гимнасии,—тотчас
обнаруживается, если борца покидают
молодые силы. Напротив, Красс и Помпеи насмехались
над тем, что Лукулл предался наслаждениям и
расточительству, словно жизнь в свое удовольствие
была менее подобающей его летам, чем государственные
дела и походы.
XXXIX. В ЖИЗНЕОПИСАНИИ Лукулла, словно в
древней комедии, поначалу приходится читать о государственных
и военных делах, а к концу — о попойках
и пирушках, чуть ли не о пьяных шествиях с песнями
и факелами и вообще о всяческих забавах. Ведь
к забавам следует отнести, по-моему, и расточительное
строительство, расчистку мест для прогулок, сооружение
купален, а особенно — увлечение картинами
и статуями, которые Лукулл собирал, не жалея
денег. На эти вещи он щедро тратил огромное богатство,
накопленное им в походах, так что даже в
наше время, когда роскошь безмерно возросла, Лукулловы
сады стоят в одном ряду с самыми великолепными
императорскими садами. К этому надо добавить
постройки на побережье и в окрестностях Неаполя,
где он насыпал искусственные холмы, окружал
свои дома проведенными от моря каналами, в которых
разводили рыб, а также воздвигал строения посреди
самого моря. Когда стоик Туберон увидел все
это, он назвал Лукулла
Ксерксом в тоге
. Подле
Туокула у него были загородные жилища, с открытыми
залами и портиками, с башнями, откуда открывался
широкий вид на окрестность; когда там побывал
Помпеи, он неодобрительно сказал Лукуллу, что тот
наилучшим образом приспособил поместье для летнего
времени, но сделал его непригодным для жизни
зимой. Лукулл со смехом возразил:
Что же, ты думаешь,
'что я глупее журавлей и аистов и не знаю,
что надо менять жилье с переменой времени года?
Как-то одному претору захотелось блеснуть играми,
которые он давал народу, и он попросил у Лукулла
пурпурных плащей, чтобы нарядить хор. Лукулл ответил,
что посмотрит, сможет ли он дать, а на следу153
ющий день спросил, сколько нужно. Когда претор ответил,
что сотни хватит, ему было предложено взять
вдвое больше. По этому поводу поэт Флакк заметил,
что не может признать богатым такой дом, где заброшенные
и забытые вещи не превышают своим числом
те, которые лежат на виду.
ХЬ. ЛУКУЛЛ устраивал ежедневные пиры с тщеславной
роскошью человека, которому внове его богатство.
Не только застланные пурпурными тканями
ложа, украшенные драгоценными камням-и чаши, увеселительное
пение и пляски, но также разнообразные
яства и не в меру хитро приготовленные печенья вызывали
зависть у людей с низменными вкусами. Помпеи,
напротив, заслужил похвалы своим поведением
во время болезни: когда врач предписал ему съесть
дрозда, а слуги заявили, что летом дрозда не найдешь
нигде, кроме как у Лукулла, который их разводил,
Помпеи не позволил обращаться туда, сказав:
Неужели
жизнь Помпея может зависеть от причуд роскоши
Лукулла?
Катон был Лукуллу другом и свояком,
но образ жизни Лукулла ему совсем не нравился,
и когда в сенате один юнец завел длинную речь,
в которой назойливо распространялся о бережливости
и воздержности, Катон встал и сказал:
Да
перестань! Ты богат, как Красс, живешь как Лукулл,
а говоришь, как Катон!
Некоторые утверждают,
что эти слова действительно были сказаны,
но не Катоном.
Х1Л. КАК БЫ то ни было, Лукулл не только получал
удовольствие от такого образа жизни, но и гордился
им, что ясно видно из его памятных словечек.
Так, сообщают, что ему случилось много дней подряд
угощать каких-то греков, приехавших в Рим, и эти
люди, в которых и впрямь проснулось что-то эллинское,
засовестившись, что из-за них каждый день производятся
такие расходы, стали отказываться от приглашения.
Но Лукулл с улыбкой сказал им:
Кое-что
из этих расходов делается и ради вас, достойные греки,
но большая часть — ради Лукулла
. Когда однажды
он обедал в одиночестве и ему приготовили один
стол и скромную трапезу, он рассердился и позвал
Ким он и Лукулл
приставленного к этому делу раба; тот ответил, что
раз гостей не звали, он не думал, что нужно готовить
дорогой обед, на что его господин сказал:
Как,
ты не знал, что сегодня Лукулл угощает Лукулла?
Об этом, как водится, в городе М'ного говорили. И вот
однажды, когда Лукулл прогуливался на форуме, к
нему подошли Цицерон и Помпеи. Первый был одним
из его лучших друзей, а с Помпеем, хотя у них и была
распря из-за командования в Митридатовой войне,
они часто встречались и беседовали, как добрые
знакомые. После приветствия Цицерон спросил, нельзя
ли к нему зайти; Лукулл ответил, что был бы
очень рад, и стал их приглашать, и тогда Цицерон
сказал:
Мы хотели бы отобедать у тебя сегодня, но
только так, как уже приготовлено для тебя самого
.
Лукулл замялся и стал просить отсрочить посещение,
но они не соглашались и даже не позволили ему поговорить
со слугами, чтобы он не мог распорядиться
о каких-либо приготовлениях сверх тех, какие делались
для него самого. Он выговорил у них только
одну уступку — чтобы о
и разрешили ему сказать в
их присутствии одному из слуг, что сегодня он обедает
в Аполлоне
(так назывался один из роскошных
покоев в его доме). Это было уловкой, при помощи
которой о все же провел своих друзей: по-видимому,
для каждой столовой у Лукулла была установлена
стоимость обеда и каждая имела свое убранство и
утварь, так что рабам достаточно было услышать,
где он хочет обедать, и они уже знали, каковы должны
быть издержки, как все устроить и в какой последовательности
подавать кушанья. По заведенному порядку
обед в Аполлоне
стоил пятьдесят тысяч
драхм; и на этот раз было потрачено столько же, причем
Лукуллу удалось поразить Помпея не только
величиной расходов, но и быстротой, с которой все
было приготовлено. Вот на что Лукулл недостойно
расточал свое богатство, словно ни на миг не забывал,
что это добыча, захваченная у варваров.
ХЫ1. ОДНАКО следует с похвалой упомянуть о другом
его увлечении — книгами. Он собрал множество
прекрасных рукописей и в пользовании ими проявлял
еще больше благородной щедрости, чем при самом их
приобретении, предоставляя свои книгохранилища
всем желающим. Без всякого ограничения открыл он
доступ грекам в примыкавшие к книгохранилищам
помещения для занятий и портики для прогулок, и,
разделавшись с другими делами, они с радостью хаживали
туда, словно в некую обитель Муз, и проводили
время в совместных беседах. Часто Лукулл сам
заходил в портики и беседовал с любителями учености,
а тем, кто занимался общественными делами,
помогал в соответствии с их нуждами,— коротко говоря,
для всех греков, приезжающих в Рим, его дом
был родным очагом и эллинским пританеем. Что касается
философии, то если ко всем учениям он относился
с интересом и сочувствием, особое пристрастие
и любовь он всегда питал к Академии — не к той,
которую называют Новой и которая как раз в ту пору
расцветала благодаря учению Карнеада, распространявшемуся
Филоном, но к Древней, которую возглавлял
тогда Антиох Аскалонский, человек глубокомысленный
и очень красноречивый. Лукулл приложил
немало стараний, чтобы сделать Антиоха своим другом
и постоянным сотрапезником, и выставлял его на
бой против последователей Филона. В числе последних
был, между прочим, и Цицерон, который написал
об этой философской школе очень изящное сочинение;
в нем он вкладывает в уста Лукулла речь в защиту
возможности познания, а сам отстаивает противоположную
точку зрения. Книжка так и озаглавлена —
Лукулл
. С Цицероном Лукулла связывали, как
уже было сказано, близкая дружба и сходный взгляд
на государственные дела. Надо сказать, что Лукулл
не совсем покинул государственное поприще, хотя от
честолюбивых споров о первенстве и влиятельности,
участвуя в которых, как он видел, не избежать опасностей
и жестоких оскорблений, он сразу же отказался
в пользу Красса и Катона (те, кто с подозрением
взирал на могущество Помпея, когда Лукулл отказался
их возглавить, сделали своими вождями в сенате
именно этих двоих). Он бывал на форуме по делам
своих друзей, а в сенате — когда нужно было
дать отпор какому-нибудь честолюбивому замыслу
Помпея. Так, он добивался отмены распоряжений,
которые тот сделал после своей победы над царями:
Помпеи потребовал раздачи земельных участков своим
солдатам, но Лукулл при поддержке Катона расстроил
его планы, после чего Помпеи прибег к поддержке
Красса и Цезаря или, лучше сказать, вступил
с ними в заговор, наполнил город вооруженными солдатами
и насилием добился исполнения своих требований,
прогнав с форума приверженцев Катона и Лукулла.
Лучшие из граждан были этим возмущены, и
тогда помпеянцы привели некоего Веттия, который
якобы был схвачен при попытке покушения на жизнь
Помпея. На допросе в сенате Веттий назвал несколько
имен, но перед народом заявил, что убить Помпея
его подстрекал Лукулл. Словам его никто не придал
значения — всем сразу стало ясно, что этого человека
подучили клеветать сторонники Помпея. Дело
стало еще яснее через несколько дней, когда из
тюрьмы был выброшен труп Веттия, и хотя уверяли,
будто он умер своей смертью, на его теле были следы
удушения и побоев. Очевидно, что его позаботились
убрать те самые люди, по чьему наущению он выступил
со своим наветом.
ХЫП. ВСЕ ЭТО побудило Лукулла еще дальше
отойти от государственной деятельности, когда же
Цицерон ушел в изгнание, а Катон был отправлен на
Кипр, он окончательно с нею расстался. Говорят, что
к тому же незадолго до смерти его рассудок помрачился
н стал мало-помалу угасать. По утверждению
Корнелия Непота, Лукулл повредился в уме не от
старости и не из-за болезни, но потому, что его извел
своими снадобьями Каллисфен, один из его вольноотпущенников.
Каллисфен думал, что действие снадобий
внушит его господину большую привязанность к
нему, но вместо этого оно расстроило и сгубило рассудок
Лукулла, так что еще при его жизни управление
имуществом взял на себя его брат. И все же, когда
Лукулл умер, можно было подумать, что кончина
застигла его в самом разгаре военной или государственной
деятельности: народ сбегался в печали, тело
было вынесено на форум знатнейшими юношами,
а затем толпа хотела силой добиться, чтобы его схоронили
на Марсовом поле, где был погребен Сулла. Так
как этого никто не ожидал и приготовить все необходимое
для погребения было нелегко, брат Лукулла
стал уговаривать народ и в ко
це концов убедил, чтобы
ему дали похоронить умершего в поместье близ
Туекула, где все уже было готово. После этого и сам
Марк прожил недолго. Подобно тому, как возрастом
и славою он ненамного отставал от горячо любимого
брата, так и в смерти он не замедлил последовать
за ним.
[СОПОСТАВЛЕНИЕ]
Х1ЛУ (I). САМЫМ завидным в жизни Лукулла
можно, пожалуй, считать ее завершение: он успел
умереть раньше, чем в жизни римского государства
настали те перемены, которые уже тогда уготовлялись
ему роком в междоусобных войнах, и окончил
дни свои в отечестве, пораженном недугом, но еще
свободном. В этом у него особенно много общего с
Кимоном — и тому суждено было умереть в пору, когда
эллинское могущество, еще не ослабленное раздорами,
находилось в расцвете. Впрочем, есть здесь и
разница: Кимон умер в походе, пал смертью полководца,
не отказавшись от дел и не предаваясь праздности,
о не искал награды за бранные труды в пиршествах
и попойках — наподобие тех Орфеевых учеников,
которых высмеивает Платой за их утверждения,
будто награда, ожидающая праведников в Аиде,
состоит в вечном пьянстве. В самом деле, если мирный
досуг и занятия, дающие радость умозрения,
представляют собой самое пристойное отдохновение
для человека, который в преклонных летах расстается
с военными и государственными заботами, то завершить
свей славные подвиги чувственными удовольствиями,
перейти от войн и походов к любовным утехам
и предаваться забавам и роскоши — все это уже
недостойно прославленной Академии и прилично не
подражателю Ксенократа, но скорее тому, кто склоняется
к Эпикуру. При это-м вот что удивительно: как
раз смолоду Кимон вел себя предосудительно и невоздержно,
в то время как молодость Лукулла была
благопристойной и целомудренной. В этом отношении
выше из них тот, кто менялся к лучшему: более
похвальным является такой душевный склад, худшие
свойства которого с годами дряхлеют, а прекрасные
— расцветают.
Если и Кимон, и Лукулл были в равной мере богатыми,
то пользовались своим богатством они поразному:
в самом деле, нельзя помещать в один ряд
строительство южной стены афинского Акрополя, которое
было закончено на деньги, предоставленные
Кимоном, и те чертоги в Неаполе, те омываемые морем
башни, которые воздвигал Лукулл на свою восточную
добычу. Нельзя сравнивать и обеды Кимона,
Простые и радушные, с сатраповской роскошью пиров
Лукулла: стол Кимояа ценой малых издержек ежедневно
питал толпы, стол Лукулла с огромными затратами
служил немногим любителям роскоши. Возможно,
впрочем, что различие в их поведении вызвано
только обстоятельствами: кто знает, если бы Кимону
довелось после трудов и походов дожить до старости,
чуждой военным и гражданским занятиям, не
предался ли бы он еще более разнузданной жизни, не
знающей удержа в наслаждениях? Ведь он, как я
уже говорил, любил вино и веселье и подвергался
нареканиям молвы из-за женщин. С другой стороны,
успехи в серьезных делах, принося с собой иные, высшие
наслаждения, так действуют на души, от природы
способные к государственной деятельности и жадные
до славы, что не оставляют им досуга для низких
страстей и побуждают вовсе забывать о них; поэтому
если бы Лукулл окончил век в бранях и походах,
то даже самый злоречивый и склонный к порицаниям
человек, мне кажется, не нашел бы случая осудить
его. Вот все, что я хотел сказать относительно
их образа жизни.
ХЬУ (II). ЧТО касается их бранных дел, то нет сомнения,
что оба выказали себя славными воителями
и на суше, и на море. Однако если мы зовем
побе•
дителями сверх ожидания
тех атлетов, которые в
один день увенчали себя победой в борьбе и в панкратии,
то и Кимон, в один день увенчавший Элладу
венкам.и победы на суше и на море, заслуживает особого
места среди полководцев. Кроме того, Лукуллу
вручила верховное предводительство его родина, а
Кммон сам добыл его своей родине: если первый покорял
земли врагов в такое время, когда его отечество
уже имело главенство над союзниками, то второй,
застав родной город в подчиненном положении, дал
ему разом и владычество над союзниками и победу
над врагами: персов он силой при-нудил очистить море,
спартанцев убедил покинуть его добровольно.
Если величайшее достоинство полководца состоит
в умении добиться, чтобы ему повиновались охотно,
из преданности, то следует сказать, что Лукулла ни
во что не ставило его собственное войско, Кимон же
вызывал восхищение у союзников; от первого солдаты
ушли к другим, ко второму перешли от других.
- Один вернулся из похода, брошенный теми, кого он
повел с собой, а другой возвратился из плавания, уже
повелевая теми, с кем вместе его отправили в поход,
чтобы исполнять чужие приказания, и оказал своему
отечеству три важнейших услуги сразу: достиг с врагами
мира, над союзниками — главенства, с лакедемонянами
— согласия.
Оба пытались ниспровергнуть великие царства и
покорить всю Азию, и оба — безуспешно. С Кимоном
это случилось единственно по воле судьбы — ведь он
умер посреди походов и побед; что касается Лукулла,
то с него нельзя вполне снять вину за то, что он, по
неведению или по небрежности, не принимал мер
против того солдатского недовольства и ропота, из
которых родилась столь великая ненависть к нему.
Быть может, впрочем, и в этом у него есть что-то
общее с Кимоном. Ведь и Кимона граждане привлекали
к суду и в конце концов подвергли остракизму,
чтобы десять лет, как говорит Платон, и голоса его
не слышать. Люди, от природы склонные к аристократическому
образу мыслей, редко попадают в тон народу
и не умеют ему угождать: обычно они действуют
силой и, стремясь вразумить и исправить распу160
щенную толпу, вызывают у нее озлобление, подобно
тому как повязки тяготят больных, хотя и возвращают
к природному состоянию вывихнутые члены. Итак,
это обвинение следует, пожалуй, снять с обоих.
ХЬУ! (III). С ДРУГОЙ стороны, Лукулл прошел
в своих походах гораздо дальше Кимона. Он первым
из римлян перевалил с войском через Тавр и переправился
через Тигр; он взял и сжег азийские столицы—
Тигранюкерты и Кабиры, Оинопу и Нисибиду —
на глазах их государей; земли, простирающиеся к
северу до Фаеида и к востоку до Мидии, а также на
юг до Красного моря, он покорил при помощи арабских
царьков и вконец сокрушил мощь азийских
владык, так что оставалось только переловить их самих,
убегавших, словно звери, в пустыни и непроходимые
леса. Веским доказательством тому служит
вот что: если персы, словно о
и не столь уж и пострадали
от Кимона, вскоре вооружились против греков
и наголову разбили их аильный отряд в Египте,
то после побед Лукулла уже ни Митридат, ни Тигран
ничего не смогли совершить, Митридат, обессилевший
и измотанный в прежних сражениях, ни разу не осмелился
показать Помпею свое войско за пределами лагерного
частокола, а затем бежал в Боспор и там
окончил свою жизнь; что касается Тиграна, то он сам
явился к Помпею совершенно безоружный, повергся
перед ним и, сияв со своей головы диадему, сложил
ее к его ногам, льстиво поднося Помпею то, что ему
уже не принадлежало, но было в триумфальном шествии
провезено Лукуллом. Он радовался, получая
обратно знаки царского достоинства, и тем самым
признал, что лишился их прежде. Выше следует поставить
того полководца,— как и того атлета,— которому
удастся больше измотать силы противника,
прежде чем он передаст его своему дреемнику в борьбе.
Вдобавок, если Кимону пришлось воевать с персами
после того, как их непрестанно обращал в бегство
то Фемистокл, то Павсаний, то Леотихид, когда
мощь царя была уже ослаблена и гордыня персов
сломлена великими поражениями, так что ему нетрудно
было их одолеть, поскольку дух их уже прежде
был сломлен и подавлен, то Лукулл столкнулся
6. Плутарх, т. 2 161
с Тиграном в пору, когда тот еще не испытал поражения
ни в одной из множества данных им битв и
был преисполнен заносчивости. По численности также
нельзя и сравнивать силы, разбитые Кимоном,
с теми, которые объединились против Лукулла.
Таким образом, если все принять во внимание,
нелегко решить, кому же следует отдать предпочтение,—
тем более что и божество, по-видимому, проявляло
благосклонность к обоим, открывая одному,
что следует делать другому — чего нужно беречься.
Сами боги, стало быть, своим приговором обоих признают
людьми достойными и по природе своей им
близкими.
НИКИЙ И КРАСС
никий
I. НАМ представляется целесообразным сравнить Нйкия
с Крассом и парфянские бедствия с сицилийскими,
и мы должны сразу же настоятельно просить тех,
пред кем лежит наше сочинение, не думать, будто,
повествуя о событиях, с недосягаемым мастерством
изложенных у Фукидида, превзошедшего самого себя
в силе, ясности и красочности описаний, мы поддались
тому же соблазну, что и Тимей, который, надеясь
затмить Фукидида выразительностью, Филиста
же выставить полным невеждой и неучем, погружается
в описание боев, морских сражений и выступлений
в Народном собрании, про которые по большей части
уже существует удачный рассказ у этих историков.
Тимей при этом, клянусь Зевсом, отнюдь не похож на
того, кто, по слову Пиндара,
За Лидийскою колесницею пешком поспевал,—•
скорее он напоминает невежественного недоучку и,
как говорит Дифил,
Раздувшись весь от сала сицилийского,—•
во многих местах близок к Ксенарху. Так, например,
он вид
...Поділитися у соцмережах
