Избранные Жизнеописания 1-2.

ИЗБРАННЫЕ ЖИЗНЕОПИСАНИЯ
В двух томах.
Москва Издательство Правда 1987.
П 40
ПЛУТАРХ.
Переводы с древнегреческого
Составление, вступительная статья и примечания М. ТОМАШЕВСКОИ
Иллюстрации и оформление Вл. МЕДВЕДЕВА
Древнегреческий писатель Плутарх (около 46-120 г. н. э.)
получил всемирную известность благодаря Сравнительным
жизнеописаниям -биографиям знаменитых людей от мифических
времен и до своего времени. В настоящее издание
включены биографии, представляющие наибольший интерес
для широких кругов читателей и сохранившие свою
литературную и историческую ценность. ИЗБРАННЫЕ ЖИЗНЕОПИСАНИЯ том 1.
ТЕССЕЙ И РОМУЛ.
ТЕСЕЙ. Перевод В. Алексеева.
РОМУЛ. Перевод В. Алексеева.
[СОПОСТАВЛЕНИЕ]. Перевод В. Алексеева.
ЛИКУРГ И НУМА ПОМПИЛИЙ.
ЛИКУРГ. Перевод В. Алексеева.
НУМА ПОМПИЛИЙ. Перевод В. Алексеева.
[СОПОСТАВЛЕНИЕ]. Перевод В. Алексеева.
СОЛОН И ПОПЛИКОЛА.
СОЛОН. Перевод С. Соболевского.
ПОПЛИКОЛА. Перевод В. Алексеева
[СОПОСТАВЛЕНИЕ]. Перевод В. Алексеева.
ФЕМИСТОКЛ И КАМИЛЛ.
ФЕМИСТОКЛ. Перевод С. Соболевского.
КАМИЛЛ. Перевод В. Алексеева.
ПЕРИКЛ И ФАБИЙ МАКСИМ.
ПЕРИКЛ. Перевод С. Соболевского.
ФАБИЙ МАКСИМ. Перевод В. Алексеева.
[СОПОСТАВЛЕНИЕ]. Перевод В. Алексеева.
АЛКИВЯАД И ГАЙ МАРЦИЙ КОРИОЛАН.
АЛКИВИАД. Перевод Е. Озерецкой.
ГАИ МАРЦИЙ КОРИОЛАН. Перевод В. Алексеева.
[СОПОСТАВЛЕНИЕ]. Перевод В. Алексеева.
ФИЛОПЕМЕН И ТИТ.
ФИЛОПЕМЕН. Перевод С. Соболевского.
ТИТ. Перевод Е. Пастернак.
[СОПОСТАВЛЕНИЕ]. Перевод Е. Пастернак.
_Пирр_ и Гай МАРИЙ.
Пирр. Перевод С. Ошерова.
ГАЙ МАРИЯ. Перевод С. Ошерова.
Примечания.
ИЗБРАННЫЕ ЖИЗНЕОПИСАНИЯ том 2.
ЛИСАНДР И СУЛЛА.

ЛИСАНДР. Перевод М. Сергеенко.
СУЛЛА. Перевод В. Смирина.
[СОПОСТАВЛЕНИЕ]. Перевод В. Смирина.
кимон и ЛУКУЛЛ.
КИМОН. Перевод В. Петуховой.
ЛУКУЛЛ. Перевод С. Аверинцева.
[СОПОСТАВЛЕНИЕ]. Перевод С. Аверинцева.
НИКИЙ И КРАСС.
НИКИИ. Перевод Т. Миллер.
КРАСС. Перевод В. Петуховой.
[СОПОСТАВЛЕНИЕ]. Перевод Т. Миллер.
АГЕСИЛАЙ И ПОМПЕИ.
АГЕСИЛАИ. Перевод К. Лампсакоеа.
ПОМПЕИ. Перевод Г. Стратановского.
[СОПОСТАВЛЕНИЕ]. Перевод Г. Стратановского.
АЛЕКСАНДР И ЦЕЗАРЬ.
АЛЕКСАНДР. Перевод М. Ботвинника и И. Перельмутера.
ЦЕЗАРЬ. Перевод К. Лампсакоеа и Г. Стратановского.
ДЕМОСФЕН И ЦИЦЕРОН.
ДЕМОСФЕН. Перевод Э. Юнца.
ЦИЦЕРОН. Перевод В. Петуховой.
[СОПОСТАВЛЕНИЕ]. Перевод Э. Юнца.
Примечания.
Том первый
Плутарх
ВСТУПИТЕЛЬНАЯ СТАТЬЯ.
В истории мировой культуры Плутарху принадлежит
исключительно важное место. Достаточно популярный в средние
века, эпоху, когда многие античные писатели оказались надолго
забытыми, он приобрел еще большую популярность в эпохи
Возрождения и Просвещения и в наши дни остается одним из
наиболее читаемых авторов античности.
Сведений о жизни Плутарха дошло до нас немного. Известно,
что родился он около 46 г. н. э. и умер между 120 и 130 гг.
Родина Плутарха — городок Херонея в греческой области Беотия,
столицей которой в древности были знаменитые семивратные
Фивы. Из сочинений Плутарха можно заключить, что он был
горячим патриотом родного города. (Что до меня,— говорит он,
например, в биографии Демосфена,— то я живу в небольшом
городке, и чтобы не сделать его еще меньше, собираюсь в нем
жить и дальше.)
Несомненно, что Плутарх — один из образованнейших людей
своего времени, он прекрасно знал литературу, историю и философию,
был сведущим в музыке и естественных науках. Начальное
образование Плутарх получил, по-видимому, дома. Его дед
Ламприй и отец Автобул и братья Тимон и Ламприй также были
просвещенными людьми. Город Афины, издавна считавшийся
центром античной культуры и просвещения, сохранял это свое
значение и во времена Плутарха, и юношей он отправляется
в Афины, чтобы довершить там свое образование. Когда Плутарх
приехал в Афины и сколь долгим было его пребывание в
этом городе, мы не знаем. Известно лишь, что в 66 г., когда
римский император Нерон предпринял путешествие по Греции,
Плутарх жил в Афинах. Учителем его был философ-перипатетик
Аммоний, а в круг обучения Плутарха, как и всех культурных
людей той эпохи, входили философия, риторика и естественные
науки.
Помимо Афин, Плутарх, как явствует из его сочинений,
побывал и в других городах Греции, а также в Александрии
и Риме. В Риме он был по крайней мере дважды, первый раз.

очевидно, послом от родного города по каким-то государственным
делам. Пребывание свое в Риме Плутарх использовал и
для публичных выступлений и философских бесед, здесь же завязалась
его дружба с Квинтом Сосием Сенеционом, другом императора
Траяна. Впоследствии многие свои сочинения Плутарх
посвятит Сенециону.
Следует отметить, что во времена Плутарха Греция давно
уже потеряла самостоятельность и от ее былой свободы и демократии
не осталось ничего, кроме воспоминаний. После того
как в 146 г. до н. э. греки потерпели сокрушительное поражение
от римских войск под предводительством консула Муммия, причем
до основания был разрушен один из крупнейших греческих
городов — Коринф, независимая история Греции закончилась:
она вошла в состав провинции Македония, а позднее — при Августе
— стала называться провинцией Ахайей. Греческие общины
сохранили, правда, свою земельную собственность, право самоуправления
и собственного суда — в этом отношении римляне оказались
к ним милосерднее, чем к другим покоренным народам,—
но верховную власть осуществлял римский наместник, а для
участия в собраниях и получения избирательного права был установлен
высокий имущественный ценз. Право участия в общинном
самоуправлении предоставлялось тем самым только богатым
гражданам, что означало полное уничтожение прежней демократии.
Однако положение европейских греков (в отличие от греков,
населявших Малую Азию) было куда легче положения жителей
других римских провинций. Греки обязаны этим тому, что, создав
собственную высочайшую культуру, римляне тем не менее
смотрели на греков как на своих учителей, и высокомерное
отношение к самим грекам, которых зачастую называли пренебрежительно
§гаесиП (гречишки), сочеталось с неизменным
уважением к греческой учености. Все просвещенные римляне были
знакомы в той или иной мере с трудами греческих авторов,
и большинство из них в Греции завершали свое образование.
Даже такая одиозная личность, как император Нерон, был горячим
поклонником греческой литературы и искусства и к провинции
Ахайя относился достаточно милостиво. Оставляя за собой
главенство политическое, римляне как бы уступали грекам культурное
первенство. Высокое назначение Рима виделось римлянам
в установлении мирового господства, признание греческого приоритета
в культурной сфере не ущемляло их гордости. Это отчетливо
выразил крупнейший римский поэт Вергилий:
Смогут другие создать изваянья живые из бронзы,
Или обличье мужей повторить во мраморе лучше,
Тяжбы лучше вести и движенья неба искусней
Вычислят иль назовут восходящие звезды — не спорю:
Римлянин! Ты научись народами править державно —
В этом искусство твое! — налагать условия мира,
Милость покорным являть и смирять войною надменных!
(Энеида, VI, 847—853, пер. С. А. Ошерова.)
Естественно, необыкновенная образованность Плутарха должна
была снискать ему благосклонный прием в Риме, где он
свел дружбу со многими влиятельными людьми. Сам император
Траян оказывал Плутарху покровительство и даровал ему почетное
звание консуляра. Все свое влияние Плутарх всегда стремился
обратить на благо родной Херонеи и, насколько это было
возможно, всей Греции. Плутарх смотрел на вещи трезво и отнюдь
не заблуждался насчет той видимости свободы — последней
тени свободы, по выражению Плиния,— которую римское
правительство предоставляло провинции Ахайя. Попытки восставать
против римской власти Плутарх обоснованно полагал бессмысленными
и лучшее средство быть полезным родине видел в
дружбе с высокопоставленными римлянами. Эту точку зрения он
излагает в трактате Наставления о государственных делах, советуя
своим соотечественникам, занимающим те или иные должности,
повторять себе: Ты правишь, но и тобою правят, и не
возлагать непомерно горделивых упований на свой венок, видя
римский сапог над головой. Эти принципы, которыми Плутарх
руководствовался, по-видимому, и в собственной деятельности,
были наиболее разумными в эпоху, когда римское господство
представлялось незыблемым и не существовало политической силы,
способной ему противостоять. Плутарх занимал различные
общественные должности: архонта, смотрителя за постройками,
или, говоря современным языком, главного архитектора, беотарха,
кроме того, ему была дана и весьма почетная должность
пожизненного жреца Аполлона в Дельфах.

Можно предполагать, что вторую половину своей жизни
Плутарх прожил в родной Херонее, сочетая отправление общественных
обязанностей с чтением лекций на различные, главным
образом философские, темы и литературными трудами.
Если судить по сочинениям Плутарха, он был человеком высоконравственным
и примерным мужем и семьянином. В Наставлении
супругам, в сочинении Об Эроте брак трактуется
как священный союз между людьми. Жену Плутарха звали Тимоксеной,
у них было пятеро детей — четыре сына и дочь. Дочь
Плутарха и двое сыновей умерли детьми. Дочь умерла в отсутствие
отца, и среди сочинений Плутарха сохранилось Слово
утешения к жене — письмо, посланное им Тимоксене по поводу
этого печального события и полное искренней скорби и любви к
жене. -. - . . , .....
Плутарху принадлежит множество произведений различного
характера, философских, исторических, религиозных, даже естественнонаучных.
Существует каталог его произведений, составленный,
как принято считать, одним из его сыновей, Ламприем.
В этом каталоге перечислено 210 произведений, однако считать
это число точным мы не можем: часть сочинений Плутарха не
сохранилась, но, с другой стороны, среди сохранившихся есть вещи,
лишь приписываемые Плутарху и принадлежащие на самом
деле другим, неизвестным нам авторам. Все написанное Плутархом
делится на две группы: принесшие ему мировую славу
Сравнительные жизнеописания и Нравственные сочинения,
или, как их обычно для краткости называют, Моралии, во многих
отношениях не менее интересные, чем Жизнеописания.
Надо сказать, что объединение весьма разнородных по содержанию
вещей под шапкой Нравственные сочинения,
принятое во всех изданиях Плутарха, начиная о самых древних,
очень условно. Только перечисление некоторых названий говорит
о разнообразии тематики этих произведений: Наставления
супругам, Наставления о государственных делах, О воспитании
детей, О музыке, Сравнение Аристофана и Менандра,
О суеверии. О том, что не надо делать долгов, Грилл,
или О том, что животные обладают разумом, О медленности
кары со стороны богов, О доблестных деяниях женщин,
О любопытстве и так далее. Всего Нравственных сочинений
дошло до нас более восьмидесяти. Большая часть их посвящена
все-таки вопросам философским. В нашу задачу не входит рассмотрение
философских и религиозных воззрений Плутарха, скажем
лишь, что они были достаточно эклектичны, хотя сам он относил
себя к последователям Платона ' . Плутарха, однако, не
слишком занимают отвлеченные философские понятия. Главная
задача его — наставлять читателя на пути к добродетели, философия
же есть средство, с помощью которого он стремится достичь
своей цели. Именно поэтому философские его сочинения
трактуют главным образом проблемы этики. В свои рассуждениянаставления
Плутарх вплетает множество забавных историй
анекдотов, исторических примеров, поэтому и поучения его,
о том, как подавлять в себе такие пороки, как любочивость,
гневливость, сребролюбие и т. д., читаются
•м интересом.
*. жизнеописания представляют собой биогреков
и римлян, объединенные в пары,—
* чтельные, или, если воспользоваться гре"V
°".
Издательство
Составление. Вб
~'хся философскими взглядами Плучьной
статье А. Ф. Лосева в кн.:
ческим же словом параллельные. В каждую пару включаются
биографии грека и римлянина, причем объединяются такие лица,
в судьбах или характерах которых существует, по мнению
Плутарха, определенное сходство. Заметим, что в ряде случаев
читателю проследить это сходство довольно трудно. После каждой
пары дается небольшое Сопоставление. В одном случае
Плутарх объединил не две, а сразу четыре биографии: с греческой
стороны это биографии Агида и Клеомена, с римской —
братьев Тиберия и Гая Гракхов. До нашего времени дошли сорок
шесть парных биографий, причем Сопоставления к четырем из
этих двадцати трех пар не сохранились. Кроме того, существуют
четыре биографии, пары к которым утрачены. Всего, таким
образом, до нас дошло пятьдесят биографий, большинство, но не
все из написанного Плутархом. Мы не знаем, в каком порядке
писал и издавал биографии автор, известно только, что этот порядок
не соответствует принятому в наших изданиях. В большинстве
изданий по очень давней традиции биографии располагаются
в соответствии (не вполне точном) с хронологией жизни описанных
Плутархом греков. Порядок этот такой: 1) Тесей и Ромул,
2) Ликург и Нума Помпилий, 3) Солон и Публий Валерий
Попликола, 4) Фемистокл и Камилл, 5) Перикл и Фабий
Максим, 6) Гай Марций Кориолан и Алкивиад, 7) Эмилий Павел
и Тимолеонт, 8) Пелопид и Марцелл, 9) Аристид и Катон
Старший, 10) Филопемен и Тит Квинтий Фламинин, 11) Пирр и
Гай Марий, 12) Лисандр и Сулла, 13) Кимон и Лукулл, 14) Никий
и Красс, 15) Эвмен и Серторий, 16) Агесилай и Помпеи,
17) Александр Македонский и Цезарь, 18) Фокион и Катон
Младший, 19—20) Агид и Клеомен и Тиберий и Гай Гракхи,
21) Демосфен и Цицерон, 22) Деметрий Полиоркет и Марк Антоний,
23) Дион и Брут. Четыре непарные биографии — Артаксеркс,
Арат, Гальба, Отон.

Сравнительные жизнеописания —- бесценный материал для
специалистов-историков и для всех тех, кого интересует античная
история, однако Плутарх историком не был и таковым себя
не считал. Во введении к биографии Александра Македонского он
совершенно ясно определяет свои задачи: Мы пишем не историю,
а биографии, и не всегда в самых славных деяниях бывает
видна добродетель или порочность, но часто какой-нибудь ничтожный
поступок, слово или шутка лучше обнаруживают характер
человека, чем сражения с десятками тысяч убитых, огромные
армии и осады городов. Поэтому, как живописцы изображают
сходство в лице и в чертах его, в которых выражается характер,
очень мало заботясь об остальных частях тела, так и нам да
будет позволено больше погружаться в проявления души и посредством
их изображать жизнь каждого, предоставив другим опи9
сания великих дел и сражений. Наставление на пути к добродетели
— главная цель этических сочинений Плутарха. Эту же
цель преследует он и в Жизнеописаниях. Оставаясь прежде
всего философом-моралистом, историю, как и философию, Плутарх
подчиняет своей основной задаче. В жизни и деяниях знаменитых
полководцев и государственных деятелей он видит положительные
или отрицательные примеры, олицетворение тех
или иных нравственных принципов.
Античный взгляд на историю вообще был иным, чем в новое
время. То, что мы называем гуманитарными науками, и история
в частности, не выделялось из сферы искусства, и недаром одна
из девяти муз — Клио — считалась покровительницей истории.
А знаменитый отец истории Геродот каждую из девяти книг
своей Истории назвал именем одной из муз. Тем не менее такие
авторы, как греки Геродот, Фукидид и Ксенофонт, римляне
Тит Ливии и Корнелий Тацит с их стремлением к хронологически
последовательному, скрупулезному и объективному изложению
исторического материала, больше подходят к нашему пониманию
историка, или точнее, историографа, чем Плутарх с его
моралистической установкой. Принцип, выдвинутый Тацитом во
введении к его Анналам,— описывать события без гнева и
пристрастия, был совершенно неприемлем для Плутарха. Заметим,
что и Тацит тут не вполне последователен: описывая, например,
злодеяния Тиберия или Нерона и раболепство их приближенных,
он далеко не всегда удерживается от гневной интонации.
Плутарх, как отчетливо видно из процитированного введения
к Александру, к последовательному и скрупулезному изложению
не стремится принципиально, у него задачи иные. Более
того, излишняя, на взгляд Плутарха, объективность Геродота
вызывает у него отрицательное отношение. В трактате
О злокозненности Геродота, входящем в Нравственные сочинения,
Плу." -орицает Геродота за то, что тот беспристрастно
сообш~ "овидных поступках знаменитых греков, напри'II
в. до н. э.), в битве бросившего свой щит,
емена позорным, и столь же беспристрастно
хях варваров. Кстати сказать, сам Алкей
$" 'дном поступке в одном из своих стихо'чкия
Плутарх, отдав должное недочдида,
предупреждает читателя, что
мых исторических событий, описан„
упреков в небрежности и лени.
^ . чно то, что обычно ускользает
^у^ ' - должает Плутарх, я старался
•V, историй, и изложить то, что
°",
Издательство 'еи и характера человека.
Составление. Вс^,
Надо сказать, что, ставя в Жизнеописаниях этическую
цель выше собственно исторической, Плутарх, вовсе к тому не
стремясь, внес изменения и в самую форму биографии. Лучшим
из дошедших до нас образцом традиционной античной биографии
является Жизнь двенадцати цезарей — жизнеописания
римских императоров, составленные римлянином Гаем Светонием
Транквиллом, младшим современником Плутарха. Биография этого
типа представляет собой последовательное изложение фактов
и описание черт характера того или иного персонажа. Моралистический
же принцип Плутарха позволил ему создать то, что,
пользуясь современной терминологией, можно определить как
психологическо-биографический очерк.

Античная литература доклассического и классического периодов
не интересовалась психологией человеческого индивидуума.
Интерес к ней появляется в позднеантичный период, представителем
которого был и Плутарх. И думается, что внимание к характеру
человека не менее притягательно для читателя нового
времени в сочинениях Плутарха, чем богатейший исторический
материал. Последовательно проводя свои творческие принципы,
Плутарх не чуждается известной идеализации своих героев.
Простую любознательность он полагает вредной, ибо, поддаваясь
этой склонности, человек начинает интересоваться тем, что
не заслуживает внимания. Уму же человеческому, по мнению
Плутарха, присуще стремление к добру, и в этом стремлении
его следует всячески укреплять, направляя на изучение деяний,
источником своим имеющих добродетель. А поскольку природа
человеческая несовершенна и не может создать абсолютно добродетельного
характера, то в прекрасном надо изображать истину
полностью, как подобие. А ошибки и недостатки... не следует
изображать в истории со всей охотой и подробностью.
В соответствии с этим Плутарх не то чтобы вовсе воздерживается
от изображения неблаговидных поступков своих персонажей,
но как бы притеняет их.
Понятно, что при настойчивом стремлении Плутарха наставлять
читателя в добродетели любимыми его героями оказываются
Нума Помпилий и Ликург. Они не только сами были добродетельны,
но и деятельность свою направляли на воспитание
сограждан, а истинная цель воспитания, по Плутарху,— исправление
нравов. Воспитание видится Плутарху тем более важным,
что при несомненной своей религиозности он не признает детерминированности
человеческих поступков. Божество в его представлении
лишь дает толчок свободной воле, реализация же
этого божественного импульса — дело самого человека. Именно
недостатком воспитания объясняет Плутарх отсутствие высоких
нравственных качеств, толкнувшее на дурной путь Кориолана,

11

а вот Нума самовоспитанием укротил в себе не только низменные
желания, но и отрешился от страстей, находящих себе одобрение
среди невежественных народов,— от насилия и корысти.
Боязнь разгула этих страстей заставляет Плутарха порицать
такие противоположные формы государственного устройства,
как крайняя, ничем не ограниченная демократия и деспотическое
единовластие. Резко порицая народных вожаков, играющих на
низменных инстинктах толпы, таких, как, например, народный
трибун Клодий, он не меньше осуждает и угнетателей. Подло
льстить народу,— говорит Плутарх в биографии Кориолана
(ХЬ),— но бесчестно давить его. Идеальным представляется
Плутарху государственное устройство древней Спарты, некая,
говоря современным языком, ограниченная монархия, создающая,
по его мнению, наилучшие условия для воспитания граждан
в духе высокой добродетели. Суровые законы Ликурга находят
у него поэтому горячее одобрение, хотя наиболее жестокие
спартанские установления, касающиеся государственных рабов
— илотов, все-таки отталкивают добросердечного Плутарха.
О том, что Плутарх был человеком добрым и мягким, можно
судить по многим его сочинениям. Описывая жизнь славившегося
высокими нравственными качествами Катона Старшего,
Плутарх не может одобрить того, что Катон продавал состарившихся
и ставших никчемными рабов, сообщая при этом, что сам
он не в силах выгнать из дома старую и ненужную собаку.
Или, рассказав в биографии Попликолы о консуле Бруте, казнившем
собственных сыновей за участие в заговоре против республики,
Плутарх откровенно сознается в собственном слабодушии
и отказывается поэтому оценивать поступок Брута.
Изображая доблестные и добродетельные поступки, заслуживающие
подражания, Плутарх не перестает обличать пороки, и
в ряде биографий темные краски, пожалуй, даже преобладают:
таковы, наг1' жизнеописания Кориолана, Алкивиада, Мария,
Суллы тризваны, по-видимому, служить примерами
отг чко Плутарх неизменно стремится выявить
"й и, насколько это возможно, отыскать
~ва.

дались в разное время и без единого
"том, во-первых, по многочисленным
разбросанным по тексту Жизне'тельному
количеству повторов,
1 бы Плутарх с самого начала
чписаний чрезвычайно шив
самых разных эпохах
Издатель^__
Составление.
начиная со времен, можно сказать, доисторических. Тесея, открывающего,
согласно традиционному расположению биографий,
галерею плутарховых героев, нельзя считать реально существовавшим
лицом, это знаменитый персонаж греческой мифологии,
равно как и Геракл, часто упоминаемый Плутархом (биография
Геракла до нас не дошла). Плутарх, по всей видимости, не сомневается
в подлинности существования Геракла, Тесея или Ромула,
хотя он, конечно, отдает себе отчет в том, что предания о
них полны сказочного вымысла, и стремится свой рассказ от
этого вымысла очистить разумом. Наиболее яркий случай
рационалистического истолкования мифа обнаруживается в
XXXI главе биографии Тесея. Миф гласит, что Тесей с Пиритоем
спустились в царство мертвых, чтобы похитить его владычицу
Персефону (Кору), супругу бога Аида (Аидонея), им пришлось
встретиться с трехглавым псом Кербером, а в наказание за
дерзость Тесей был оставлен в царстве мертвых, пока его не освободил
оттуда Геракл. У Плутарха очищенное разумом предание
предстает так: Аидонеем звали царя племени молоссов,
свою дочь он назвал Корой, а собаку Кербером. За попытку похитить
дочь Аидоней заточил Тесея в тюрьму, откуда выпустил
его лишь по просьбе Геракла.
Надо сказать, что археологические раскопки и достижения
лингвистики в XX в. заставили современных ученых более серьезно
относиться к сообщениям античных писателей. В XIX в.
древнейшая история Рима — в частности правление Ромула и
Нумы Помпилия — считалась сплошным вымыслом. Теперь историчность
Нумы подтверждается научными данными, полученными
путем сопоставления различных источников. Установлено,
что легенда о похищении сабинянок, приводимая Плутархом в
биографии Ромула, покоится на реальном основании — синойкизме
сабинской и латинской общин. В общем подтверждается и дата
основания Рима, иными словами, начала правления Ромула,
которую римский ученый I в. до н. э. Варрон относил к
754—753 гг. до н. э. В настоящее время на одном из римских
холмов — Палатине, обнаружены остатки построек VIII в.
до н. э.
Легендарной фигурой остается и законодатель Ликург, с
чьим именем античная традиция связывает государственное устройство
Спарты. Данные о его жизни и деятельности, сообщаемые
античными писателями, конечно, не очень достоверны, и реальность
Ликурга часто ставится под сомнение. Однако, убедившись,
что в сведениях античных авторов наряду с фантастическими
чертами содержится много достоверного, современная
наука не отвергает их вовсе, а стремится в согласии с мудрым
советом Плутарха очистить разумом от сказочного вымысла.

13

В отличие от Ликурга реальность существования другого,
афинского, законодателя, Солона, не подвергалась сомнениям, несмотря
на то, что жизнь его и деятельность тоже сильно обросли
легендами. Он жил в VI в. до н. э. и был не только выдающимся
политическим деятелем, сильно демократизировавшим
внутреннее устройство афинского государства, но и поэтом. Помимо
семи чудес света, античность насчитывала и семь мудрецов.
Одним из этих столпов мудрости считался Солон.
Следующая эпоха, куда переносят читателя Сравнительные
жизнеописания,— V в. до н. э., самая блестящая эпоха античной
Греции, время ее экономического и политического расцвета.

В литературе и искусстве V—IV вв. до н. э. считаются периодом
классическим. В это время работали знаменитые скульпторы:
Фидий, Поликлет, Мирон, несколько позже Пракситель, создавали
свои произведения великие драматурги Эсхил, Софокл и Еврипид
и философы Платон и Аристотель. Неудивительно, что при
составлении Жизнеописаний Плутарх неоднократно обращается
именно к V—IV вв. до н. э., находя там таких героев,
как Фемистокл, Перикл, Аристид, Алкивиад, Кимон, Лисандр
и Никий.
В представлении Плутарха греческий мир, несмотря на существование
в его пределах разных государств, был единым целым,
противостоящим миру варварскому. Отметим, что подобный
взгляд был во времена Плутарха общепринятым. Однако картина
греческого мира являлась на самом деле менее целостной, чем
это казалось современникам Плутарха. На Балканском полуострове
существовало несколько государств, а до начала V в. до н. э.
важными культурными центрами греков были еще малоазиатские
города Милет и Эфес, находившиеся под властью Персии.
В междоусобной * "ьбе греческие города-государства зачастую
рсией. Главными соперничающими государчолуострове
в V в. до н. э. были Афины
царство было демократическим, в Спар•арям.
Афины, подобно ряду других
•в, остро нуждались в хлебе, ввозиюрья.
Корабельного леса — необхо•оза
хлеба — Афины также не имени
и Фракии. Понятно, что для
т корабельным лесом и хлебом
тво на море и в частности в
чанеллы). Причем больше
ирокие слои городского намлевладельцы
и крестьяне
тм хлебом. Еще богаче
ИэдателшйЬ, т ИтаЛИЯ и Сицилия -
Составление.
искали сближ
ствами "•
и
территория, называвшаяся в древности Великой Грецией, однако
она находилась в то время в зоне спартанского влияния. Военное
столкновение с Персией стало неизбежным для Афин после
того, как персы захватили территорию, прилегающую к Геллеспонту.
Неуступчивость Афин в вопросах, связанных с морским
господством, привела к агрессии Персии. Борьбу с персами возглавил
вождь афинской демократической партии Фемистокл.
В этой борьбе вместе с афинянами участвовали и другие греческие
государства, однако политическое соперничество Афин и Спарты
в периоды персидской агрессии лишь затихало. В 480—479 гг.
в ряде битв (при Саламине, Платеях) греки сумели разбить
персов и вскоре после этого восстановили свое господство на море.
После этого Фемистокл отказывается от антиперсидской политики,
начиная проводить антиспартанскую линию. Такой поворот,
говорящий, быть может, о политической дальновидности
Фемистокла, ибо опасность персидского нашествия кончилась,
а Спарта находилась близко от Афин и враждебно относилась
к афинской демократии, не имел, однако, успеха у современников
Фемистокла, а во времена Плутарха представлялся подлинной
изменой.
Фемистокла, изгнанного из Афин, сменяет у власти представитель
аристократической партии Аристид. Плутарх, по-видимому,
преувеличивает его мудрость, так как во время персидской
агрессии Аристид выступал против увенчавшейся успехом тактики
Фемистокла, в частности против усиления афинского флота,
однако его высокие нравственные качества не вызывают, как нам
кажется, сомнений. Аристид был основателем Делосского морского
союза греческих государств, упорядочил распределение
фброса — налога членов союза в общую казну и заслужил от современников
прозвище Справедливый. Преемником Аристида был
другой аристократ — Кимон, отважный и искусный полководец,
одержавший ряд блестящих побед над персами (самая знаменитая—при
Эвримедонте в 467 г.), в результате которых персы
были вытеснены со своих позиций в Европе и на западном берегу
Малой Азии. Во внутренней политике Кимон проводил проспартанскую
линию. Однако победы Кимона имели и отрицательное
последствие, которого не могли, конечно, разглядеть его
современники: массовый приток рабов, захваченных в походах, на
афинский рынок привел вскоре к безработице, выражаясь современным
языком, среди свободного населения. Система раздач государственных
средств, введенная Периклом и, по мнению Плутарха,
развратившая афинский народ, была вынужденной мерой,
средством спасти от голода неимущих.

Эпоха Перикла, пришедшего на смену Кимону,— вершина
афинской демократии. Эту демократию не следует мерить со15
временными мерками. Перикл, поддерживаемый народными массами,
был фактически единоличным правителем государства, это
была своего рода демократическая диктатура, случай не единственный
в истории античного общества. Перикл провел в Афинах
ряд демократических мероприятий, улучшил положение бедноты,
его правление — период расцвета культуры и искусства и наивысшего
политического и военного могущества Афин. Это возвышение
Афин, расширение сферы их влияния не только на Балканском
полуострове, но и на западе — в Италии и Сицилии вызывало
противодействие других греческих государств, в первую
очередь торгового конкурента Афин Коринфа и их главного политического
соперника Спарты. В конце концов война между
двумя главными государствами Эллады, между афинской демократией
и спартанской олигархией оказалась неизбежной. Противники
Перикла в Афинах пытались повернуть дело в пользу
мира. В первую очередь им нужно было устранить Перикла.
Именно для достижения этой цели затевались процессы против
близких Периклу людей: Фидия, Анаксагора и Аспасии. Эта
внутренняя борьба и является причиной довольно распространенного
мнения (его разделяет и Плутарх), что, начиная войну,
Перикл преследовал лишь личные цели: отвлечь внимание недовольных.
Мы не будем погружаться в подробности соперничества
греческих государств, из которых очевидно, что коренной его
причиной был углублявшийся кризис полисного хозяйства, что
война была неминуемой и непрочный мир мог быть куплен лишь
1 ценой тяжелого унижения Афин, скажем лишь, что Фидий и Аспасия,
конечно, здесь ни при чем.
Начало войне, получившей название Пелопоннесской, было
положено вторжением спартанских войск в Аттику в мае 431 г.
до н. э., хотя и до этого случались военные столкновения. Помимо
войны, на Афины обрушилась страшная чума, свирепствовавшая
в 430—426 гг. и унесшая, по свидетельству Фукидида, более
четверти всех способных носить оружие. В это тяжелое время
умирает Перикл (429 г.) и должность стратега — военачальника
переходит к Никию. Война идет с переменным успехом, и к ней
добавляется ожесточенная борьба между демократией и олигархией
внутри воюющих государств в сочетании с тем, что представители
враждующих партий постоянно поддерживают тайные
сношения с неприятелем,— это дает запутанную картину политической
борьбы, полную кровавых столкновений и актов дикого
насилия.
В самих Афинах идет борьба между партией стратега Никия,
проводившей в общем умеренно-миролюбивую линию, и сторонниками
народного вождя (демагога) Клеона, настроенными более
воинственно и решительно. В 421 г. удалось заключить мир
(так называемый Никиев) между Афинами и Спартой, но он ока16
зался непродолжительным, и уже в следующем году Афины примкнули
к пелопоннесской коалиции государств (Коринф, Фивы,
; Мегары, Элида), ранее бывших союзниками Спарты. После гибели
Клеона партию войны в Афинах возглавил Алкивиад.
В 418г. спартанцы одержали под Мантинеей полную победу, в результате
чего пелопоннесская коалиция распалась и во всем Пелопоннессе
установилась олигархическая реакция, причем партия
олигархов приобретает все большую силу и в Афинах, Через
три года после битвы при Мантинее Афины походом в Сицилию
снова развязывают общую войну. Главным вдохновителем сицилийского
предприятия был движимый личным честолюбием Алкивиад,
противостоять которому партия Никия не смогла. О перипетиях
этой войны и о сиракузской катастрофе (413 г.) —
страшном результате сицилийской авантюры читатель узнает из
биографий Никия и Алкивиада, поэтому нет необходимости останавливаться
на них здесь, Сиракузская катастрофа привела к
резкому военному, экономическому, да и моральному ослаблению
Афин, раздираемых к тому же непрекращающейся борьбой олигархов
и демократов. Продолжавшаяся еще несколько лет война
со Спартой кончилась после битвы при Эгоспотамах (405 г.
До н. э.) и последовавшей затем пятимесячной осады Афин полной
победой спартанцев. Этому успеху немало способствовало искусство
спартанского полководца Лисандра. По мирному договору
404 г. Афины потеряли статус независимого государства, лишились
своих заморских владений и присоединились к спартанской
симмахйи (военному союзу, или коалиции). Внутри Афин
была с помощью Лисандра установлена олигархическая власть
тридцати тиранов.

Гегемония Спарты в Греции не была продолжительной. Ее
политика вызывала недовольство союзных государств, и на первое
место в антиспартанской борьбе выдвигаются Фивы, главный
город родины Плутарха Беотии, к которым скоро присоединяются
Афины, а затем и ряд других государств (Аргос, Коринф н
т. д.). Положение Спарты осложнялось внутренним антагонизмом
ее властей, в частности полководца Лисандра, обладавшего огромным
влиянием, и царя Павсания, именно вражда этих двух
деятелей и военные операции фиванцев во главе с Трасибулом
привели в конце концов к свержению в Афинах власти тридцати
и восстановлению демократии. Кроме того, поддержав кончившийся
неудачей поход претендента на персидский престол
Кира Младшего, Спарта была вовлечена в войну с Персией, которая
после успешных действий спартанского царя Агесилая начала
поддерживать антиспартанскую оппозицию в Греции. В биографии
Агесилая Плутарх рассказывает именно об этом тяжелом
для Спарты периоде.
Союз Фив с Афинами, новая война против Спарты (378 г.
до н. э.), создание второго афинского морского союза — первый,
Делосский, был основан Аристидом,— все это привело к ослаблению
спартанского могущества и возвышению Фив. Однако и фиванская
гегемония длилась недолго. Афины, увидев усиление
Фив, отвернулись от вчерашних союзников и начали выступать
на стороне Спарты. Короче говоря, Греция раздиралась междоусобной
борьбой и после смерти фиванских вождей Пелопида и
Эпаминонда, своими действиями как-то поддерживавшими фиванскую
гегемонию, оказалась в положении крайней раздробленности
и экономического истощения. Объединение пришло в Грецию
насильственным путем и носило новую форму. Северо-восточный
сосед — Македония возвысился и окреп к этому времени
настолько, что ее царь Филипп, имевший мощную и на греческий
образец организованную армию, обратил свои взоры на раздробленную
Грецию. Именно междоусобица была поводом для
македонского вмешательства, и вскоре вся Греция оказалась под
властью Филиппа. Биография знаменитого афинского оратора
Демосфена переносит нас как раз в эпоху македонского завоевания.
Сын Филиппа Александр — Александр Великий, как называли
его в древности,— продолжал завоевательную политику отца,
но добился несравненно большего. Плутархово повествование о
походах Александра читается как увлекательнейший роман. Необходимо
лишь сказать о том, чего Плутарх не касается. Единство
созданной Александром державы основывалось исключительно
на военной силе, не имея ни экономических, ни какихлибо
еще оснований, оно оказалось непрочным, и вскоре после
его смерти эта огромная империя распалась на ряд монархий,
власть, в которых захватили его военачальники, или, как их принято
называть, диадбхи (наследники). Эти монархии получили
в истории название эллинистических, и их история представляет
собой историю непрерывных войн и переворотов. Многие из них
просуществовали довольно долго (держава Селевкидов в Малой
Азии, Птолемеев в Египте и т. д.), соперничая с Римом, и малопомалу
были им покорены. Одним из наиболее выдающихся деятелей
эпохи диадохов был эпирский царь Пирр, родственник
Александра Македонского. Пирр участвовал в бесконечных войнах
диадохов, мечтая о покорении Апеннинского полуострова и Сицилии
и создании обширной державы, и воевал даже с римлянами,
поддерживая города Великой Греции в их борьбе против
римской экспансии.
В 280 г. до н. э. ряд городов Пелопоннеса объединяются
в так называемый Ахейский союз, основной целью которого была
борьба с Македонией. Одним из наиболее видных деятелей этого

18

союза был Филопемен. Соперничая с Македонией, римляне поддерживали
Ахейский союз (об этом читатель узнает и из биографий
Филопемена и Тита Фламинина), но, покорив Македонию,
а вслед за ней и Грецию, уничтожили его в тот же год, когда
был разрушен Коринф.
Написанные в разное время и объединенные в пары по выбору
Плутарха, биографии не следуют хронологии. Для восстановления
исторической последовательности биографиям греков,
включенным в настоящее издание, нужно было бы придать такой
порядок: Тесей, Ликург, Солон, Фемистокл, Кимон,
Перикл, Никий, Алкивиад, Лисандр, Агесилай, Демосфен,
Александр, Пирр, Филопемен.

Для восстановления хронологической последовательности при
рассмотрении римских биографий Плутарха также придется совершить
краткий экскурс в историю. О Ромуле и Нуме, первых
римских царях, мы уже говорили. После них в Риме царствовали
еще пять царей: Тулл Гостилий, Анк Марций, Тарквиний
Древний, Сервий Туллий и Тарквиний Гордый. Последний был
изгнан в 510 г. до н. э. за тиранический образ правления, и в
Риме установилась республика. В эту самую раннюю эпоху римской
истории переносит нас биография Публия Валерия Поплйколы.
Имя Попликола, в другом варианте — Публйкола, как указывает
и Плутарх, было прозвищем Валерия, означавшим друг
народа, или, точнее, заботящийся о народе. Ранняя история
Рима — это борьба патрициев (полноправное имущее меньшинство)
с плебеями, пользовавшимися меньшими правами, проходившая
с переменным успехом, и борьба с внешними противниками
— соседними племенами, населявшими Италию: этрусками,
латинами, вольсками, самнитами и т. д. Тарквиний Гордый был
этрусского происхождения, и после его изгнания царь этрусков
Порсена начал войну с Римом, закончившуюся победой римлян
в 508 г. до н. э.
В V в. до н. э. Рим, воюя с соседствующими племенами, мало-помалу
расширяет свои владения. Особенно ожесточенной была
борьба с этрусками, в частности с богатым городом Вейи, который
удалось покорить в начале IV в. Победителем его был
Марк Фурий Камилл. Вскоре после этой победы экспансия Рима
была на время приостановлена нашествием кельтских племен,
или галлов, как называли их римляне. Часть этих племен,
населявшая долину Дуная, завоевала в V в. ряд областей Северной
Италии, основав там город Медиолан (Милан), и начала
продвигаться на юг. Этруски и римляне вынуждены были объединить
свои силы, но галлы тем не менее сумели в 390 г. до н. э.
взять Рим. Об уходе галлов существуют две версии. Согласно

19

одной, ее придерживается и Плутарх, и римский историк Тит
Ливии, галлы были изгнаны тем же Камиллом. По другой вер*
сии, римляне откупились от них золотом.
Восстановив силы после галльского нашествия, Рим продолжает
войны с соседями и в III в. до н. э. уже покоряет Южную
Италию, где местные племена воевали с греческими городами.
К этому периоду относится война римлян с Пирром. Завоевав
Апеннинский полуостров, римляне стремились к захвату Сицилии,
где располагались цветущие и богатые греческие города
Сиракузы и Мессина. Однако Сицилия издавна привлекала и
другое могущественное государство Западного Средиземноморья
— Карфаген, располагавшееся на северном побережье Африки.
Карфагену принадлежала западная часть Сицилии с городами
Лилибеем, Дрепаной и Панормом. Карфаген, подобно Риму,
проводил завоевательную политику, и столкновение этих государств
в борьбе за сферы влияния было неминуемым. Борьба с
Карфагеном вылилась в три Пунические войны (пунийцами римляне
называли карфагенян). Первая война проходила в 264—
241 гг. до н. э. и, основательно истощив силы обеих сторон, завершилась
победой римлян. Карфаген, однако, довольно быстро
восстановил свои силы, и в 237 г. Гамилькар Барка, герой 1-й
Пунической войны, направился походом в Иберию (Испанию),
намереваясь укрепиться там, а оттуда напасть сухим путем на
Рим. После гибели Гамилькара в войне с иберами его заменил
его зять Гасдрубал, тоже вскоре погибший. Тогда во главе карфагенского
войска стал сын Гамилькара Ганнибал (247—183 гг.
до н. э.). В 218 г. Ганнибал повел свои войска на Италию, началась
2-я Пуническая война. Фабий Максим, герой Плутарха, был
избран ввиду крайней опасности диктатором и возглавил римские
войска. Фабий уклонялся от решительных сражений, предпочитая
изматывать Ганнибала мелкими стычками. За эту свою
тактику он получил прозвище Кунктатор — медлитель.
В этой войне у римлян были и другие полководцы — Эмилий Павел,
Теренций Варрон, Марцелл, Сципион. Ход войны показал
разумность тактики Фабия. Окончательную победу в этой, длившейся
семнадцать лет, войне одержал Публий Корнелий Сципион,
перенесший театр военных действий на территорию Африки.
В 201 г. до н. э. Карфаген капитулировал.
Владения римлян расширились, и среди правящего сословия
началась борьба, связанная с управлением захваченными территориями.

Группа, возглавляемая Сципионом, была сторонницей
создания там независимых государств с местными властителями.
Сторонники Фабия Максима — после его смерти их возглавил
Марк Порций Катон — настаивали на создании провинций, то есть
территорий, управляемых римскими наместниками. Это мнение

20

возобладало, и для управления провинциями высылались, как
правило, должностные лица (магистраты), по окончании срока их
должности (консулы, преторы, квесторы). В качестве наместников
провинций они назывались соответственно проконсулами,
пропреторами, проквесторами.
Катон же был и Вдохновителем 3-й Пунической войны
(149—146 гг. до н. э.), закончившейся полным физическим уничтожением
города. Часть территории Карфагена получила название
римской провинции Африки.
К периоду, разделяющему 2-ю и 3-ю Пунические войны, относится
деятельность еще одного Плутархова героя — Тита
Квинтия Фламинина, принимавшего деятельное участие в борьбе
римлян с Македонией.
После уничтожения Карфагена Риму не пришлось пережить
периода спокойствия. Оно нарушалось восстаниями рабов, восстаниями
покоренных племен (Нумантинская война в Испании)
и внутренней борьбой оптиматов (партия знати) и популяров
(народная партия). В результате деятельности Тиберия и Гая
Гракхов был проведен ряд реформ, направленных на оздоровление
государственного строя. Однако реформы не внесли спокойствия
в жизнь государства. К внутренней смуте добавляется и
внешняя опасность. В 111 г. на юге начинается война с царем
африканского государства Нумидии Югуртой, с севера грозит нашествие
германцев — тевтонов и кимвров. Югурта был разбит в
105 г. до н. э. Гаем Марием, одним из искуснейших полководцев
того времени, а кимвры, нанеся страшное поражение римлянам
в Южной Галин, неожиданно направились в Испанию. Опасность,
таким образом, миновала, и Гай Марий провел, воспользовавшись
этим, военную реформу. Прежде военная служба была чемто
вроде почетного права (существовал имущественный ценз для
службы в армии), Марий превратил ее в достаточно выгодную
профессию, что благотворно сказалось на состоянии римской армии.
Политическая обстановка в Риме была накалена, Марий
сперва поддерживал популяров, затем отошел от них, потом снова
стал на их сторону. Восстали жители италийских общин, не
имевшие римского гражданства, и после так называемой Союзнической
войны оно было предоставлено множеству италиков,
что вызвало недовольство оптиматов. В результате всей этой распри
власть захватил военачальник Луций Корнелий Сулла. Перипетии
борьбы Суллы с Марием, осложненной войнами Рима с
понтийским царем Митридатом Эвпатором, об установлении диктатуры
Суллы и расправе его с марианцами подробно рассказывает
Плутарх. Начинается, быть может, самая интересная и бурная
эпоха римской истории, когда республиканский строй обнаруживает
явные признаки разложения и благо республики слу21
жит зачастую лишь прикрытием для честолюбивых замыслов политических
деятелей. И недаром именно здесь находит Плутарх
многих своих римских героев, подобно тому как находил греческих
в V в. до н. э.
После смерти Суллы сторонники популяров вновь подняли
голову. Войну сенату объявил Марк Эмилий Лепид, сразу после
смерти Суллы выступивший с демократической программой и
вырвавший у сената некоторые уступки. Лепида поддержал наместник
Цизальпинской Галлии (Северная Италия) Юний Брут.
Одновременно один из сподвижников Мария — Серторий поднял
восстание в Испании. Против Лепида и Брута был послан Гней
Помпеи. Разбив мятежников, Помпеи отправляется в Испанию на
помощь Метеллу Пию, посланному против Сертория, где ему
также сопутствует успех. В Италии в это время вспыхивает восстание
рабов под предводительством Спартака (74—71 гг.
до н. э.). Против Спартака посылается войско под командованием
Марка Лициния Красса. Описание хода этого восстания в биографии
Красса — единственное из дошедших до нас. Оба победоносных
военачальника, Помпеи и Красс, приобрели большую
популярность и сразу стали неудобными для сенатской олигархии,
опасавшейся установления диктатуры того или другого. Это
подвигло Помпея и Красса заключить союз и поддержать партию
популяров. Они были назначены консулами 70 г. до н. э. и
провели законы, отменявшие сулланские порядки: восстановили
власть народных трибунов, имевших право действовать независимо
от сената, расширили компетенцию народных собраний и т. д.

На первый взгляд 50—60 гг.— время активизации общественной
жизни. На деле же эта активность является скорее признаком
вырождения демократических принципов. Выбор высших должностных
лиц — магистратов проходил очень бурно. Кандидаты
стремились превзойти друг друга в щедрости, обещаниях, всеми
средствами снискать популярность, и дело действительно чаще
всего решалось в пользу наиболее щедрого на деньги и обещания.
После походов Помпея и Лициния Лукулла против Митридата
почти вся Малая Азия перешла под власть Рима. В самом
Риме, пока Помпеи и Лукулл воевали на Востоке, происходили
драматические события, связанные с заговором политического
авантюриста Луция Сергия Каталины, стремившегося к консульской
власти и решившего захватить ее силой. В разоблачении заговора
главная роль принадлежит консулу 63 г. и знаменитому
оратору и писателю Марку Туллию Цицерону, представителю консервативной
части сенаторов. После возвращения с Востока Помпеи
вновь встретил противодействие сенатской олигархии, грозившей
отменить его распоряжения на Востоке. Для борьбы с сена22
том Помпеи в 60 г. до н. э. заключил с Крассом и Гаем Юлием
Цезарем союз, получивший в истории название первого триумвирата,
то есть союза трех мужей. Стремясь ослабить этот союз,
оптиматы раздували вражду и зависть между триумвирами, однако
они еще были нужны друг другу, и в 56 г., встретившись в
Луке, триумвиры, по существу, разделили между собой власть,
ликвидировав тем самым власть республиканских учреждений.
Цезарь в 58—51 гг. вел победоносные войны в Галлии, Красс отправился
в провинцию Сирия с намерением совершить поход
против сильного Парфянского царства, в Риме росла оппозиция
триумвирам со стороны как оптиматов (Катон Младший, Цицерон),
так и популяров (народный трибун Клодий), причем отряды
Клодия и отряды другого народного трибуна, сторонника оптиматов
Милона, устраивали настоящие побоища. После гибели
Красса в парфянском походе началась борьба за власть между
Помпеем и Цезарем, в 49 г. до н. э. перешедшая в гражданскую
войну, о перипетиях которой читатель узнает из биографий этих
деятелей. Не имея официального титула императора, Цезарь после
победы над Помпеем и подавления остальных противников
приобрел фактически неограниченную власть. Правление Цезаря
вызывало недовольство знати, несмотря на его стремление при
мириться с оптиматами, и после его гибели гражданская война
вспыхнула вновь. Племянник и наследник Цезаря Октавий, после
постановления сената о признании его сыном Цезаря именовавшийся
Гаем Юлием Цезарем Октавианом, в союзе с друзьями
убитого диктатора Марком Антонием и Эмилием Лепидом (второй
триумвират) повел борьбу против республиканцев. В сенате
партию республиканцев возглавил Цицерон, во главе республиканских
войск стали убийцы Цезаря Марк Юний Брут и Гай
Кассий. В 42 г. до н. э. в битве при Филиппах республиканцы
были разбиты, а Кассий и Брут погибли. Именно там, по рассказу
Плутарха, Бруту явился призрак Цезаря. После разгрома
республиканцев начинается ожесточенная борьба между Антонием
и Октавианом, Лепид был выведен из игры довольно быстро,
его воины перешли на сторону Октавиана. После гибели Антония
в 30 г. до н. э. Октавиан стал единственным правителем всех
римских территорий, и в 27 г. был объявлен принцепсом Октавианом
Августом. Началась императорская эпоха римской
истории.
Римские биографии Плутарха выстраиваются, если следовать
хронологии, в таком порядке: Ромул, Нума, Попликола,
Кориолан, Камилл, Фабий Максим, Тит Фламинин,
Марий, Сулла, Лукулл, Красс, Помпеи, Цицерон,
Цезарь.

23

Каждая эпоха находила у Плутарха созвучные себе стороны.
Так было в эпоху Возрождения, когда появилось сознание ценности
человеческой личности. Так было в эпоху Просвещения и
в период Великой французской революции, в идеологическую систему
которых органично вписывается Плутархов культ гражданской
добродетели. Плутарха высоко ценили многие выдающиеся
деятели прошлого (Эразм Роттердамский, Монтень, Гейне),
к сюжетам его охотно обращались великие драматурги (Шекспир,
Расин, Корнель). Перевод Плутарха на французский язык,
выполненный в XVI в. Ж. Амио, принес ему особенную популярность
в Европе и способствовал тому, что источником наших
представлений о тех или иных деятелях античности оказываются,
как правило, именно Сравнительные жизнеописания.

Увлекательное повествование, интерес и внимание к человеческому
характеру, уважение к непреходящим нравственным
ценностям неизменно привлекали и привлекают к Плутарху сердца
читателей.
М. ТОМАШЕВСКАЯ
ИЗБРАННЫЕ
ЖИЗНЕОПИСАНИЯ
ТЕСЕИ И РОМУЛ
ТЕСЕИ
I. УЧЕНЫЕ, в области географии, обозначают неизвестные
им земли на самом краю карты, делая иногда
надписи, что за ними — безводные, кишащие зверями
песчаные пустыни, или: непроходимые болота, или:
холодная Скифия, не то: Ледовитое море. Так и я,
покончив при составлении своих Сравнительных жизнеописаний
с тою эпохой, относительно которой имеются
достоверные сведения, основанные на исторических
изысканиях, вполне мог бы, Сосий Сенецион,

27

сказать о более отдаленных временах, что раньше
них — страна чудес и вымыслов, раздолье для поэтов
и мифографов; здесь нет ни действительности, ни правды.
Однако, издав биографии законодателя Ликурга
и царя Нумы, я счел нелишним вернуться к древней
эпохе Ромула, ко времени деятельности которого
я приблизился в своих исторических изысканиях. Когда
я, выражаясь словами Эсхила, думал:
С подобным мужем выйдет кто на бой?
Кого послать мне? Кто сравнится силой с ним? —
я решил за лучшее сопоставить, сравнить основателя
блестящих, знаменитых Афин с отцом непобедимого,
прославленного Рима. Я желал бы, чтобы мое произведение,
очищенное разумом от сказочного вымысла,
приняло характер истории; но там, где вымысел упорно
борется с здравым смыслом, не хочет слиться с истиной,
я рассчитываю на снисходительность читателей,
которые не отнесутся сурово к преданиям далекой
старины...
II. МЕЖДУ Тесеем и Ромулом много общего,—происхождение
обоих темно, поэтому они считаются потомками
богов:
Оба славнейшие воины: в том убедилися все мы.
Вместе с тем они физическую силу соединяли с
умом. Один из них основал Рим, другой создал
Афины, знаменитейшие города в мире; оба похищали
женщин; ни один не избег несчастия в собственном
доме и ненависти родственников, кроме того,
оба они рассорились, говорят, перед смертью со своими
согражданами, если только правдой в их жизни
считать то, что всего менее носит на себе поэтическую
окраску.
III. СО СТОРОНЫ отца, Тесей — потомок Эрехтея,
первых туземных царей, по женской линии — Пелопа.
Пелоп сделался сильнейшим из пелопоннесских царей,
благодаря как своему богатству, так и своим детям,
он выдал многих из своих дочерей за самых уважаемых
граждан, из сыновей же многих поставил царями
в различных городах. Один из них, дед Тесея,
Питфей, основал небольшой город Трезену. Он считался
образованнейшим и умнейшим из всех своих

28

Тесей и Ромул

современников. Тогда мудрость выражалась, вероятно,
в том, представителем чего, идеалом, служит Гесиод,
снискавший себе громкую известность своими
Трудами и Днями, сборником нравственных изречений.
Одно из них:
Другу всегда обеспечена будь договорная плата,—
он заимствовал, по рассказам, у Питфея. Так по крайней
мере говорит и философ Аристотель. Какого мнения
были о Питфее, видно из Еврипида, который называет
Ипполита питомцем благочестивого Питфея.
Бездетный Эгей получил, говорят, от спрошенной
им Пифии известный оракул, где ему запрещалось
иметь сношения с женщинами до своего приезда в
Афины. Прорицание казалось ему не вполне ясным,
вследствие чего он отправился в Трезену и рассказал
Питфею об оракуле, где говорилось:
Нижний конец бурдюка не развязывай, воин могучий,
Раньше, чем ты посетишь народ пределов афинских.
Питфей, очевидно, понял смысл оракула и с помощью
убеждения или же обмана только заставил Эгея
вступить в связь с Этрой. Разделив с ней любовь, последний
узнал, что имел сношение с дочерью Питфея.
Заметив ее беременность, он оставил свой меч и сандалии,
скрыв их под большим камнем, имевшим углубление,
достаточное для того, чтобы скрыть положенное
туда, признался одной своей жене, приказав ей,
когда родившийся у него сын достигнет совершеннолетия
и будет в состоянии приподнять камень и взять
то, что положено под ним, послать его с этим к отцу,
но так, чтобы об этом никто не знал, с сохранением
глубочайшей тайны,— он сильно боялся Паллантидов,
своих врагов, пятидесяти сыновей Палланта,
относившихся к нему с презрением за его бездетность,—
и уехал.
IV. У ЭТРЫ родился сын, который немедленно получил
имя Тесея, быть может, по рассказам, потому,
что для него были положены под камнем знаки его
происхождения, или же потому, что Эгей впоследствии
усыновил его в Афинах. Он воспитывался у Питфея;
наставником и воспитателем его был Коннид, которому
афиняне до сих пор еще приносят в жертву ба29
рана за день до праздника в честь Тесея. Они помнят
о нем и чтут его несравненно с большим правом, нежели
чтут Силаниона или Паррасия, рисовавших портреты
Тесея и делавших его бюсты.
V. В ТО ВРЕМЯ существовал еще обычай — тем из
мальчиков, которые достигли совершеннолетия, отправляться
в Дельфы и посвящать свои волосы богу.
Тесей пошел в Дельфы. Одно место, находящееся
здесь, и до сих пор еще известное под именем тесеи,
получило, говорят, свое имя от него. Он остриг волосы
только спереди, по примеру гомеровских абантов. Подобного
рода стрижка называется в честь его тесеевой.
Обычай стричь волосы таким именно образом
звели абанты, но заимствовали его ие от арабов, как
думают некоторые, и следовали, в данном случае, не
мисийцам,— они были воинственным народом, сражавшимся
лицом к лицу, умевшим превосходно драться
с врагом врукопашную, о чем говорит Архилох:
То не пращи засвистят и не с лукоа бесчисленных стрелы
Вдаль понесутся, когда бой на равнине зачнет
Арес могучий: мечей многостопная грянет работа,
В бое подобном они опытны боле всего,— ':;1
Мужи — владыки Эвбеи, копейщики славные... !
Таким образом, они стриглись для того, чтобы не
давать неприятелю возможности схватывать их за волосы.
Без сомнения, об этом знал и Александр Македонский,
приказавший, говорят, своим полководцам
выбрить македонянам бороды, за которые их можно
.было очень легко схватить в сражении.

VI. ЭТРА долго скрывала от Тесея его настоящее
происхождение. Питфей распустил слух, будто она
родила его от Посейдона: Посейдон пользуется у трезенцев
особенным почитанием. Этот бог считается покровителем
их города; они посвящают ему начатки
плодов. На их монетах находится изображение трезубца.
Мальчиком Тесей отличался телесною силой, храбростью
и умом, соединенным с сообразительностью,
поэтому Этра подвела его однажды к камню, рассказала
ему об его истинном происхождении и велела
взять отцовские знаки и ехать морем в Афины. Он
приподнял камень и легко сдвинул его с места, но
плыть морем отказался, хотя дорога была безопасна и
хотя его просили об этом дед и мать: идти в Афины
сухим путем было опасно, так как не было ни одного
спокойного места, где не грозило бы опасности со стороны
разбойников и убийц. В то время люди имели
сильные руки, быстрые ноги и крепкое тело и не знали
усталости, но свои природные дары не употребляли
ни на что честное и полезное, напротив, они гордились
своею не знавшею меры наглостью; их сила находила
себе применение в кровожадности и жестокости,—
в том, что они брали, обижали и уничтожали все
попадавшееся им по дороге. По их мнению, люди восторгались
чувствами стыда, справедливости, беспристрастия
и человечности потому, что боялись обижать
сами и опасались обиды со стороны обиженного.
Сильным, по их убеждению, не следовало думать ни
о чем подобном. Геракл во время своих странствований
убил, уничтожил одних из них, другие же в страхе
скрылись при его приближении, бежали и были
презираемы в своем унижении. Но когда Геракла постигло
несчастие, и он, убив Ифита, удалился в Лидию,
где долго служил в качестве раба у Омфалы,
добровольно наложив на себя наказание за совершенное
им убийство,— в то время одна Лидия наслаждалась
глубоким миром и безопасностью, Греция же
снова стала местом преступлений, которые дали знать
о себе, не встречая ни с чьей стороны отпора или сопротивления.
Вот почему дорога сухим путем из Пелопоннеса
в Афины была небезопасна. Питфей, описывая
Тесею каждого из разбойников и рассказывая,
как он поступает с чужестранцами, убеждал его ехать
морем. Но Тесея, вероятно, давно воспламеняла слава
подвигов Геракла. Он благоговел перед ним и с жадностью
слушал рассказы о нем, в особенности тех, кто
его видел, и был свидетелем его поступков, и слышал,
что он говорил. Ясно, в то время Тесей находился совершенно
в таком же настроении, в каком много позже
находился Фемистокл, сказавший, что лавры
Мильтиада не дают ему спать. Точно так же и Тесей,
завидуя подвигам Геракла, видел его деяния даже
ночью, во время сна; но и днем в нем говорила
ревность и возбуждала его душу на такие же
подвиги. .

31

VII. ИХ СВЯЗЫВАЛО и родство по крови —Этра
была дочерью Питфея, Алкмена — Лисидики, Лисидика
же и Питфей были братом и сестрою, детьми Гипподамии
и Пелопа. Юноше казалось поэтому стыдным
и позорным, что Геракл ходил, отыскивая всюду злодеев,
очищая от них землю и море, между тем как он
бежит от представляющегося ему случая показать
свою доблесть; думая ехать морем, он позорил бы
того, кого другие считали его отцом; он принес бы
своему настоящему отцу знаки своего происхождения
— сандалии и меч — не обагренными кровью
и не доказал бы вскоре своими подвигами и делами
благородства своего происхождения... С такими
мыслями, с такими планами он пустился в путь,
дав себе слово не обижать никого и наказывать
только нападающих.

VIII. ПРЕЖДЕ ВСЕГО он встретил в области Эпидавра
— Перифета, которому оружие заменяла дубина,
вследствие чего его называли Дубиноносцем. Он
схватил юношу и не давал ему идти вперед; тогда
тот вступил с ним в борьбу и убил его. Дубина так
понравилась ему, что он взял ее себе вместо оружия;
она служила ему тем же, чем Гераклу — львиная
шкура. Последний носил ее в доказательство чудовищной
величины убитого им зверя, Тесей же, нося
дубину, как бы говорил, что он победил ее прежнего
владельца, но ее нынешний владелец — непобедим.
На Истме он убил Сгибателя сосен, Синида, таким
же образом, каким тот успел лишить жизни многих.
Он не старался учиться у него этому способу, но
доказал, что доблесть — выше всякого искусства и упражнения.
У Синида была громадного роста красавица
дочь, Перигуна. Когда отец ее был убит, она убежала.
Тесей везде искал ее; но она убежала в густую
чащу, поросшую стойбой и дикой спаржей, и вполне
искренно, с детскою простотою молила их,— как будто
они могли понимать ее! — спасти ее, спрятать, с
клятвой обещая никогда не ломать, не жечь их. Тогда
Тесей стал звать ее, поклялся взять на свое попечение
и не сделать ей никакого вреда — и она вышла.
От Тесея она родила Меланиппа. Впоследствии Тесей
выдал ее замуж за сына Эврита, эхалийского царя

32

Дейонея. Меланипп, сын Тесея, был отцом Иокса, основавшего,
вместе с Орнитом, колонию в Карий. Вот
почему мужчины и женщины рода Иоксидов, чтя обычай
дедов, не жгут ни терна, ни дикой спаржи, нн
стойбы, напротив, чтут и берегут их.
IX. КРОММИОНСКИЙ кабан, иначе Фея, был опасным
и злым зверем, с которым было трудно справиться.
Тесей напал на него и убил мимоходом, чтобы не
заставить думать, что он делает все по необходимости;
кроме того, он считал, что честный человек должен
защищаться только от нападений негодяев, на зверей
же он обязан нападать первым и вести с ними борьбу
не на живот, а на смерть. По рассказам некоторых,
Фея была кровожадной и безнравственной разбойницей,
жившей в Кроммионе. Кабаном ее прозвали за
ее нрав и образ жизни; позже ее убил Тесей.
X. НА ГРАНИЦЕ Мегариды он умертвил Скирона,
сбросив его со скалы. По общераспространенному преданию,
он грабил прохожих; но некоторые говорят,
что он нагло и дерзко протягивал свои ноги и приказывал
чужеземцам мыть их, затем, в то время как они
их мыли, толкал их ногой и сбрасывал в море. Мегарские
историки не соглашаются с этим преданием, борются,
выражаясь словами Симонида, с вековой стариною,—
они говорят, что Скирон не был ни разбойником,
ни злодеем, напротив, он уничтожал разбойников
и был родственником и другом честных и справедливых
людей. Эака греки глубоко уважают за его
благочестие; царю саламинскому Кихрею воздают в
Афинах божеские почести; высоконравственные качества
Пелея и Теламона известны каждому, между тем
Скирон приходился Кихрею зятем, Эаку — тестем,
Пелею и Теламону — дедом, так как последние были
сыновьями Эндеиды, дочери Скирона и Харпклы. Каким
же образом мог отъявленный негодяй сделаться
родственником прекрасных во всех отношениях людей
.и меняться с ними тем, что всего выше и дороже?
Тесей, говорят они, убил Скирона не тогда, когда в
первый раз шел в Афины, а позже, когда отнял у мегарцев
Элевсин, обманув начальника гарнизона Диокла.
Вот сколько здесь противоречий!

XI. В ЭЛЕВСИНЕ Тесей убил аркадца Керкиона, немного
далее он встретил в Герме Дамаста Растягате2.
Плутарх, т. 1.

33

ля, заставив его самого сровняться длиною с его кроватью,
как он делал это с другими. В подобного рода
случаях Тесей брал пример с Геракла, который наказывал
своих врагов так же, как они хотели лишить
жизни его,— Бусирида он принес в жертву, Антея победил
в борьбе, Кикна одолел в поединке и Термера
— убил, разбив ему голову. Отсюда, говорят, и
происходит поговорка Термерово горе — вероятно,
Термер убивал попадавшихся ему навстречу, ударяя
о них своей головою. Так наказывал злодеев и Тесей,—
каким мучениям подвергали они других, таким
же мучениям подвергал он их; делая разного рода несправедливости,
они терпели справедливое.
XII. ИДЯ дальше, он пришел к Кефису, где его встретили
потомки Фитала, первые радушно принявшие его
люди. Он просил их очистить его от убийства, и они
исполнили все требуемые законом очистительные обряды,
принесли умилостивительную жертву и угостили
его у себя в доме обедом, между тем как до них
никто во всю дорогу не оказал ему радушного
приема.
Восьмого числа крония месяца, нынешнего гекагомбеона,
он пришел, говорят, к месту назначения.
Войдя в город, он нашел, что среди граждан царствуют
раздоры и несогласия; лично Эгей испытывал у себя
дома одни неприятности. Дело в том, что бежавшая
из Коринфа Медея обещала Эгею вылечить его
своими снадобьями от бездетности и жила с ним. Зная
заранее о предстоящем приходе Тесея, она убедила
ничего не подозревавшего старого, во всем видевшего
угрозу мятежа Эгея отравить гостя за столом. Сев
завтракать, Тесей не счел нужным объявить первым,
кто он,— он хотел предоставить узнать его отцу. Когда
ему подали мясо, он вынул нож, чтобы разрезать
его, и показал нож отцу. Едва Эгей узнал его, он бросил
кубок с ядом, задал сыну несколько вопросов, обнял
его, созвал Народное собрание и представил гражданам,
восторженно принявшим его за его геройство.
Говорят, место, где вылился яд из брошенного кубка,
находится теперь в храме Аполлона-Дельфиния
и обнесено решеткой. Здесь стоял дворец Эгея; изображение
Гермеса, стоящее на восточной стороне храма,
называется Гермесом у Эгеевых ворот.

34

Тесей и Ромул
XIII. СЫНОВЬЯ Палланта надеялись сначала, что, по
смерти бездетного Эгея, престол перейдет к ним. Но,
когда наследником объявлен был Тесей, они сочли себя
оскорбленными, так как мало того, что сам Эгей
был приемным сыном Пандиона и не имел ничего общего
с потомством Эрехтея, наследником престола
сделался Тесей, также пришелец и иностранец,—
и взялись за оружие. Они разделились на два отряда:
одни из них двинулись, под предводительством отца,
из Сфетта прямо на столицу, другие спрятались в засаде
у Гаргетта с целью напасть на противников с
двух сторон. С ними был уроженец Агнунта глашатай
Леой. Он открыл Тесею замыслы сыновей Палланта.
Тот неожиданно напал на засевших в засаду и истребил
их всех. Другие, бывшие с Паллантом, разбежались,
когда узнали о случившемся. Вот почему,
говорят, палленский дем не роднится с гражданами
агнунтского дема; точно так же в первом из
них глашатаи не созывают народ обычным криком:
слушай, народ! — они ненавидят это слово, напоминающее
им об измене.
XIV. ЧТОБЫ не сидеть без дела и в то же время снискать
любовь народа, Тесей отправился против марафонского
быка, причинявшего в то время немало вреда
жителям Четырехградия. Он одолел его, провел
живьем по городу на виду у всех и, наконец, принес
в жертву Аполлону-Дельфинию. Предание о Гекале,
радушно принявшей и угостившей Тесея, имеет, вероятно,
долю правды,— по крайней мере соседние между
собой демы приносят общую жертву Зевсу-Гекалу,
причем чтут Гекалу,— называя ее уменьшительным
именем, Гекалиной,— за то, что она радушно приняла
совсем еще юного Тесея, ласкала его по-старушечьи и
называла, из любви к нему, уменьшительными именами.

Когда он шел в бой, она дала обет принести за
него жертву, если он вернется живым, но умерла до
его возвращения. В награду за ее гостеприимство Тесей,
по рассказу историка Филохора, приказал оказывать
ей почести, о которых сказано выше.
XV. ВСКОРЕ с Крита в третий раз приехали послы.
Мстя за смерть Андрогея, изменнически, как думали,
убитого в Аттике, Минос объявил ей войну и наносил
населению огромный вред. Наслали на страну бедст35
Тесей и Ромул
вне и боги'—настал голод, свирепствовали повальные
болезни. Оракул объявил афинянам, чтобы они дали
Миносу удовлетворение и заключили с ним мир, причем
говорил, что царь перестанет сердиться на них
и их бедствиям наступит конец, вследствие чего они
отправили к нему посла и заключили мир, с условием
посылать каждые девять лет в дань семь мальчиков
и столько же девушек,— с чем согласно большинство
историков. Если верить преданию, любимому трагиками,
детей, по приезде их на Крит, съедал в лабиринте
Минотавр, или же они бродили там и, не находя
выхода, погибали. Еврипид говорит, что Минотавр
был:
Пород смешенье двух, чудовищный урод,—•
или:
Он вполовину бык и вполовину муж.
XVI. ФИЛОХОР говорит, что критяне не согласны с
этим преданием. По их словам, лабиринт был тюрьмою,
в которой страшного было только то, что заключенные
не могли убежать из нее. Минос устроил в память
Андрогея гимнастические игры, где раздавал в
награду победителям детей, содержавшихся до этого
в лабиринте. На одних из первых игр одержал победу
пользовавшийся тогда огромным влиянием у царя его
полководец Тавр, человек суровый и неприветливый,
который обращался гордо и жестоко и с афинскими
детьми. Даже Аристотель, описывая государственное
устройство боттийского округа, очевидно, не верит,
чтобы Минос убивал детей, но думает, что они до
старости жили на Крите в качестве рабов. Когда
однажды критяне, исполняя давно данный ими обет,
отправили в Дельфы своих первенцев, в числе посланных,
говорят они, находились и потомки афинян.
Они не могли достать здесь себе средства к существованию,
поэтому отправились сперва в Италию, где и
поселились в Апулии. Отсюда они снова переселились—
во Фракию и стали называться боттийцами.
Вот почему боттийские девушки, принося некоторые
жертвы, припевают: пойдемте в Афины.
Из этого примера видно, как опасно навлечь на
себя ненависть города, у которого есть прозаики и поэты.
На афинских сценах о Миносе отзываются все36
гда дурно, бранят его. Напрасно Гесиод называет его
идеалом царей или Гомер — советником Зевса,—
трагики одержали верх и с театральных подмостков
всюду распространили о нем дурную славу, как о человеке
суровом и грубом. И тот же Минос считается
царем-законодателем, а Радамант — судьею и стражем
составленных Миносом законов!
XVII. КОГДА настало время в третий раз платить
дань, когда отцы семейств, имевшие сыновей, должны
были кидать жребий,— ненависть граждан против
Эгея вспыхнула снова. Они плакали и негодовали, что
один он, виновный во всем, остается безнаказанным
и, назначив своим наследником незаконнорожденного
сына, иностранца, заставляет их сиротеть, лишаться
своих законных сыновей. Тяжело было слушать это
Тесею. Он решил, что ему нельзя оставаться безучастным,
напротив, он должен делить горе своих сограждан.

Он явился и сказал, что готов ехать, не вынимая
жребия. Все были удивлены его благородною решимостью
и полюбили его за преданность народу. Эгей
просил и умолял его не ехать; но, видя, что он непреклонен
и не желает отказываться от своего решения,
велел метать жребий другим детям. Гелланик же говорит,
что граждане посылали мальчиков или девушек
вовсе не по жребию, но что Минос сам приезжал
и выбирал их и что, согласно условию договора, он
выбрал Тесея предпочтительно перед всеми; что, по
договору, афинянам следовало также дать ему корабль,
дети должны были сесть с ним на корабль, но
не брать с собой оружия, и что уплата дани должна
была прекратиться со смертью Минотавра.
До сих пор для детей не было никакой надежды
на спасение, поэтому афиняне посылали корабль с
черными парусами в знак ожидаемого несчастия; но
теперь Тесей успел ободрить отца, внушил ему надежду,
что он убьет Минотавра, и царь велел дать кормчему
и белый парус, приказав ему поднять его на возвратном
пути, если Тесей останется жив, или же,
в случае несчастия,— плыть с черным. Симонид говорит,
что Эгей дал не белый парус, а темно-красный, выкрашенный
соком цветов ветвистого красного дуба,
и что это должно было служить знаком спасения. По
Симониду, кормчим корабля был сын Амарсия, Фе37
рекл. Филохор же говорит, что Тесей взял от Скира
кормчим саламинца Навситоя, помощником кормчего—
Феака, так как в то время афиняне мало
занимались мореплаванием. Между молодыми людьми
мы встречаем и Менеста, племянника Скира. Справедливость
этого подтверждается храмами героев
Навситоя и Феака, построенными Тесеем в Фалере,
возле храма Скира, и установленным в честь их праздником
Кибернесий.
XVII!. КОГДА метанье жребия кончилось, Тесей вывел
из пританея всех, кому достался жребий, вошел с
ними в храм Аполлона-Дельфиния и посвятил за них
Аполлону просительную ветвь. То была обвитая белой
шерстью ветвь священной маслины. После молитвы он
взошел, шестого мунихиона, на корабль,— день, в который
до сих пор еще девушек посылают молиться в
храм. Говорят, дельфийский оракул дал ему совет
взять в путеводительницы Афродиту, пригласить ее
быть его спутницей и что, когда он приносил на морском
берегу в жертву козу, она внезапно превратилась
в козла, отсюда прозвище богини — Козлиная.
XIX. ЛИШЬ ТОЛЬКО он приехал на Крит, в него
влюбилась — в чем согласны все прозаики и поэты —
Ариадна, дала ему нить и научила его, как ему выбраться
из извилистого лабиринта, после чего он убил
Минотавра и отплыл с Ариадной и молодыми людьми.
Ферекид говорит, что Тесей пробуравил дно критских
кораблей, чтобы лишить их возможности гнаться
за ними. По рассказу же Демона, он убил полководца
Миноса, Тавра, который напал с флотом в гавани
на Тесея, когда последний готовился сняться с якоря.
По словам историка Филохора, когда Минос устроил
игры, для всех было ясно, что победителем останется
опять Тавр, вследствие чего его возненавидели,— его
влиянием тяготились из-за его характера; кроме того,
его подозревали в связи с Пасифаей. Вот почему Минос
согласился на просьбу Тесея вступить в состязание
с Тавром.
На Крите в числе зрителей игр обычай позволяет
находиться и женщинам, вследствие чего на них присутствовала
и Ариадна, которая была очарована наружностью
Тесея и пришла в восторг, когда он оказался
сильней всех. Минос обрадовался больше всего

38

Тесей и Ромул
тому, что побежден был в борьбе и поднят на смех
Тавр, поэтому он отдал Тесею молодых людей и освободил
его город от дани. Кладем рассказывает об
этом подробно, но совершенно иначе, и начинает с более
раннего времени. У греков, говорит он, установился
обычай, что экипаж каждой триеры должен состоять
во время плавания отнюдь не более как из пяти
человек; исключение было сделано для одного Ясона,
капитана Арго, преследовавшего пиратов. Когда Дедал
бежал на корабле в Афины, Минос, вопреки установившемуся
обычаю пустившийся за ним в погоню
на своих военных кораблях, был занесен бурею к берегам
Сицилии, где и умер. Сын его, Девкалион, рассердившись
на афинян, отправил послов с требованием
выдачи Дедала, грозя в случае отказа убить молодых
людей, данных в заложники Миносу. Тесей с достоинством
отвечал ему, что он не может выдать Дедала,
своего родственника, и притом родственника по
крови, так как мать его, Меропа, была дочерью Эрехтея;
сам между тем приказал строить корабли, частью
в своих владениях, в тиметском деме, вдали от дорог,
шедших в чужие владения, частью у Питфея в Трезене,
желая скрыть свои намерения. Когда все было готово,
он отплыл в Крит, взяв в качестве проводников
Дедала и других критских беглецов. Для всех это было
тайной. Критяне думали, что приближается дружественный
корабль. Тесей, овладев гаванью, сделал высадку
и неожиданно появился под стенами Кносса.
Он выиграл сражение перед воротами лабиринта,
убил Девкалиона вместе с его свитой, завязал с вступившей
на престол Ариадной переговоры, получил,
по условию, обратно молодых людей и, кроме того, заключил
мир между афинянами и критянами, причем
обе стороны клялись не начинать войны.
XX. ОТНОСИТЕЛЬНО этого, точно так же как и об
Ариадне, существует множество ничего общего не
имеющих между собою преданий. Одни говорят, что
девушка, брошенная Тесеем, повесилась, другие, что
матросы высадили ее на Наксосе, где она вышла замуж
за жреца Диониса, Энара, потому что Тесей изменил
ел, полюбил другую.
Страсть пожирала его к Панопеевой лочепи. Эгле.

39

По словам мегарца Герея, Писистрат приказал выпустить
этот стих из Гесиода, как, с другой стороны,
велел, из желания польстить афинянам, внести в Заклинание
мертвых Гомера стих:
Славных, богами рожденных,— Тесея царя, Пирифоя.
Некоторые рассказывают, что Ариадна родила Тесею
Энопиона и Стафила, о которых упоминает, впрочем,
и хиосец Ион, говоря о своем родном городе:
Энопион Тесеид град этот встарь основал.
Самое благоприятное для Тесея предание известно
каждому. Впрочем, аматунтец Пеон приводит относительно
этого ничего общего не имеющее с другими
сказание. Когда Тесей, говорит он, был занесен бурею
к берегам Кипра, он высадил на берег беременную,
дурно себя чувствовавшую вследствие качки и больную
Ариадну и оставил ее одну на берегу, сам же
снова выехал в море на помощь кораблю. Тамошние
женщины ласково встретили Ариадну, утешали ее в
унылом одиночестве, приносили ей мнимые письма от
Тесея, помогали ей, ухаживали за ней во время ее беременности
и, когда она умерла, не разрешившись от
бремени, похоронили ее. Когда Тесей вернулся, он,
убитый горем, дал туземцам деньги с условием, чтобы
они приносили Ариадне жертвы, и поставил в память
ее две крошечные статуэтки — серебряную и медную,

Второго горпиея, в день жертвы, один молодой человек
ложится на постель и подражает стонам и движениям
мучащейся родами женщины. Рощу, где показывают
ее гробницу, аматунтцы зовут рощей Афродиты-Ариадны.
Некоторые наксосские историки придерживаются
также особого предания.
По их рассказам, было два Миноса и две Ариадны.
Одна из них вышла замуж на Наксосе за Диониса
и была родоначальницей фамилии Стафила, младшая
была похищена Тесеем и, покинутая им, приехала
на Наксос вместе со своей кормилицей, Коркиной,
гробницу которой показывают до сих пор. Ариадна
умерла также здесь; но оказываемые ей почести
не имеют по своему характеру ничего общего с

40

Тесей и Ромул
почестями, оказываемыми первой: праздник в честь
первой носит веселый, шутливый характер, жертвы
в честь второй происходят в грустном, смешанном
с унынием настроении.
XXI. НА ВОЗВРАТНОМ пути из Крита Тесей пристал
к Делосу. Принесши богу жертву и посвятив ему
статую Афродиты, полученную им от Ариадны, он
устроил вместе с молодыми людьми танец, который и
в настоящее время исполняется на Делосе, танец, где
в ритме делались запутанные фигуры, затем участвующие
становились в обыкновенном порядке, в
подражание запутанным ходам и извилинам лабиринта.
По словам историка Дикеарха, делосцы называют
этот танец журавлем. Тесей исполнил его вкруг Рогового
алтаря, сложенного исключительно из левых
рогов животных. Ему же приписывают учреждение на
Делосе гимнастических состязаний, причем он первый
дал тогда победителям пальмовую ветвь.
Подъезжая к Аттике, он забыл на радостях, забыл
и его кормчий — переменить паруса, чтобы дать знать
Эгею об их спасении. В отчаянии царь бросился со
скалы и погиб. Приехав, сам Тесей занялся в Фалере
приготовлениями к жертве, которую он, при своем
отъезде, дал обет принести богам, в город же отправил
глашатая объявить о своем спасении.
XXII. ГЛАШАТАИ встретил многих граждан, оплакивавших
смерть царя, и в то же время таких, которые
приняли его с радостью и готовы были надеть на
него венок в благодарность за добрую весть. Он взял
венки, украсил ими свой жезл и вернулся на берег
моря, но стал поодаль, не желая нарушать жертвенного
обряда, так как Тесей еще не кончил жертвоприношения.
Когда жертва была принесена, он сообщил
Тесею о смерти Эгея. Тесей с печальными криками
шумно поспешил к городу вместе с товарищами. Вот
почему до сих пор еще, в праздник Осхофорий, венки
надевают не на глашатая, а на его жезл, и присутствующие
при жертвоприношениях кричат: элэлей! и
увы! увы! Первый крик — его издают обыкновенно
те, кто спешит,— крик победы, второй — знак ужаса
и смущения.
Похоронив отца, Тесей седьмого пианепсиона исполнил
обет, данный им Аполлону,— в этот день он

41

Тесей и Ромул
с товарищами вступил в город после своего спасения.
Обычай варить при этом овощи объясняется тем, что
они после своего спасения собрали вместе остатки
съестных припасов, сварили в одном горшке и съели
их за одним обедом. Иресиону же, ветвь маслины, обвитую,
как и просительная ветвь, шерстью, выносят
увешенной начатками различного рода полевых плодов
в воспоминание прекратившегося голода, причем
поют:

Иресиона, даруй нам фиги и хлеб в изобилье,
!.! Дай нам меда вкусить, натереться оливковым маслом,
Чистого дай нам вина, чтоб сладко уснуть, опьянившись.
Некоторые говорят, впрочем, что эти обряды учреждены
в память Гераклидов, которых содержали
таким образом афиняне. Большинство же держится
названного выше объяснения.
XXIII. КОРАБЛЬ, на котором отплыл Тесей с молодыми
людьми и счастливо вернулся, был тридцативесельный.
Афиняне берегли его до времен Деметрия
Фалерского, причем отрывали старые доски и заменяли
их другими, крепкими, вследствие чего даже философы,
рассуждая об увеличении размеров существующего
в природе, спорили, приводя в пример этот корабль,—
одни говорили, что он остается тем же, чем
был раньше, другие — что его более не существует.
Точно так же и справляемый ими праздник Осхофорий
установлен Тесеем. Он не взял с собою всех вынувших
тогда жребий девушек, но выбрал из числа
своих товарищей двух молодых людей женственной,
нежной наружности, но мужественных душою и решительных,
велел им брать теплые ванны, жить беззаботно,
употреблять втиранья и масла для волос и для
придания нежности и здорового цвета коже, изменил,
насколько мог, их внешность, научил, как им точнее
подражать женскому голосу, манерам и походке, не
быть никем узнанными, и посадил между девушек, не
возбудив ни в ком подозрения. По приезде он сам шел
в торжественной процессии вместе с молодыми людьми,
одетыми так, как одеваются теперь те, кто носит
виноградные ветви. Они носят их, по преданию, в
честь Диониса и Ариадны, или, вернее, потому, что их
возвращение совпало с временем бора плодов. Здесь

42

принимают участие и дипнофоры, присутствующие
также и при жертвоприношении, изображая собой матерей
вынувшей жребий молодежи. Они бегают вкруг
нее, принося ей мясо и другую пищу. Они рассказывают
и сказки, как рассказывали своим детям сказки
и те матери — утешая и ободряя их. Об этом говорит
и историк Демон. Тесею был отведен для жертвы особый
участок земли. Он приказал тем семействам, которые
должны были давать дань, делать ему взнос на
расходы по жертвоприношению. Приносить жертву
лежало на обязанности Фиталидов, в знак признательности
за радушный прием ими Тесея.
XXIV. ПОСЛЕ смерти Эгея он задумал великое,
прекрасное дело и соединил аттические общины в один
город. Он образовал один город и один народ, между
тем как раньше последний был рассеян и только
с трудом мог быть собран для совещания об общем
благе. Иногда среди его вспыхивали ссоры и кровавые
распри. Тесей являлся с советом в каждый дем
и в каждый род. Не занимавшие никаких должностей
и бедные граждане охотно слушали его, аристократам
же он предлагал учредить демократическую республику,
лишь бы ему дали начальство над войсками и
право блюсти законы; во всем остальном он не желал
иметь никаких преимуществ. Одних он убедил, другие
же предпочли согласиться добровольно, нежели
быть принужденными, так как они боялись его, уже
сильной, власти и смелого характера. Тогда он уничтожил
отдельные пританеи, Советы и власти, построил
один притаией, общий для всех, и здание Совета,
на месте нынешнего старого города, назвал город
Афинами и учредил общий жертвенный праздник —
Панафинеи. Кроме того, он установил праздник Метекии
с жертвами, приносимыми до сих пор еще шестнадцатого
гекатомбеона.
Сложив с себя, по условию, царскую власть, он
решил придать государству устройство, советуясь с
оракулом. Дельфийский оракул прислал ему следующий
ответ на вопрос его о судьбе города:
Отпрыск Эгея, Тесей, Питфеевой дочери чадо!

Многих чужих городов и земель пределы и жребий
Городу вашему сам мой отец вручил и доверил.
Но не страшись чрезмерно и дух свой печалью не мучай;
Будешь, как легкий бурдюк, по морской ты плавать пучине.

43

Точно так же и сивилла отвечала, позже, на вопрос
о судьбе города, что
Вглубь, как бурдюк, погрузишься — тонуть же судьба
не позволит.
XXV. ЖЕЛАЯ еще более увеличить население города,
Тесей приглашал селиться в нем всех на равных правах.
Крик: сюда, все народы! приписывают Тесею,
желавшему учредить всеобщую республику. Но он не
хотел, чтобы его народ представлял беспорядочную,
бесформенную, стекшуюся со всех сторон нестройную
толпу, поэтому он первым разделил его на
сословия благородных, землевладельцев и ремесленников.
Благородным он поручил заведование религиозными
обрядами, высшие правительственные места,
сделал их блюстителями законов и толкователями
тайн божеских и человеческих; но в остальном
права их были те же, что и других граждан,— благородные
имели преимущество в том, что им оказывалось
больше почету, землевладельцы были полезнее
других; ремесленники — многочисленнее. Что он первым
принял сторону народа, об этом говорит Аристотель;
в доказательство того, что он отменил единовластие,
мы можем, кажется, сослаться и на Гомера, который
в списке судов флота одних афинян зовет
свободным народом.
Тесей бил также монету с изображением быка,—
быть может, марафонского быка, или же по сходству
его названия с именем полководца Миноса, или же из
желания приучить народ к земледелию. Ему же, говорят,
обязаны своим происхождением выражения
стоимостью в сто быков или в десять быков. Он
присоединил Мегариду к Аттике и поставил на Истме
знаменитый столб, приказав написать в двух шестистопных
ямбах обозначение границ. На восточной
стороне стояло: не здесь Пелопоннес, здесь Ионийский
край, на западной: вот где Пелопоннес,—
Иония не здесь. Он первым учредил там гимнастические
игры по примеру Геракла. Как Геракл учредил
Олимпийские игры — в честь Зевса, так Тесей велел
праздновать грекам Истмийские — в честь Посейдона.
Игры, происходившие там ночью в честь Меликерта,

44

Тесей и Ромул
носили скорей религиозный характер, нежели были
публичным зрелищем и народным праздником. Некоторые
утверждают, что Тесей учредил Истмийские игры
в память Скирона, желая очиститься в убийстве
своего родственника: Скирон был сыном Канета и дочери
Питфея, Гениохи. Другие говорят, что Тесей установил
игры в память Синида, а не Скирона. Он
приказал раз навсегда, чтобы на Истмийских играх
коринфяне давали приезжим афинянам почетные
места на таком пространстве, какое займет разложенный
на земле парус священного корабля. Так,
по крайней мере, передают историки Гелланик и галикарнассец
Андрон.
XXVI. ЗАТЕМ, как рассказывает Филохор и некоторые
другие, Тесей уехал в Эвксинский Понт — в поход
на амазонок, вместе с Гераклом, и получил в награду
за храбрость Антиопу. Но большинство, между прочим
Ферекид, Гелланик и Геродор, говорит, что Тесей
уехал позже Геракла на своем собственном корабле
и взял амазонку в плен,— что имеет за собой больше
вероятия: никто другой не передает, чтобы кто-либо
из его товарищей по походу взял в плен амазонку.

Бион рассказывает, что он взял ее обманом и увез.
Дело в том, что амазонки в действительности любят
мужчин и не думали бежать, когда Тесей кинул якорь
в виду берега, напротив, прислали ему подарки. Он
пригласил принесшую их взойти на корабль и, когда
она взошла, снялся с якоря. Менекрат, историк вифинского
города Никеи, пишет, что Тесей жил там с
амазонкою и что вместе с ним отправились в поход
три молодые афинянина, родные брата: Эвней, Тоант
и Солоент. Последний влюбился в Антиопу, но, скрывая
свою страсть от других, сказал о ней одному из
своих товарищей. Тот передал о случившемся Антиопе,
которая отвечала на предложение решительным
отказом, но тем не менее поступила умно, вела себя
спокойно и не пожаловалась Тесею. Солоент в отчаянии
бросился в реку и погиб. Узнав причину страданий
молодого человека, Тесей был глубоко опечален и
в своем горе вспомнил о данном ему оракуле. Дельфийская
пифия велела ему, если им в чужой земле
овладеет лютая скорбь, жгучая печаль, построить на
том месте город и назначить его начальником кого45
либо из окружающих. Вследствие этого Тесей назвал
основанный им город, в честь жрицы,— Пифополем,
соседнюю реку, в честь молодого человека,— Солоентом.
Властями и блюстителями законов он оставил в
нем его братьев и афинянина, Герма, из благородного
сословия. Вот почему пифополитанцы зовут одно место
домом Гермеса, а не домом Герма, ошибочно
прибавляя лишний слог, и неправильно приписывают
богу честь, которую следует приписать герою.
XXVII. ПОХИЩЕНИЕ амазонки привело к войне с
амазонками, войне опасной, хотя и с женщинами: если
бы они не завладели страною и не дошли, не встречая
нигде сопротивления, до города, они не расположились
бы лагерем в самой столице и не дали бы
сражения в виду Пникса и холма Мусея. Словам историка
Гелланика, что они перешли Босфор Киммерийский
по льду, трудно верить; но что они стояли
лагерем в самом городе, можно судить по названиям
мест и могилам убитых. Обе стороны долго медлили,
не решались начинать сражения. Наконец, Тесей,
принесши, следуя оракулу, жертву Страху, напал на
неприятелей. Битва произошла в боэдромионе месяце,
в тот день, в который афиняне до сих пор еще празднуют
Боэдромии.
Историк Клидем, описывающий все это подробно,
говорит, что левое крыло амазонок стояло против
нынешнего Амазония, правое — со стороны Хрисы,
против Пникса. В сражении афиняне напали на это
крыло амазонок со стороны Мусея. Могилы убитых
находятся вблизи улицы, которая ведет к нынешним
Пирейским воротам, к храму героя Халкодонта. Афиняне
принуждены были отступить перед женщинами,
которые гнали их до храма Эвменид, но афиняне, напавшие
на них со стороны Палладия, Ардетта и Ликея,
преследовали их правое крыло вплоть до лагеря
и многих из них убили. Благодаря посредничеству Ипполиты
— жену Тесея историк называет не Антиопой,
а Ипполитой — был заключен мир. Но, по словам некоторых,
она умерла, сражаясь на стороне Тесея, пораженная
копьем Молпиады, причем в честь ее была
поставлена колонна возле храма Геи Олимпийской.
Нет ничего удивительного, если рассказы о таких отдаленных
событиях страдают отсутствием историче46
Тесей и Ромул
ской правды; если, например, говорят, что Антиопа
отправила тайком раненых амазонок для лечения
ран в Халкиду и что некоторые из них похоронены
вблизи нынешнего Амазония. О том, однако, что
война кончилась миром, ясно из названия места возле
храма Тесея, места, которое называется Горкомосием,
или из того, что здесь издревле приносилась
жертва амазонкам перед праздником в честь Тесея.

Могилы амазонок показывают у себя и мегарцы —
по дороге из рынка к Русу, там, где стоит здание,
имеющее вид ромба. По преданию, некоторые из них
умерли также в Херонее и похоронены возле ручейка,
теперь называющегося Гемоном, прежде, если не ошибаюсь,—
Териодонтом. Об этом я говорю в жизнеописании
Демосфена. Очевидно, амазонки прошли не без
потерь и чрез Фессалию: могилы их до сих пор еще
показывают вблизи Скотуосы и Киноскефал.
XXVIII. ВОТ ЧТО я считал нужным сказать об амазонках.
Автор поэмы Тесеида рассказывает, что амазонки
восстали потому, что Антиопа хотела отомстить
Тесею за брак его с Федрой; что ей подали помощь
бывшие с ней амазонки и что Геракл перебил их,—
но это, без сомнения, сказки, произведение вымысла.
Тесей женился на Федре после смерти Антиопы, имел
от Антиопы сына — Ипполита, или, по Пиндару,—
Демофонта. Относительно несчастной судьбы его второй
жены и сына, ввиду полного сходства рассказов
о ней историков и трагиков, следует верить принятым
всеми ими преданиям.
XXIX. НАМ говорят и о других любовных похождениях
Тесея; но тема эта не разрабатывалась на сцене.
Связь его имела дурное начало и несчастный конец.
Говорят, он похитил трезенку Анаксо; убив Синида и
Керкиона, изнасиловал их дочерей; был в связи с матерью
Аякса, Перибеей, затем — с Феребеей и, наконец,
с дочерью Ификла, Иопой. Он бросил Ариадну,
влюбившись, как я уже говорил, в дочь Панопея, ЭгЛУ,—
грязный, безнравственный поступок в глазах
Других. Но более всего порицают Тесея за похищение
Елены, вследствие чего Аттика испытала бедствия
войны, сам же он принужден был бежать и потеРЯЛ
жизнь. Об этом речь впереди.

47

;ВЧГгарх. Избранные жизнеописания
В то время герои ознаменовывали себя многими
подвигами; но Геродор говорит, что Тесей принимал
участие только в битве лапифов с кентаврами, хотя
другие рассказывают, что он участвовал с Ясоном —
в походе на Колхиду и с Мелеагром — в охоте на кабана,
чем и объясняют пословицу: Не без Тесея.
Но сам он, без всякой помощи, совершил множество
громких подвигов, почему и заслужил прозвище
второго Геракла. Он помог затем Адрасту получить
и похоронить трупы павших под стенами Фив — не
победив фиванцев в сражении, как говорит в своей
трагедии Еврипид, а с помощью переговоров, в силу
перемирия, в чем согласно большинство. Филохор говорит
даже, что здесь, первый раз, было заключено
перемирие относительно выдачи и погребения трупов
убитых; но первым выдал неприятелям тела их убитых
Геракл, о чем я говорил в его жизнеописании.
В Элевтерах показывают могилы многих простых
воинов, вблизи Элевсина — полководцев, любезность,
оказанная Адрасту Тесеем. Об этом говорит Тесей
и в Элевсинцах Эсхила, пьесе, где последний рассказывает
события иначе, нежели Еврипид в своих
Просительницах.
XXX. ДРУГОМ Пирифоя Тесей сделался, говорят,
следующим образом. Рассказы о его силе и замечательной
храбрости знали все. Пирифой захотел испытать
их, убедиться в них опытом. Он угнал из Марафона
быков Тесея и, узнав, что он гонится за ним вооруженный,
не убежал, но повернул ему навстречу.
Взглянув друг на друга, они были очарованы каждый
красотой другого, пришли в восторг от смелости противника
и не начали боя. Пирифой первым протянул
руку и просил Тесея быть его судьей относительно
кражи им его быков, обещая уплатить штраф, какой
он ему наложит. Тесей простил его и предложил ему
быть его другом и союзником. Свою дружбу они скрепили
клятвой. Когда затем Пирифой стал готовиться
к свадьбе с Деидамией, он пригласил Тесея приехать
к нему — посмотреть его владения и погостить у лапифов.

На свадебный пир он пригласил и кентавров.
Когда они стали вести себя нагло и приставать к
женщинам, лапифы приняли последних под свою защиту.
Одних из кентавров они убили, других победи48
Тесей и Ромул
ли на войне и выгнали потом из их владений, причем
в походе принимал участие и их союзник, Тесей. Геродор
рассказывает об этом иначе: Тесей пришел на
помощь лапифам тогда, когда война уже началась;
в то время он в первый раз увидел Геракла, причем считал
за честь, что встретился с ним в Трахине, где тот
отдыхал после своих скитаний и подвигов. При встрече
они выказали один другому чувства уважения и
дружбы, причем каждый осыпал другого похвалами.
Тем не менее скорей можно верить тем, кто рассказывает,
что они не раз виделись раньше; что Геракл был
посвящен в таинства мистерий благодаря стараниям
Тесея и что раньше посвящения он был очищен, по его
желанию, от некоторых тяготевших над ним невольных
преступлений.
XXXI. ТЕСЕЮ, по словам Гелланика, было уже пятьдесят
лет, когда он похитил Елену, слишком молодую
для него. Чтобы защитить его от обвинения в величайшем
из его преступлений, некоторые рассказывают,
будто Елену похитил не он — похитили ее Идас
и Линкей — и что он только получил ее с условием
стеречь и отказать Диоскурам в ее выдаче. Мало того,
они говорят, будто ее отдал ему Тиндарей из страха
перед сыном Гиппокоонта, Энарсфором, который
хотел увезти Елену, когда она была еще ребенком. Но
самый вероятный рассказ, подтверждаемый многочисленными
писателями, состоит в следующем. Оба друга
приехали в Спарту, похитили девушку, когда она
плясала в храме Артемиды-Ортии, и бежали. Посланные
преследовать их не гнались за ними дальше Тегеи.
Очутившись в безопасности и придя в Пелопоннес,
похитители условились, что тот, кому по жребию
достанется Елена, должен помочь товарищу добыть
жену. Когда, по условию, они бросили жребий и она
досталась Тесею, он взял девушку, которой еще рано
было выходить замуж, отвез ее в Афидны, оставил
при ней свою мать и поручил ее своему другу Афидну,
приказав беречь ее и не показывать никому, сам
же, желая отплатить Пирифою услугой за услугу,
уехал с ним в Эпир за дочерью царя молосского,
Аидонея, который назвал свою жену Персефоной,
дочь—Корой, собаку—Кербером. Каждый из женихов
обязан был драться с собакой. Победитель мог

49

получить руку девушки. Узнав, однако, что Пирифой
с товарищем приехали не как женихи, а как воры,
царь тотчас же затравил Пирифоя своей собакой, Тесея
— заключил под крепкую стражу.
ХХХИ. В ЭТО ВРЕМЯ Менестей, сын Петеоя, внук
Орнея и правнук Эрехтея начал, говорят, первый
льстить народу и заискивать у афинской черни. Он
вооружал, возмущал аристократов, давно озлобленных
против Тесея, считавших его похитителем той
царской власти, которую имел в своем деме каждый
из знатных людей, соединившего всех в один город
для того, чтобы всех их сделать своими подданными
и рабами. Чернь он возбуждал и волновал, указывая
на то, что она видит только тень свободы, в действительности
же — лишена отечества и права совершать
религиозные обряды и, вместо того, чтобы повиноваться
многим добрым и законным царям, избрала
своим владыкой одного пришлеца и чужеземца. Его
мятежным замыслам много помогло вооруженное нападение
сыновей Тиндарея. Говорят даже, что они
явились исключительно по его просьбе. Сперва они
никого не трогали и только требовали выдачи сестры;
но когда граждане отвечали, что ее нет у них и что
они не знают, где она находится, они начали войну.

Академу удалось каким-то образом узнать ее тайное
пребывание в Афиднах, и он сказал об этом ее
братьям, вследствие чего Тиндариды воздавали ему
почести еще при его жизни, спартанцы же, при своих
неоднократных вторжениях в пределы Аттики, опустошая
всю страну, не трогали Академии из уважения
к памяти Академа. Дикеарх говорит, что тогда, вместе
с Тиндаридами, участвовали в походе два аркадца,
Эхедем и Мараф. От имени первого произошло
нынешнее название Академии, об имени второго напоминает
дем Марафон, потому что перед сражением
Мараф добровольно заколол себя вследствие полученного
им оракула.
Подступив к Афиднам, Тиндариды одержали победу
и взяли город. Здесь, говорят, пал, между прочими,
товарищ Диоскуров в том походе — сын Скирона, Галик,
имя которого носит одно место в Мегариде, так
как там находится его могила. Историк Герей рассказывает,
что он пал под стенами Афидн от руки самого
Тесей и Ромул
Тесея и в подтверждение своих слов приводит следующие
стихи об Галине:
...на широкой равнине Афидны
Храбро сражаясь за честь пышнокудрой Елены, повержен
Был он Тесеем...
XXXIII. НО ЕДВА ЛИ были бы взяты Афидны и уведена
в плен мать Тесея, если бы он сам присутствовал
при этом.
Взятие Афидн привело в ужас население столицы.
Менестей убедил народ впустить Тиндаридов в город
и оказать им дружеский прием, так как они ведут
войну единственно с Тесеем, который первым оскорбил
их, другим же делают добро и спасают их. Тиндариды
оправдывали его отзыв о них: из своих завоеваний
они не оставили себе ничего, хотя все принадлежало
им, и просили только посвятить их в таинства,
так как они имели с городом общего не менее, чем
Геракл. Просьба их была исполнена: Афидн усыновил
их, как Пилий — Геракла. Им оказали божеские
почести и назвали анаками, или потому, что они заключили
перемирие, или потому, что приложили все
заботы и старания, чтобы находившееся в городе громадное
войско никого не обидело: анакос эхэйн
значит, по-гречески,— заботиться или беречь кого-либо.
Быть может, здесь надо искать происхождение
слова анакс, титула царей. Некоторые говорят,
что слово знаки намекает на явление на небе
звезд: в Аттике говорят анёкас — вверху и анёкатен
— сверху.
XXXIV. ПЛЕННАЯ мать Тесеева, Этра, была, говорят,
уведена в Спарту, откуда вместе с Еленой отправилась
под Трою. У Гомера мы читаем, что в числе
уехавших с Еленой находилась и
Этра, Питфеева дочь, и Климена с блистательным взором. '
Некоторые считают этот стих подложным, так же
как миф о Мунихе, плоде тайной любви Лаодики
к Демофонту, Мунихе, воспитанном, говорят, Этрой
в Трое. Истр держится собственного, ничего общего
с другими не имеющего предания, говоря об Этре
в тринадцатой книге своей Истории Аттики.
Точно так же некоторые рассказывают, что Александр,
известный в Фессалии под именем Париса,
был побежден Ахиллесом и Патроклом в битве
на берегах Сперхея, но что, в свою очередь, Гектор
взял и разрушил Трезену, причем ему попалась
в плен оставленная там Этра. Но рассказ этот
весьма невероятен.
XXXV. ПРИНИМАЯ у себя в доме Геракла, Аидоней
вспомнил случайно, в разговоре о Теоее и Пирифое,—
о том, с каким намерением они пришли к нему
и как он наказал их, догадавшись об их планах. Гераклу
было тяжело слушать, что один из них погиб
злою смертью, другой — ждет ее себе. Он считал напрасным
упрекать теперь царя за смерть Пирифоя,
но стал просить, в знак личного одолжения ему, об
освобождении Тесея. Аидоней согласился, и освобожденный
Тесей вернулся в Афины, где у него были еще
сторонники.

Все те участки земли, которые раньше выделил
ему город, он посвятил Гераклу — кроме четырех, по
словам историка Филохора,— и приказал вместо Тесеевых
звать их Геракловыми. Он по-прежнему
хотел стоять во главе государства, быть при кормиле
правления, но встретил ропот и недовольство. Тех,
кого он оставил своими врагами, он нашел не только
людьми ненавидящими, но и не боящимися его. В черни
он заметил сильную перемену к худшему,—
она ждала ухаживаний, вместо того, чтобы молча исполнять
приказания. Он в первый раз принужден был
употребить силу; но не смог подавить козни, противники
победили его. Наконец, он сложил власть, отправил
свое семейство в Эвбэю, к сыну Халкодонта,
Элефенору, сам же, изрекши в Гаргетте проклятие
афинянам,— место это называется в настоящее время
Аратерием — отплыл на Скирос, рассчитывая на свою
дружбу с его населением; кроме того, у него находились
на острове наследственные поместья. Скиросским
царем был в то время Ликомед. Тесей явился к нему
и просил его вернуть ему его землю, намереваясь поселиться
там. Другие рассказывают, что он просил у
царя помощи против афинян. Ликомед — боялся ли он
его громкого имени, или желал угодить Менестею,
трудно сказать,— взошел с ним на высокое место острова,
как будто бы затем, чтобы показать ему его

52

землю, столкнул его со скалы и убил. Некоторые говорят,
впрочем, что Тесей сам поскользнулся и упал,
прогуливаясь, по привычке, после обеда. Тогда на его
смерть никто не обратил внимания,— афинский престол
занимал Менестей, и сыновья Тесея отправились
вместе с другими в поход, под Трою, в качестве простых
граждан, и, когда Менестей был убит, вернулись
и утвердились на престоле — но потом афиняне установили
Тесею почести, как герою, по многим причинам:
между прочим, многие, сражавшиеся с персами
при Марафоне, видели носившийся пред ними призрак
Тесея с оружием, ведшего их на врагов.
XXXVI. ПОСЛЕ окончания Персидских войн, в архонтство
Федона пифия дала афинянам оракул —
взять кости Тесея, с почетом перенести их и хранить
в городе. Взять их и найти гробницу было трудно
благодаря необщительности и грубости жителей острова
— долопов.
Когда, однако, Кимон взял остров,— об этом я говорил
в его жизнеописании — он пожелал, чтобы высокая
честь найти могилу героя выпала ему. И вот,
говорят, орел стал однажды рыть клювом какой-то
холм и рвать когтями землю. Кимон, по внушению
свыше, приказал рыть землю. Нашли гроб с исполинским
остовом, возле которого лежало медное копье и
меч. Когда Кимон привез их на своих, триерах, обрадованные
афиняне устроили им пышную, торжественную
встречу с жертвоприношениями, как будто сам
герой вернулся в их столицу. Прах его покоится в
центре города, возле нынешнего гимнасия, и считается
местом убежища для рабов и всех несчастных и
боящихся сильных, как и сам Тесей был защитником
и помощником других и ласково выслушивал просьбы
угнетенных.
Главную жертву в честь его приносят восьмого
пианепсиона, в тот день, когда он вернулся с молодыми
людьми с Крита. Ему приносят жертвы и восьмого
числа других месяцев, быть может, потому, как объясняет
историк Диодор Путешественник, что в первый
раз он вернулся из Трезены восьмого гекатомбеона,
или же вследствие того, что считают это число более
Достойным его, нежели другое: он считается сыном
Посейдона, Посейдону же приносят жертвы каждое

53

восьмсе число. Восемь — куб первого четного числа и
двойной квадрат его, поэтому оно напоминает о постоянстве
и прочности силы божества, которое мы зовем
Неколебимым и Земледержцем.

Ш
РОМУЛ ,,"
")
I. КТО и почему дал городу Риму его славное и всем
известное имя, об этом писатели говорят различно. Одни
рассказывают, что пеласги, скитаясь по большей
части известных земель и покорив почти все из них,
поселились на том месте и назвали город Ромой,
намекая на успехи своего оружия, другие — что, после
взятия Трои, кучка спасшихся троянцев села на
корабли. Буря пригнала их к берегам Этрурии, и они
кинули якорь при устье Тибра. Их жен плавание по
морю утомило до того, что они не могли более выносить
его, поэтому одна из них, самая знатная и умная,—
Рома, сожгла корабли. Мужья сперва сердились
на ее поступок, но потом покорились необходимости
и поселились в окрестностях Паллантия. Вскоре
они устроились, сверх ожидания, хорошо: им попалась
плодородная земля, кроме того, к ним дружелюбно
относились соседи. Они стали уважать Рому и, между
прочим, назвали в честь ее город, виновницей основания
которого была она. С тех пор, говорят, у римлян
остался обычай — женщинам целовать в губы своих
родственников и мужей, так как, сжегши корабли,
они просили мужей перестать сердиться, целуя их и
любезничая с ними.
II. НЕКОТОРЫЕ рассказывают, что город назван в
честь Ромы, дочери Итала и Левкарии (по другим —
сына Геракла, Телефа), вышедшей замуж за Энея (по
другим сведениям-—за Аскания, сына Энея); некоторые
считают основателем города — сына Одиссея и
Кирки, Романа, другие — латинского царя Рома, изгнавшего
этрусков из их земель, этрусков, которые переселились
в Лидию из Фессалии и из Лидии в Италию.
Но и те, кто совершенно справедливо считает город
названным в честь Ромула, рассказывают о его
происхождении не одинаково. Одни рассказывают,

54

Тесей и Ромул
что он был сыном Энея и дочери Форбанта, Декситеи,
и ребенком привезен в Италию вместе со своим братом
Ремом; что в® время наводнения Тибра все лодки потонули,
кроме той, где находились дети, и что она ти
хо пристала к отлогому берегу в том месте, которое
спасшиеся сверх ожидания назвали Римом. Другие
говорят, что дочь названной троянки, жена сына Телемаха
— Латина, была матерью Ромула, третьи —
что его родила, от связи с Марсом, дочь Энея и Лавинии,
Эмилия. Но некоторые рассказывают о его
рождении совершенно невероятные вещи. У царя альбанского,
Тархетия, кровожадного деспота, случилось
во дворце чудо: из средины очага поднялся мужской
член и оставался так несколько дней. В Этрурии есть
оракул Тефии. Он дал Тархетию совет соединить его
дочь с видением, предсказывая, что у ней родится
славный сын, богато наделенный нравственными качествами,
счастьем и телесною силой. Когда Тархетию
сказали об ответе оракула, он приказал исполнить
прорицание одной из своих дочерей; но она оскорбилась
и послала вместо себя рабыню. Узнав об этом,
Тархетий в раздражении решил запереть обеих
в тюрьму и казнить их; но Веста явилась ему во сне
и запретила ему обагрять кровью руки. Тогда он приказал
заковать девушек и заставил их ткать, обещая
по окончании тканья выдать их замуж. То, что они успевали
соткать днем, Тархетий приказывал другим
девушкам распускать ночью. Когда у рабыни родились
двое близнецов, Тархетий отдал их какому-то
Тератию с приказанием убить; но тот унес их и оставил
на берегу реки. Часто приходившая сюда волчица
кормила их молоком, разные птицы носили
малюткам пищу и клали им в рот. Наконец, детей
нашел пастух. Удивленный, он решился подойти
ближе и взял их с собою. Таким образом, они
были спасены и, выросши, напали на Тархетия
и победили его. Об этом говорит Проматион, автор
Истории Италии.

Ш. САМОЕ правдоподобное и подтверждаемое самым
большим числом свидетельств предание первым
из греков принял, в общем, пепаретец Диокл, которому
почти во всем следовал Фабий Пиктор. Правда,
между ними есть разница в других его подробностях;
но в главных чертах предание это заключается в следующем.
В числе потомков Энея, альбанских царей, было
два брата: Нумитор и Амулий, которые должны были
наследовать престол. Амулий разделил все наследство
на две части и предложил Нумитору на выбор — или
корону, или привезенное из Трои золото. Тот взял корону.
Имея деньги и располагая вследствие этого
большими средствами, нежели Нумитор, Амулий легко
лишил его престола. Боясь, что у дочери брата могут
родиться сыновья, он сделал ее весталкой и осудил
на вечное безбрачие и девство. Одни зовут ее Илией,
другие — Реей или Сильвией. Но вскоре стало ясно,
что она забеременела, нарушив, таким образом, закон
весталок. Дочь царя, Анто, горячо просила отца пощадить
жизнь Реи. Амулий запер ее в тюрьму и приказал
не пускать к ней никого, чтобы она не разрешилась
от бремени без его ведома. Она родила двух сыновей
замечательной величины и красоты. Еще более
испугавшись, Амулий приказал рабу взять их и бросить
где-нибудь подальше. Некоторые зовут раба
Фаустулом; другие говорят, что так звали того, кто нашел
их. Раб положил детей в корыто и отправился к
реке, чтобы бросить в воду. Он увидел, что по реке
ходят огромные с белыми гребнями волны; он струсил
подойти ближе, оставил корыто на берегу и ушел.
Вода в реке прибывала; наводнением подняло корыто,
течением подхватило его и бережно вынесло на
отлогое место, нынешний Кермаль; раньше, вероятно,
оно называлось Германом, потому что родные
братья по-латыни — §егташ.
IV. ВБЛИЗИ росла дикая смоковница, которую назвали
Руминальской в честь Ромула, как думают некоторые,
или потому, что в ее тени отдыхали жвачнк°
животные, или же вследствие того — и это всего
чтнее,— что малютки сосали под нею молоко,
в древнелатинском гита значит сосцы. Боги•шгуюся,
по верованию римлян, о кормлении
•ювут Руминой и приносят ей жертвы без
т его возлиянием из молока. Здесь лежапо
преданию, волчица кормила их мочвший
дятел носил им пищу и берег
их. Оба животные считаются посвященными Марсу;
но особенно уважают римляне и оказывают религиозные
почести дятлу, поэтому слова матери малюток,
что она родила их от Марса, находили себе большее
подтверждение. Некоторые говорят, впрочем, что матерью
она сделалась насильно,— Амулий явился к ней
вооруженным, увез ее и лишил чести. Другие думают,
что сказочный характер предания объясняется двусмысленным
именем кормилицы. Лупа значит полатыни
и волчица, зверь, и публичная женщина.
К числу последних принадлежала и кормилица малюток,
жена Фаустула, Акка Ларенция. Тем не менее
римляне приносят ей жертвы. В апреле месяце жрец
Марса совершает в ее честь заупокойное возлияние.
Праздник ее называется Ларентами.
V. КУЛЬТ другой Ларенции установлен по следующей
причине. Один из служителей храма Геркулеса
вздумал, вероятно, от безделья, поиграть с богом
в кости, с условием, что, если он выиграет, бог окажет
ему какую-либо милость, проиграет — он угостит бога
отличным обедом и доставит ему красивую женщину.
Затем он бросил кости сперва за бога, потом за
себя и проиграл. Желая оказаться честным человеком,
строго выполнить условие, он приготовил богу
обед, нанял Ларенцию, которая была в блеске красоты,
но еще никому не известна, угостил ее в храме,

приготовил постель и после обеда запер ее, предоставив
в распоряжение бога. Говорят, бог действительно
пришел к женщине и велел ей выйти утром на форум,
поцеловать первого встречного и отдаться ему. Ей
встретился седой, очень богатый, бездетный и холостой
старик Тарруций. Он познакомился с Ларенцией,
полюбил ее и, умирая, оставил наследницей огромного,
прекрасного состояния. По завещанию, она большую
часть его оставила народу. Говорят, она, пользовавшаяся
уже известностью и считавшаяся любимицей
богов, исчезла на том самом месте, где погребена
первая Ларенция. В настоящее время это место называется
Велабр, потому что во время частых наводнений
Тибра нужно было переправляться по нему на
лодках, иначе нельзя было попасть на форум. Такой
способ переправы назывался велатура. Некоторы
же говорят, что, начиная с того места, улица от
ма до цирка устилалась, по приказанию эдилов, пару,
сами. Парус по-латыни велум. Вот почему оказывают
римляне почести второй Ларенции.
VI. СВИНОПАС Амулия, Фаустул, унес детей тайно
от всех. Некоторые говорят, однако, с большею вероятностию,
что об этом знал Нумитор, который тайно
отпускал пищу для малюток. Говорят даже, их отправили
в Габии учиться чтению и письму и, кроме того,
тем предметам, знать которые необходимо детям хорошего
происхождения, и назвали их, как уверяют,
Ромулом и Ремом потому, что их застали припавшими
к сосцу волчицы. Когда они были еще малютками,
их счастливая наружность — высокий рост и красота
— ясно говорили об их происхождении. Взрослыми,
оба они были смелы, храбры, гордо смотрели в
лицо опасности, вообще отличались непоколебимым
мужеством. Ромул был рассудительнее брата и имел
способности государственного человека. На сходках
между соседями, где шла речь о скоте или охоте, он
давал ясно понять, что рожден скорее для того, чтобы
повелевать, нежели находиться в подчинении у
других. Вот почему он был другом равных себе по
происхождению и низших, но с презрением относился
к людям, не отличавшимся нравственными достоинствами,—
к царским чиновникам, смотрителям и главным
пастухам, и не обращал внимания на их угрозы
и раздражение против него.
Братья жили и вели себя так, как следует людям
благородным,— они считали неприличным бездельничать,
лениться, и занимались гимнастикой, охотились,
бегали, убивали разбойников, ловили воров и не
давали в обиду угнетаемых, благодаря чему приобрели
большую известность.
VII. ОДНАЖДЫ пастухи Нумитора повздорили с пастухами
Амулия и угнали у них их стада. Братья не
выдержали, напали на обидчиков, заставили их разбежаться
и отняли у них большую часть их добычи.
Не обращая внимания на гнев Нумитора, они стали
собирать вкруг себя массу нищих и множество беглых
рабов, внушая им мятежнические замыслы и неповиновение
властям.
Раз, когда Ромул был занят жертвоприношением
— он был религиозен и умел гадать по внутренно58
стям жертв — пастухи Нумитора неожиданно напали
на Рема, который шел в небольшом обществе. В стычке
с обеих сторон оказались избитые и раненые; но
люди Нумитора одолели и взяли Рема живым в
плен. Они привели его к Нумитору в качестве обвиняемого.
Тот не решился наказать его лично из страха
перед своим суровым братом, но сам явился к нему
и просил дать удовлетворение, как брату, и не давать
в обиду своим рабам, как царя. Население Альбы
выражало свое неудовольствие и считало Нумитора
оскорбленным без всякого повода с его стороны. Это
произвело на Амулия впечатление, и он отдал Нумитору
Рема в его полное распоряжение. Тот взял его с
собою, привел домой и, удивляясь фигуре молодого
человека, его необычайно высокому росту и силе, которой
никто не мог сравняться с ним, глядя на его
мужественное лицо, говорившее о его смелой, гордой,
не поддающейся горю душе, видя полное соответствие
между тем, что он слышал о его делах и поступках,
и тем, что он видел, а главным образом, вероятно, по
внушению божества, виновника великих дел,— напал
в уме на верный след и спросил юношу, кто он и чей
сын, причем говорил тихо и ласково смотрел на него,
внушал ему доверие и надежду. Рем, не робея, отвечал:
Я буду откровенен с тобою: ты более Амулия
достоин носить корону,— ты выслушиваешь и расспрашиваешь
других, прежде чем наказать их, а он
выдает их без суда. Раньше мы, близнецы, считали
себя сыновьями рабов царя, Фаустула и Ларенции;
но, когда нас обвинили и оклеветали перед тобою,
когда решается вопрос о нашей жизни и смерти, мы
слышим о себе нечто важное. Опасность, в которой мы
теперь находимся, покажет, правда ли это. Наше рождение,
говорят, покрыто тайной. Еще более невероятные
рассказы существуют о нашем воспитании и раннем
детстве: нас выкормили те звери и птицы, на съедение
которым нас бросили,— волчица давала нам
сосать молоко, дятлы носили нам пищу, когда мы лежали
в корыте на берегу большой реки. Корыто это хранится
в целости до сих пор. Оно с медными обручами.

На нем вырезаны непонятные слова — знаки, которые,
конечно, окажутся бесполезными для наших родителей,
когда нас не будет в живых.
Судя по его словам и наружности, Нумитор, принимая
во внимание его года, отдался радостной надежде,
но все же решил переговорить об этом при тайном
свидании с дочерью: она все еще находилась
в строгом заключении.
VIII. МЕЖДУ ТЕМ Фаустул, узнав, что Рем схвачен
и выдан, стал убеждать Ромула помочь ему, открыв
ему тайну его рождения,— раньше он только намекал
о ней и говорил правду на столько лишь, чтобы братья
помнили, кто они,— сам же взял корыто и поспешил
к Нумитору, полный страха по случаю создавшегося
положения. Он возбудил подозрение в стоявшей
у ворот царской страже. Они задали ему несколько
вопросов; он не знал, что отвечать, и не мог скрыть
корыта, которое нес под плащом. Между стражей оказался
один из тех, кому было приказано взять малюток
и бросить их. Увидев корыто, он узнал его и вырезанные
на нем буквы, догадался, в чем дело, не
оставил его без внимания, но рассказал царю и представил
пастуха к ответу.
Долгие и страшные пытки сломили упорство Фаустула,
однако не вынудили у него полного признания:
он объявил, что дети спаслись, но сказал, что они
пасут скот вдалеке от Альбы, что он нес корыто Илии,
которая, по его словам, часто хотела взглянуть на
него и дотронуться, чтобы еще более увериться в спасении
детей.
Амулий поступил так, как часто поступают люди,
не владеющие собою и поступающие под влиянием
чувства страха или раздражения,— он немедленно
послал к Нумитору прекрасного во всех отношениях
человека, его друга, и приказал спросить у Нумитора,
знает ли он о спасении детей. Когда тот пришел, он
увидел, что Нумитор чуть не обнимает и ласкает
Рема, еще более обнадежил его, советовал живей
приниматься за дело и остался с ними в качестве помощника.
Обстоятельства не позволяли им медлить, хотя бы
они и хотели. Ромул был уже близко. К нему сбегалось
много граждан из ненависти и страха перед
Амулием; кроме того, он и сам успел собрать большое
войско, которое разделил на отряды по сто человек.
Начальник каждой из них нес пук сена и вязку пру60
тьев на шесте,— манипул [ташриЫз] по-латыни. На
этом основании солдаты одного манипула называются
до сих пор еще манипулариями.
В то время как Рем призывал к восстанию внутри
города, Ромул же приближался к нему извне, царь
ничего не делал, не принимал никаких мер для своего
спасения — он потерял голову, растерялся, был схвачен
и убит. Главным образом об этом рассказывают
Фабий и пепаретец Диокл, который, если не ошибаюсь,
первым издал книгу об основании Рима. Некоторые
считают ее произведением сказочного, мифического
характера. Тем не менее нет основания не
доверять ей, видя, что делает судьба, и принимая
во внимание, что Рим никогда не был бы так могущественен,
если бы на то не было воли свыше, воли,
для которой нет ничего великого, ничего невозможного.
IX. АМУЛИЙ умер, и дела пошли своим чередом; но
братья не хотели ни жить в Альбе, не управляя, ни
управлять при жизни деда, поэтому они передали
ему престол и позаботились оказать должную честь
и своей матери, сами же решили жить отдельно и основать
город там, где протекло их раннее детство. Это
была самая вероятная причина. Конечно, им необходимо
было также или распустить массу собравшихся
вкруг них рабов и бродяг и обратить свою власть в
ничто, или поселиться с ними отдельно: жители Альбы
не желали ни принимать в свою среду бродяг, ни
давать им прав гражданства. Это доказывается, вопервых,
похищением женщин, на которое последние
решились не из желания оскорбить кого-либо, а
вследствие необходимости: никто не шел за них замуж
добровольно, они оказывали похищенным женщинам
знаки глубокого уважения; во-вторых, тем,
что, основав город, братья построили храм, служивший
убежищем беглецам и посвященный ими богу
Асилу. Они принимали всех: рабов они не возвращали
их господам, должников — заимодавцам, убийц —
властям, ссылаясь на то, что дают всем убежище
вследствие оракула дельфийской пифии, поэтому население
их города вскоре увеличилось, хотя вначале
число жилых строений было, говорят, не больше тысячи.

Но об этом речь впереди. •.. .... ,• .

61

Плутарх. Избранные жизнеописан:
Когда братья решили построить город, между ними
тут же вышла ссора из-за выбора места. Ромул заложил
квадратный, иначе четырехугольный Рим,
и хотел избрать это место для постройки города, Рем
же наметил для этого укрепленный пункт на Авентине,
названный в честь его Ремонием, нынешний Рингарий.
Они условились решить свой спор гаданием по
полету птиц и сели отдельно. Говорят, Рем увидел
шесть коршунов, Ромул — двенадцать, по другим же,
Рем увидел их действительно, Ромул солгал: когда
пришел Рем, тогда только показались двенадцать
коршунов Ромула, поэтому римляне до сих пор еще
обращают главное внимание на появление при гаданиях
коршунов. Понтийский историк Геродор говорит,
что и Геракл был доволен, когда, думая что-либо
делать, замечал коршуна. Действительно, это самое
безвредное живое существо в мире. Он не приносит
вреда ни посевам, ни деревьям, ни скоту, питается падалью,
не убивая, не умерщвляя ни одно живое существо.
Птиц он не трогает даже мертвых, видя в них
своих, так сказать, соплеменников, в отличие от сов,
орлов и ястребов. Недаром Эсхил говорит:
Терзает птица птиц — ужель она чиста?
Кроме того, другие птицы, если можно выразиться,
поминутно попадаются нам на глаза, мы постоянно
видим их; но коршун — редкий гость. Гнездо
коршуна трудно найти, вследствие чего некоторые
думают, будто он прилетает к нам из других стран,
думают потому, что он появляется не часто, изредка.
Так гадатели считают посланным свыше все
то, что нарушает законы природы и появляется
не само по себе.
X. УЗНАВ об обмане, Рем рассердился и, когда Ромул
копал ров, которым он хотел окружить стену будущего
города, стал то смеяться над его работой, то
мешать ей. Наконец, он перепрыгнул через ров и был
убит на месте, одни говорят — самим Ромулом, другие
— одним из его товарищей, Целером. В драке
был убит и Фаустул, вместе с Плистином, своим братом,
помогавшим ему, по рассказам, воспитывать
Ромула. Целер бежал в Этрурию. Здесь следует
искать происхождение слова целер [се!ег], кото62
Тесем и Ромул
рым римляне называют проворных, быстро 'бегающих.
Целером они прозвали и Квинта Металла, удивляясь
той быстроте, с какою он кончил в несколько
дней приготовления к играм гладиаторов в память
своего умершего отца.
XI. РОМУЛ похоронил Рема и своих воспитателей на
Ремонии и занялся постройкой города. Он вызвал из
Этрурии людей, которые дали ему подробные сведения
и советы относительно употребляющихся в данном
случае религиозных обрядов и правил, как это
бывает при посвящении в таинства. Возле нынешнего
Комиция был вырыт ров, куда положили начатки всего,
что считается по закону чистым, по своим свойствам
— необходимым. В заключение каждый бросил
туда горсть принесенной им с собою с родины земли,
которую затем смешали. Ров этот по-латыни зовут
так же, как и небо,— мундус. Он должен был служить
как бы центром круга, который был проведен
как черта будущего города. Основатель города вложил
в плуг сошник, запряг быка и корову и, погоняя
их, провел глубокую борозду, границу города. Кто
шел за ним, должен был заворачивать борозды, проведенные
плугом книзу, наблюдая за тем, чтобы ни
один комок не лег по другую сторону борозды. Эта
черта означает окружность городской стены и называется
с выпадением некоторых букв помериум вместо
постмериум, т. е. пространство вне и внутри городской
стены. На месте предполагаемых ворот сошник
вынимали и приподнимали плуг, вследствие чего
оставалось пустое пространство. На этом основании
вся стена, кроме ворот, считается священной: ворота
не считаются священными, иначе религиозное
чувство не позволяло бы в таком случае ввозить или
вывозить то, что необходимо, но не считается по
закону чистым.

XII. ПРИНЯТЫЙ всеми день основания города —
одиннадцатый день перед майскими календами. День
этот римляне празднуют, считая его днем рождения
отечества. Сперва, говорят, они не приносили тогда
кровавых жертв, считая нужным справлять праздник
в честь дня рождения отечества без пролития крови.
Впрочем, еще до основания города у них был в
тот же самый день праздник Палилий.

63

В настоящее время римские месяцы не сходятся с
греческими; но тот день, в который Ромул основал
город, был, как уверяют, тридцатым греческого месяца.
В этот же день было солнечное затмение, которое,
говорят, вычислил знаменитый эпик, теосец Антимах,
и которое падает на третий год шестой олимпиады.
Во времена римского ученого Варрона, глубокого
знатока истории, жил товарищ его, Таруций, философ
и математик, но в то же время занимавшийся астрологией,
в которой он достиг больших успехов. Варрон
предложил ему определить день и час рождения Ромула,
принимая во внимание известные дела его жизни,—
таким же методом, каким они решают геометрические
задачи, так как, по его словам, зная год рождения
человека, можно знать заранее его жизнь,
точно так же, как, зная его жизнь, можно определить
время его рождения. Таруций решил предложенную
ему задачу. Зная несчастия Ромула, его дела,
время жизни и то, как он умер, имея в руках подобного
рода сведения, он, ручаясь за достоверность сообщаемых
им сведений, смело объявил, что Ромул зачат
в первый год второй олимпиады, в египетском месяце
хеаке, двадцать третьего числа, в третьем часу, во время
полного солнечного затмения, родился же в тоите
месяце, двадцать первого числа, при восходе солнца;
основал Рим •— девятого фармути, между вторым и
третьим часом.
В судьбе города, как и в судьбе человека, решающую
роль играет время, которое можно определить по
положению светил во время его основания. Конечно,
такого рода вещи, или подобные им, скорей понравятся
читателю своим сказочным, фантастическим характером,
нежели заставят его рассердиться из-за
своей мифической окраски.
XIII. ОСНОВАВ город, Ромул прежде всего образовал
войско из всех способных носить оружие и разделил
его на отряды. Каждый отряд состоял из трех
тысяч пехоты и трехсот всадников. Он назывался легионом,
так как для него выбирали самых воинственных
из граждан. Прочие составляли народ. Народ
получил имя популус. Сто лучших граждан были избраны
советниками и названы патрициями, собрание
их — сенатом. Сенат значит собственно совет

64

старейшин. Патрициями советники названы, говорят,
или потому, что они были отцы законнорожденных
детей, или, скорей, потому, что могли указать
своих отцов, что при массе сбегавшихся отовсюду жителей
города могли сделать немногие, или же от слова
патроциниум — так до сих пор обозначают римляне
покровительство другим, причем думают, что
какой-то Патрон, один из товарищей Эвандра, был
заботливым отцом и защитником слабых, вследствие
чего и деятельность такого характера получила названное
имя. Всего вероятнее, Ромул дал им это имя
для того, чтобы первые и самые сильные пеклись и заботились
о слабых, как отцы, и вместе с тем давали
понять другим, чтобы они не боялись сильных и не
роптали на те почести, которые оказывают им, но любили
их, смотрели на них, как на отцов, считали ими
и называли этим именем. В то время как чужеземцы
до сих пор еще зовут сенаторов повелителями, сами
римляне называют их только отцами, внесенными в
списки,— имя, которое служит выражением величайшего
почета и уважения и в то же время не возбуждает
ни малейшего чувства зависти. Сперва их называли
просто отцами, но позже, когда число их увеличилось,
их стали называть отцами, внесенными в
списки. Это имя было в глазах Ромула высшим в отличие
сенаторского сословия от нашего класса.

Он сделал еще другое отличие аристократии от
простого народа: одних он назвал патронами, т. е.
покровителями, других — клиентами, т. е. покровительствуемыми,
и вместе с тем замечательно умно
связал их заботою об общем благе и лежащими на
каждой из сторон важными взаимными обязательствами
в будущем. Первые растолковывали последним
законы, защищали их на суде, были их советниками
и опекунами во всем, вторые не только оказывали им
уважение и почет, но и помогали им выдавать замуж
дочерей, если патроны были бедны, и платили за них
долги. Ни закон, ни магистрат не мог заставить клиента
давать показания против патрона, или патрона
против клиента. Позже для патронов считалось неприличным,
низким брать деньги с клиента, хотя остальные
обязательства остались в силе. Но довольно
об этом.
3. Плутарх, т. 1. "'*'
XIV. СПУСТЯ три месяца по основании города,
произошло, как рассказывает историк Фабий, смелое
похищение женщин. Некоторые говорят, что Ромул,
сам человек воинственный, получил предсказание
оракула, что Риму суждено взрости, увеличиться и
достичь огромных размеров — среди войн, поэтому
царь первым оскорбил сабинцев. Он похитил немного
девушек, всего тридцать,— он искал скорей предлога
к войне, нежели женщин. Но это не заслуживает доверия:
он видел, что город быстро наполнился жителями,
из которых женаты были только немногие.
Большая часть из них состояла из бедняков — простолюдинов,
презираемых и не дававших повода рассчитывать,
что они станут жить оседло. Он надеялся,
что оскорбление, нанесенное сабинцам, послужит косвенным
образом, началом общения и сношений с ними,
если только удастся приобрести нравственное
влияние на женщин. К приведению в исполнение
своего плана он приступил следующим образом.
Прежде всего он распустил слух, что нашел в земле
алтарь какого-то бога. Бога этого называли Консом,
быть может, как бога совета,— консилий до сих
пор еще значит по-латыни совет, как высшие магистраты,
консулы, значит, советники — или же его
отождествляли с конным Нептуном, так как алтарь
последнего стоит в Большом Цирке, невидимый в
остальное время, его показывают только во время
скачек. Другие же говорят, вообще, что, так как план
хранился в тайне, не был никому известен, то вполне
основательно было посвятить алтарь божеству, скрытый
под землею.
Когда он был найден, Ромул принес на нем пышную
жертву и устроил игры, народный праздник, на
который разослал приглашения всюду. Собралась
масса народу. Сам он, вместе с избранными гражданами,
занимал почетное место в красного цвета плаще.
Знак нападения должен был состоять в том, что
он встанет с места, снимет плащ и снова наденет его.
Множество вооруженных мечами людей наблюдало
за его движениями и, когда он подал знак, обнажили
мечи, с криком бросились вперед и стали уводить дочерей
сабинцев, позволяя их отцам спасаться бегством.
Одни говорят, что было захвачено только тридцать,
именем которых названы курии, по Валерию
Днтийскому — пятьсот двадцать семь, по словам
Юбы — шестьсот восемьдесят три девушки; что больше
всего оправдывало Ромула в глазах других: за*
мужняя женщина была захвачена только одна, Гер- ,
силия, да и то по ошибке, так что похищение женщин,
не имело целью ни насилие, ни оскорбление, — им.',
желали слить, соединить в одно целое самыми тесными
узами два народа. Герсилия вышла, говорят, замуж
за очень знатного римлянина, Гостилия, по другим
— даже за самого Ромула. Он имел от нее детей
— единственную дочь, Приму, названную так,
как первенец, и единственного сына, которому отец
дал имя Аоллия в память того, что он собрал вместе
граждан. Некоторые говорят, что позже он
получил имя Авиллия. Об этом рассказывает историк
Зенодот Трезенский, но находит себе многих
противников.

XV. ГОВОРЯТ, между похищенными тогда девушками
выделялась одна своею замечательной красотою и
высоким ростом. Какие-то простолюдины повели девушку
с собой, как вдруг им попалось навстречу несколько
знатных мужей, которые стали отнимать ее.
Похитители стали кричать, что ведут ее к Таласию,
молодому человеку, уважаемому за свои нравственные
качества. Услыхав это, защитники девушки стали
выражать ему добрые пожелания и на радостях хлопать
в ладоши, некоторые же даже вернулись обратно
и пошли следом за провожатыми в знак любви и уважения
к Таласию, выкрикивая его имя. Вот почему
римляне до сих пор еще во время свадьбы употребляют
припев: Таласий!, как греки Гименей!. Говорят,
Таласий был счастлив в браке.
Карфагенянин Секстин Сулла, высокообразованный
человек, говорил мне, что этот крик Ромул назначил
как сигнал похищения. Все уводившие девушек
кричали: талассио! — обычай, оставшийся вследствие
этого и при свадьбах. Большинство же, между
прочим Юба, думает, что слово это — знак приказания,
заставляющий работать, заниматься прядением
шерсти, хотя в т время греческие слова не входили
еще в состав латинского языка. Но, если слово это
принимать не в дурном смысле, мало того, допустить,

67

Тесей и Ромул
что у римлян слово таласия имело то же значение,
что у нас, мы можем найти ему другое, более удачное
объяснение. Когда сабинцы заключили мир с римлянами,
одно из их условий, касавшееся женщин, говорило,
что они не должны ничего делать мужьям, как
только прясть шерсть. Таким образом, при позднейших
браках, сохранился обычай, что родители невесты,
или гости, или вообще присутствующие кричат в
шутку: талассио! в знак того, что женщина, выходя
замуж, не должна делать ничего другого, как прясть
шерсть. До сих пор еще продолжает существовать
обычай, что новобрачная не переступает сама порога
дома, а вносится в него на руках, в знак того, что некогда
женщин внесли в дом силой, что они вошли в
него не добровольно. Некоторые говорят, что волосы
новобрачной обрезают острием маленького копья в
знак того, что первый брак был совершен среди битвы
и грома оружия. Этого вопроса я касался подробнее
в своем сочинении Римские изыскания. Женщины
были похищены около восемнадцатого числа
секстилия месяца, теперешнего августа, в день
праздника Консуалий.
XVI. САБИНЦЫ были большой и воинственный народ.
Они жили в неукрепленных местечках, как
спартанские колонисты, гордились этим и ничего не
боялись. Тем не менее, они чувствовали себя связанными
драгоценным залогом и, боясь за судьбу своих
дочерей, отправили послов с справедливыми и скромными
требованиями,— Ромул должен был выдать им
девушек, отказаться от насильственных поступков;
затем два народа должны были мирно и дозволенными
средствами сделаться друзьями и родственниками.
Ромул не выдал девушек, но предложил сабинцам
заключить с ним союз. В то время как все они тратили
время на советы и вооружения, царь ценинский,
Акрон, человек решительный и опытный полководец,
отнесшийся с недоверием уже к первому смелому поступку
Ромула, видевший в похищении женщин опасность
для всех и не желавший оставлять этого без наказания,
первым объявил Ромулу войну и пошел на
него со своими многочисленными войсками. Противник
его также выступил ему навстречу.

68

Когда они приблизились настолько, что могли видеть
Друг друга, они вызвали один другого на поединок,
причем их войска должны были спокойно стоять
в боевом порядке. Ромул дал обет Юпитеру принести
ему в дар оружие врага, если он победит и убьет его.

Он одолел Акрона, умертвил, разбил в сражении его
войска и взял его город. Он пощадил жителей, но
приказал им переселиться в Рим на равных правах с
коренными гражданами. Такая политика и служила
главным образом к усилению могущества Рима, который
всегда присоединял, включал побежденных в
число своих граждан.
Желая обставить возможно большим блеском исполнение
обета, данного им Юпитеру, и сделать удовольствие
гражданам, Ромул приказал срубить вблизи
лагеря огромный дуб, придал ему вид победного
трофея и повесил на нем в строгом порядке доспехи
Акрона, сам же надел дорогое платье, украсил свои
длинные волосы лавровым венком, положил свой трофей
на правое плечо, затем, высоко подняв его, запел
победную песню и пошел вперед в сопровождении вооруженных
солдат. Граждане принимали их с удивлением,
смешанным с восторгом. Эта торжественная
процессия послужила началом и образцом позднейших
триумфов. Трофей был назван даром ЮпитеруФеретрию:
поражать по-латыни ферире, Ромул
же молил о том, чтобы ему поразить и убить противника.
Доспехи же названы опимиа, как говорит
Варрон, потому, что опес значит по-латыни также
богатство. Все же вернее производство этого слова
"?т дела,— дело по-латыни опус. Опимиа может
посвятить полководец, собственноручно убивший
неприятельского предводителя. Честь эта выпала до
сих пор только трем римским полководцам: во-первых,
Ромулу, убившему ценинского царя Акрона, затем
Корнелию Коссу, умертвившему этруска Толумния
и, наконец, Клавдию Марцеллу, убившему галльского
царя Бритомарта. Косе и Марцелл выезжали в
город уже на колеснице в четверку, причем сами несли
свои трофеи. Если Дионисий говорит, что Ромул
вступил в город на колеснице, он ошибается: первым,
по рассказам, придал триумфу блестящую внешность
сын Демарата — Тарквиний. По другим, первым по69
явился на колеснице, в триумфальной процессии,
Попликола. Все находящиеся в Риме статуи Ромулатриумфатора
представляют его пешим.
XVII. ПОСЛЕ взятия Ценины, когда другие сабинцы
готовились еще к походу, жители Фиден, Крустумерия
и Антемны объявили римлянам войну, рни также
проиграли сражение и сдали свои города Ромулу, который
поделил их земли, а самих переселил в Рим.
Ромул разделил всю землю между своими гражданами,
кроме той, которой владели отцы похищенных
девушек и которую он оставил им в собственность.
Остальные сабинцы сочли себя оскорбленными его
поступком, выбрали в полководцы Татия и двинули
свои войска к Риму.
Доступ к городу был труден, его защищал нынешний
Капитолий, где стоял гарнизон под начальством
Тарпея, а не девушки Тарпеи, как говорят некоторые,
желая выставить Ромула глупцом. Дочь начальника
гарнизона, Тарпея, предала город сабинцам, прельстившись
золотыми браслетами, которые видела у них
на руках. В награду за измену она потребовала с них
то, что они носили на левой руке. Татий согласился.
Ночью она отворила единственные ворота и впустила
сабинцев.
Кажется, не один Антигон говорил, что он любит
собирающихся предать, но ненавидит уже предавших
и не один Цезарь отозвался о царе фракийском, Риметалке,
что он любит измену, но ненавидит изменника,
•— это чувство питают к негодяям все те, кто
нуждается в них, — как мы нуждаемся в яде и желчи
некоторых животных — ласковы с ними, пока не могут
обойтись без них, ненавидят их испорченность,
когда достигнут своей цели. Точно такое же чувство
пробудилось тогда в душе Татия и в отношении к
Тарпее: он приказал сабинцам, не забывая о заключенном
ими условии, не жалеть того, что у них на левой
руке, первым снял с руки браслет и вместе со
щитом бросил его в девушку. Все последовали его
примеру, и, забросанная золотом и погребенная под
щитами, она умерла под их тяжелой массой. Историк
Юба пишет, со слов Сульпиция Гальбы, что и Тарпеи
был уличен и обвинен Ромулом в измене. Некоторые,
между прочим Антигон, передают о Тарпее невероятные
вещи, будто она была дочерью сабинского вождя
Татия; что, по их словам, она сделалась женою Ромула
против ее желания и решилась на свой поступок
ради отца. Поэт Симил рассказывает совершенный
вздор, утверждая, что Тарпея помогла овладеть Капитолием
не сабинцам, а кельтам, влюбившись в их
царя. Вот его стихи:
Древле Тарпея жила на крутых Капитолия скалах,
Гибель она принесла крепкого Рима стенам.

Брачное ложе она разделить со владыкою кельтов
Страстно желая, врагу город родной предала.
Несколькими строками ниже он говорит об ее
смерти:
Бойи убили ее и бесчисленных кельтов дружины.
Там же, за Падом-рекой, тело ее погребли.
Бросили кучу щитов на нее их отважные руки,
Девы-преступницы труп пышным надгробьем закрыв.
XVIII. В ПАМЯТЬ Тарпеи, погребенной на холме,
холм тот назывался Тарпейским, пока царь Тарквиний,
строя здесь храм Юпитеру, не велел перенести ее
прах в другое место. Имя Тарпеи исчезло. Только
скалу на Капитолии, откуда бросали преступников,
до сих пор еще зовут Тарпейской.
Когда сабинцы заняли Капитолий, раздраженный
Ромул стал вызывать их на сражение. Татий смело
принял вызов, видя, что в случае поражения ему
можно будет отступить в крепость. Свободное пространство,
где должно было произойти сражение, было
окружено многими холмами. Благодаря неудобству
места битве следовало быть жестокой и упорной: на
тесном и малом пространстве невозможно было ни
бегство, ни преследование неприятеля. Кроме того,
несколько дней назад было наводнение, причем река
оставила после себя слой глубокого и незаметного
Для глаза илу, на низменных участках на нынешнем
форуме. Его не было видно, поэтому и нельзя было
остерегаться; кроме того, он был низок и опасен. Сабинцы,
ничего не подозревая, быстро бежали к этому
месту. Их спас счастливый случай. Курций, аристократ,
гордившийся своими подвигами, человек заносчивый,
ехал на лошади далеко впереди остальных.
Когда его лошадь увязла в трясине, он старался выб71
Тесей и
раться из нее, ударяя ее и понукая, но, не видя успеха,
оставил лошадь и должен был позаботиться о
своем собственном спасении. В память его место это
до сих пор еще называется Куртиос Лаккос '.
Избегнувшие опасности сабинцы дрались отчаянно;
но никто не получил перевеса, несмотря на огромное
число убитых, между которыми был и Гостилий.
Говорят, он был мужем Герсилии и дедом Гостилия,
царствовавшего после Нумы. Вероятно, в узком пространстве
происходило много схваток. Из них памятна
одна, последняя, где Ромул был ранен камнем в
голову и едва не упал. Он не мог оказать сабинцам
такого мужественного отпора, как раньше. Римляне
дрогнули и, прогнанные с ровного места, побежали по
направлению к Палатинскому холму. Ромул, успевший
прийти в себя от удара, хотел идти с оружием в
руках навстречу бегущим, обратить их против неприятеля,
и с громким криком ободрял своих выстроиться
в боевой порядок и снова принять участие в
сражении. Но вокруг него все бежали. Никто не смел
вернуться назад, и он поднял руки к небу и стал молить
Юпитера остановить бегущих солдат, не дать погибнуть
римскому государству, но спасти его. Когда
он кончил свою молитву, многим стало стыдно своего
царя, и в душах беглецов опять проснулось мужество.
Сперва они остановились там, где стоит теперь храм
Юпитера Статора, в переводе Останавливающего,
затем построились в боевой порядок и прогнали сабинцев
до нынешней Регии и храма Весты.
XIX. ЗДЕСЬ они стали готовиться к новому сражению;
но их остановило необыкновенное, не поддающееся
описанию зрелище. Со всех сторон появились бежавшие
с криком и воплями, через оружие и трупы
к своим мужьям и отцам, точно исступленные, похищенные
дочери сабинцев, одни с грудными детьми, которых
они прижимали к груди, другие с распущенными
волосами; но все они называли самыми нежными
именами то сабинцев, то римлян. Те и другие были
растроганы и дали им место в своих рядах. Их рыдания
слышали все. Они возбуждали к себе сострадание
одним своим видом, но еще более своими речами, коСигНиз
•— Курциево озеро (лат.)

72

торые они начали защитой своих прав и увещаниями
и кончили мольбами и просьбами. Чем оскорбили мы
вас,— говорили они,— чем провинились перед вами,
что нам пришлось уже вытерпеть лютое горе и приходится
терпеть его теперь? Нас похитили насильно,
противозаконно те, кому мы принадлежим в настоящее
время; но, когда нас похитили, наши братья, отцы
и близкие так долго не вспоминали о нас, что мы принуждены
были соединиться самыми тесными узами с
предметом нашей жесточайшей ненависти и теперь
должны бояться за тех, кто увел нас, поправ законы,—
когда они сражаются, и плакать по ним, когда
они умирают! — Вы не явились мстителями нашим
оскорбителям за нас, девушек, теперь же лишаете
жен — мужей, детей — их матерей. Помощь, которую
вы оказываете теперь нам, несчастным, хуже вашего
прежнего равнодушия к нашей судьбе и предательства.
Вот как любили нас они, и вот как жалеете нас
вы! Если бы даже вы вели войну из-за чего-либо другого,
вы все-таки должны были прекратить ее, так
как сделались благодаря нам зятьями, дедами и
ближними родственниками; но, если война ведется изза
нас, уведите нас с вашими зятьями и нашими
детьми и верните нам наших отцов и родственников,
не отнимайте от нас наших детей и мужей! Заклинаем
вас, не заставляйте нас снова делаться рабами!..
Так горячо просила Герсилия; ее просьбы поддержали
и другие женщины. Было заключено перемирие.
Предводители вступили в переговоры. В это время
женщины водили своих мужей к своим отцам и братьям,
брали с собой детей, носили нуждавшимся пищу
и питье, раненых приносили к себе в дом и окружали
их своими попечениями, позволяли им убедиться,
что они хозяйки у себя в доме, что их мужья
оказывали им всяческое внимание и уважали их и
любили, как только умели.
По условию мирного договора, каждая женщина
могла остаться, если желала, у своего мужа, но, как
сказано выше, должна была быть свободна от всякого
тРУДа и всякой черной работы, кроме пряжи шерсти;
римляне и сабинцы обязаны жить в городе вместе;
последний должен называться в честь Ромула Римом,
но все римляне — квиритами в честь родины Татия;

73

власть и начальство должны быть разделены между
обоими царями.
Место, где заключен был этот договор, до сих
пор еще называется Комитием, от латинского комире
— собираться.
XX. НАСЕЛЕНИЕ города увеличилось, вследствие
чего из сабинцев было избрано сто новых патрициев.
Число солдат легиона увеличилось до шести тысяч
пехоты и шести сотен конницы. Было составлено три
трибы, названные: первая в честь Ромула — Рамны,
вторая — Татии, в честь Татия, и третья — Лукеры,
по имени священной рощи, куда спасались многие,
искавшие себе убежище и получившие затем
права гражданства: роща по-латыни — лукос
[1исиз]. Что триб было столько, видно из самого их
имени: до сих пор еще наши филы римляне называют
трибами, филархов — трибунами. Каждая триба состояла
из десяти курий, названных, как уверяют некоторые,
именами женщин, о которых говорено выше.
Но этому трудно верить: многие из них имеют имена
различных местностей.
Женщинам оказаны были и многие другие знаки
уважения; например, мужчины должны были уступать
им дорогу, не говорить в обществе женщин ничего неприличного,
не показываться перед ними голыми; они
не могли быть обвиняемы в убийстве; они, как и их
дети, носили на шее буллу, названную так по сходству
с пузырем, и тогу с красною каймой.

Цари совещались не сразу вместе, друг с другом,—
каждый имел сперва отдельные совещания с сенаторами,
и затем все собирались вместе на общий совет.
Татий жил там, где в настоящее время стоит храм
Юноны-Монеты, Ромул — у лестницы Кака. Она
находится при спуске с Палатинского холма в Большой
Цирк. Здесь же росло, говорят, священное кизиловое
дерево, с которым связано следующее предание.
Желая испытать свои силы, Ромул бросил однажды
с Авентинского холма свое копье с древком из
кизила. Копье ушло глубоко в землю. Несмотря на
усилия многих, никто не мог вытащить его. Древко
осталось в земле, принялось в ней, дало сучья и превратилось
в огромный ствол. Преемники Ромула смотрели
на него как на нечто в высшей степени священ74
Тесей я Ромул
ное, берегли его, чтили и окружили стеною. Если кому-либо
из прохожих он казался вянущим, зелень
его — не свежей, но как бы чахнущей от недостатка
питания, он тотчас же громко заявлял об этом попадавшимся
ему навстречу. Те, точно на пожаре, с криком
требовали воды и сбегались со всех сторон к
месту с полными воды кувшинами. Говорят, когда
Гай Цезарь Калигула приказал ремонтировать лестницу,
рабочие, роя поблизости землю, нечаянно повредили
все корни дерева, и оно засохло.
XXI. САБИНЦЫ приняли римские названия месяцев,
о чем я привел необходимые замечания в жизнеописании
Нумы, Ромул же ввел в войске щиты употреблявшегося
у них образца и переменил вооружение
как свое, так и римских солдат, носивших раньше
щиты аргосского образца. Праздники и жертвы были
у них установлены общие, причем оба народа удержали
те из них, которые существовали раньше, и
учредили новые, например, Матроналии, в честь женщин,
содействовавших окончанию войны, и Карменталии.
Одни говорят, что Кармента — парка, виновница
человеческого рождения, вследствие чего ее особенно
чтут матери, другие — что Карментой была названа
вещая жена аркадского царя Эвандра, облекавшая
свои предсказания в стихотворную форму: стихотворение
по-латыни — кармен. Настоящее ее
имя было Никострата. С этим объяснением согласны
все. Некоторые, однако, дают имени Карменты более
правдоподобное объяснение и переводят его безумная,
так как в исступлении теряется рассудок.
Не иметь чего-либо по-латыни — карёре, ум —
мене. О празднике Палилий было сказано выше.
Праздник Луперкалий, судя по времени, в которое
его справляют, принадлежит к числу очистительных:
ом происходит в несчастные дни февраля месяца,
очистительного месяца в переводе. День праздника
назывался издавна фебрата. У греков ему соответствует
праздник Ликеи, что служит доказательством,
что в глубокой древности празднование его перенесли
сюда из Аркадии товарищи Эвандра. Мнение это
разделяется всеми: имя праздника происходит от
волчицы. Мы видим, по крайней мере, что луперки
начинают бежать от того места, где, по преданию,
был брошен Ромул; но то, что они делают,
трудно объяснимо. Они убивают коз, затем один из
них дотрагивается окровавленным ножом до лба двух
присылаемых к ним мальчиков хороших фамилий,
другие начинают стирать кровь клочком шерсти, омоченной
в молоке. Когда мальчикам стирают кровь,
они должны смеяться. Затем из козьей кожи луперки
выкраивают ремни и бегают потом голыми, но в передниках,
по улицам и бьют прохожих ремнями.
Молодые женщины не уклоняются от ударов, думая
что они при беременности облегчают роды. Особенность
праздника состоит также в том, что луперки
приносят в жертву собаку. Бутас, написавший в элегическом
размере сборник легенд о происхождении
римских обычаев, говорит, что, когда Ромул убил со
своими товарищами Амулия, они в восторге побежали
туда, где его с братом малолетками нашла волчица;
что названный праздник установлен в подражание
их бегу и что молодые люди бегут,

Встречным наносят удары; так некогда, Альбу покинув,
Юные Ромул и Рем мчались с мечами в руках.
Окровавленным ножом дотрагиваются до лба, по
его объяснению, в знак того, что тогда совершено
было убийство и убийцам угрожала опасность, кровь
же обтирают молоком в память того, что братья были
вскормлены им. Историк Гай Ацилий говорит, что
0ще до основания города, Ромул с товарищами потерял
свои стада. Они помолились Фавну и побежали
искать их, раздевшись донага, чтоб не устать вспотевши.
Вот почему луперки бегают голыми. Если
жертва очистительная, они приносят в жертву собаку
в видах очищения, как и греки, при очистительных
жертвах, убивают собак и часто совершают
перискилакисмы; но если же жертва благодарственная—
волчице, за воспитание и спасение Ромула,—
принесение в жертву собаки вполне естественно:
собака — враг волка, если только луперки
не наказывают, это животное за то, что оно кусает
их, когда они бегают.
XXII. ПО ПРЕДАНИЮ, Ромул первый установил
культ священного огня и учредил должность весталок.
Некоторые приписывают это Нуме. Известно, однако,

76

что Ромул был очень благочестив, затем, что владел
искусством прорицания и носил при гаданиях литюон
[Шииз] — кривую палку, которою авгуры очерчивают
в воздухе четырехугольник для своих наблюдений.
Он хранился на Палатине, но исчез во время
взятия города галлами. Когда же неприятели были
прогнаны, его нашли под глубоким слоем цепла.
Огонь не тронул его, хотя все другое было истреблено,
уничтожено пожаром.
Ромул издал также некоторые законы. Самый суровый
из них состоит в том, что женщина не имеет
права уйти от мужа; но муж может прогнать жену,
если она оказалась виновной в отравлении или П°Д~
мене детей или была поймана в прелюбодеяний- Кто
отсылал жену по другой причине, должен был половину
своего состояния отдать жене, половину —по"
святить Церере. Кто разводился с женой, обязан был
принести жертву подземным богам.
Замечательно, что царь не издал никаких законов,
карающих отцеубийство, и назвал каждое человекоубийство
отцеубийством, так как первое обРека"
лось проклятию, второе считалось вовсе невозможным.
Долго не было примеров подобного рода пРе"
ступления, в Риме никто не решался совершить его
в продолжение почти шестисот лет. Первым отцеубийцей
называют Луция Гостия. Он совершил
это преступление после Второй Пунической войны.
Но об этом довольно.
XXIII. В ПЯТЫЙ год царствования Татия кто-то из
его близких, родственники его встретили направляв"
шихся в Рим лаврентских послов, напали на них в
дороге с целью отнять у них деньги и убили, так как
те не хотели отдать их, защищались. Когда преступление
было совершено, Ромул желал немедленно
наказать виновных; но Татий медлил, откладывал
дело. Это было единственным случаем, из-за которого
У царей вышла явная размолвка друг с другом. В остальном
между ними царствовало единодушие, И они
в полном согласии управляли государством. Между
тем родственники убитых, не получая от Татия законного
удовлетворения, напали на него, когда он прино"
сил в Лавинии жертву вместе с Ромулом, и убили,
Ромула же проводили до дому, прославляя его спра77
ведливость. Он с почетом похоронил Татия — его могила
находится возле Армилустрия, на Авентине,—
и совершенно забыл об убийстве. Некоторые историки
рассказывают, что испуганные лаврентцы выдали
убийц Татия, но Ромул отпустил их, сказав, что
убийство искуплено убийством. Эта фраза заставила
говорить о себе и возбудила подозрение, что ему
было приятно избавиться от товарища по управлению.

Все это не повлекло, однако, за собою никаких
беспорядков; сабинцы оставались спокойны: одни
любили царя, другие боялись его власти, третьи
смотрели на него почти как на бога, что обеспечивало
ему всегдашнюю преданность и уважение с их
стороны.
Ромула уважали многие и не его подданные. Так
древние латиняне отправили к нему послов с предложением
дружбы и союза. Напротив, ему пришлось
взять Фидены, соседний с Римом город, неожиданным
нападением, как рассказывают некоторые,—
он послал вперед конницу и, приказав ей сбить петли
у городских ворот, внезапно появился потом сам.
Другие говорят, что фиденцы напали первыми, взяли
добычу и страшно опустошили страну вплоть до предместья
города. Ромул устроил им засаду, нанес огромные
потери и взял их город. Он не разрушил его,
не разорил, но превратил в римскую колонию —
послал туда, в апрельские иды, две с половиною
тысячи колонистов.
XXIV. ВСКОРЕ затем началась чума; люди умирали
внезапно, не болев. Кроме того, случился неурожай.
Скот перестал давать приплод; в городе выпал кровавый
дождь, так что к ужасным бедствиям присоединился
сильный страх пред гневом богов. То же самое
происходило и в городе Лавренте, вследствие чего не
оставалось никакого сомнения, что боги наказывают
оба города за то, что они оказались несправедливыми
в деле умерщвления Татия и послов. Когда убийцы
были выданы и наказаны, бедствие явно уменьшилось
в обоих городах. Ромул очистил тот и другой город
жертвами, которые, как рассказывают, до сих пор
приносят у Ферентинских ворот. Чума еще не прекратилась,
когда на римлян напали камерийцы, вторгшись
в их владения в полной уверенности, что римля78
Тесей и Ромул
не не в состоянии дать им отпора вследствие постигшего
их несчастья. Ромул немедленно выступил против
них с войском и разбил их, причем они потеряли
шесть тысяч человек. Он взял город и половину жителей
переселил в Рим, в секстильские же календы вывел
в Камерию римских колонистов в двойном числе
против оставшихся в ней жителей. Вот сколько лишних
граждан было у него, хотя Рим существовал
только шестнадцать лет! В числе добычи он привез
из Камерии медную колесницу в четверку лошадей.
Он поставил ее в храм Вулкана вместе со своею статуей,
которую увенчивает богиня Победы.
XXV. ИЗ СОСЕДЕЙ-РИМЛЯН слабые покорялись перед
его возраставшим могуществом и оставались довольны,
когда их оставляли в покое; но сильные, из чувства
боязни и зависти, считали своим долгом не глядеть
равнодушно на усиление власти Ромула, а положить
предел, преграду ее распространению. Первыми
начали войну этруски, жители Вей, большого города,
имевшего обширные владения, потребовав себе уступки
принадлежащих будто бы им Фиден. Это было не
только несправедливо, но даже смешно, так как, когда
населению этого города угрожала опасность со
стороны неприятелей, вейцы не подали им помощи, но
остались безучастными к их гибели, теперь же вздумали
требовать себе их город и земли, которыми владели
другие. Когда Ромул дал им оскорбительный
отказ, они разделили свои войска на два отряда.
Один из них сделал нападение на Фидены, другой
двинулся навстречу Ромулу. Под Фиденами римляне
были разбиты, потеряв две тысячи человек; но лично
Ромул нанес поражение неприятелю, который лишился
более восьми тысяч человек. В окрестностях Фиден
произошло новое сражение. Все согласны, что
победа была одержана главным образом самим Ромулом,
который выказал в полном блеске свои военные
способности, храбрость, далеко нечеловеческую силу
и быстроту движений. Но слишком сказочен, или
скорей вовсе невероятен, рассказ некоторых, будто
из четырнадцати тысяч убитых Ромул собственноручно
положил на месте более половины, как мессенцев
считают хвастунами, когда, по их словам, Аристомен
Убил триста спартанцев.

79

Когда неприятель обратился в бегство, Ромул не
стал преследовать его, а двинулся против самого города.
Жители не могли выдержать осады после нанесенного
им страшного поражения. По их просьбе
был заключен дружественный договор на сто лет,
причем они уступили Ромулу большую часть своих
владений, нынешний Септемпагий, т. е. семь селений,
соляные копи у берега и дали в заложники пятьдесят
граждан лучших фамилий. Вследствие этого царь
справил триумф в октябрьские иды. В процессии шел
в числе других пленных и вейский полководец, старик,
которого считали глупцом и который, несмотря
на свои года, оказался человеком неопытным в делах.
Вот почему до сих пор еще при праздновании дней
побед в Капитолий ведут чрез форум старика в красном
платье с детской буллой на шее, причем глашатай
кричит: Купите сардийцев! Дело в том, что
этруски считаются колонистами Сард, Вейи же —
этрусский город.
XXVI. ВОЙНА эта была последнею, которую вел Ромул.
Затем с ним произошло то, что бывает со многими,
вернее почти со всеми теми, кого большое, необыкновенное
счастье вознесло на вершину могущества
и славы. Надеясь на крепость своей власти и
все более и более обнаруживая свою гордость, он переменил
народную форму правления на монархию,
которая сделалась ненавистной и возбуждала неудовольствие
уже с первых дней одною одеждой царя.
Он стал носить красный хитон и пурпуровую тогу и
занимался делами, сидя на кресле со спинкой. Его
всегда окружали молодые люди, названные целерами
так за ту быстроту, с какою они исполняли данные
им приказания. Другие шли впереди него, разгоняя
палками народ. Они были подпоясаны ремнями, чтобы
связать немедленно всякого, на кого им укажут.
Связывать по-древнелатински — лигаре, в новейшем
языке — аллигаре, откуда и жезлоносцы называются
ликторами, жезлы — бакиа, потому
что тогда они служили вместо палок. Вероятно
и то, что в нынешнем слове ликторы вставлена
буква к, так что прежде они назывались литоры,
соответствует греческим служителям; народ,
по-гречески, до сих пор еще называется лейтон,
чернь—лаос.
XXVII. ПО СМЕРТИ деда, альбанского царя Нумитора,
Ромулу следовало получить по наследству его
престол; но он из желания угодить народу оставил
ему самоуправление и только ежегодно назначал альбанцам
нового наместника. Таким образом, он внушал
и римской аристократии мысль стремиться к уничтожению
монархии, к образованию свободного государства,
учиться управлять и быть управляемыми попеременно.
Ведь к тому времени даже патриции не принимали
участия в правлении. Они отличались перед
другими только именем и наружными знаками и собирались
в сенате скорей по привычке, нежели затем,
чтобы подавать в нем свои мнения. Далее, они должны
были выслушивать молча то, что им приказывали,—
единственное их преимущество перед народом
состояло в том, что они узнавали раньше его принятые
решения,— и расходились. Это не представляло
еще особенного; но, когда царь разделил, по собственному
желанию, завоеванную землю между солдатами
и вернул вейцам их заложников без согласия и желания
сенаторов, он нанес им, в их глазах, тяжкое оскорбление.
Вот почему на них пало подозрение и обвинение,
когда вскоре он исчез необъяснимым образом.
Он исчез в июльские ноны, как называют их теперь,
или в квинтильские, как называли их тогда.
Единственное, что мы знаем о его смерти и с чем все
согласны,— это ее время, о котором я сказал выше.
До сих пор еще в тот день продолжают делать многое,
напоминающее об имевших тогда место печальных
событиях.

Относительно неясных обстоятельств его смерти не
следует удивляться: мы не можем сказать наверное,
ручаться за то, как умер даже Сципион Африканский,
найденный мертвым у себя дома после обеда. Одни
говорят, что он был слабого здоровья, другие,— что
он сам отравился, третьи,— что на него напали прокравшиеся
ночью враги и задушили его. Но труп
Сципиона был, по крайней мере, выставлен на виду
У всех и возбуждал в каждом, кто его видел, подозрения
и догадки насчет его насильственной смерти;
Ромул же исчез внезапно. Никто не видел ни части

81

его трупа, ни куска одежды. Одни говорят, что сенаторы
напали на него в храме Вулкана, убили и искрошили
тело в куски, причем каждый вынес под
платьем его частицу. По словам других, он сделался
невидим не в храме Вулкана и в присутствии не
одних сенаторов. По их рассказам, Ромул собрал народ
за городом, возле Козьего болота. Внезапно в
воздухе произошли удивительные необыкновенные явления
и невероятные перемены: солнце затмилось;
настала ночь, но ночь не тихая, спокойная,—• началась
ужасная гроза и ветер, дувший со всех сторон с яростью
урагана. В то время, как народ бросился бежать
куда ни попало, сенаторы собрались вместе. Когда
гроза кончилась и засияло солнце, народ вернулся на
старое место, ища царя и боязливо спрашивая о нем.
Сенаторы положили конец его поискам и любопытству,
приказав всем почитать и молиться Ромулу, который,
по их словам, вознесся на небо и из доброго царя
будет для них милостивым божеством. Народ поверил
этому и удалился с молитвой, в радости, полный
веселых надежд. Некоторые, однако, с грустью
и негодованием тщательно разыскивали истину и испугали
патрициев, обвиняя их в том, что они морочат
народ и что они сами убили царя.
XXVIII. ТОГДА один переселившийся из Альбы
патриций, Юлий Прокул, принадлежавший к числу
самых знатных граждан, уважаемый за свою жизнь,
друг и доверенное лицо у Ромула, вышел на форум
и под страшною клятвой, прикасаясь при этом к священным
предметам, сказал громко, что, когда он шел,
навстречу ему попался Ромул. Он был так красив и
высок, как никогда раньше. Его блестящее вооружение
горело огнем. Патриций испугался этого зрелища
и спросил: Царь, что с тобой или что задумал ты,
если оставляешь нас в жертву несправедливому, злостному
обвинению и заставляешь сиротеть весь город,
который глубоко скорбит о тебе? — По воле
богов, Прокул,—-отвечал ему царь,— я после долгого
пребывания среди людей основал город, которому
суждено подняться на вершину могущества и славы,
и снова вознесся в свое небесное жилище. Утешься и
передай римлянам, что, если они будут мужественны
и благоразумны, они достигнут высшей степени человеческого
величия. Я буду вашим богом-покровителем,
Квирином. Римляне поверили этому рассказу,
принимая во внимание частью личность рассказчика,
частью данную им клятву. Казалось, ими овладело
настроени'е, по воле свыше похожее на исступление:
ни один голос не поднялся против; всякие подозрения
и обвинения исчезли, и они стали молиться обоготворенному
Квирину.
Такой рассказ существует и у греков о проконнесце
Аристее и астипалейце Клеомеде. Говорят, когда
Аристей умер в красильне, друзья хотели похоронить
его; но его тело внезапно исчезло. Вскоре, однако,
несколько человек, вернувшихся из-за города, сказали,
что видели его по дороге в Кротон. О Клеомеде
рассказывают, что он отличался необычайною силой и
ростом. Как страдавший помешательством, он ударил
однажды, придя в школу, кулаком в столб, поддерживавший
потолок, и сломал его, причем обрушившимся
потолком передавил детей. Спасаясь от погони,
он залез в большой сундук, захлопнул его и
держал изнутри крышку так крепко, что ее не могли
оторвать соединенными усилиями многих. Когда сундук
сломали, в нем не нашли виноватого ни живым,
ни мертвым. В испуге послали вопросить дельфийский
оракул. Пифия отвечала:
Это последний герой, Клеомед из Астипалеи.

Точно так же внезапно сделался невидим и труп
Алкмены, когда ее собрались хоронить. Вместо трупа
нашли на постели камень.
Вообще рассказывают много сказок подобного
рода, равняя смертное по природе с божеством. Преступно
и в высшей степени низко совершенно отнимать
у добродетели ее божественное происхождение;
но смешивать земное с небесным, кроме того, глупо.
Поэтому мы осторожно говорим вместе с Пиндаром,
что
Всякое тело должно подчиниться смерти всесильной,
Но остается навеки образ живой. •
Он лишь один-—от богов. • '
Вот единственное, что есть в нас общего с богами.
Оно приходит оттуда и туда же возвращается, но не

83

вместе с телом, а тогда, когда вполне избавится от
тела, покинет его и сделается вполне чистым, бесплотным
и святым. Пламенную душу Гераклит
считает лучшею. Она выходит из тела, как молния,
прорезывающая тучи. Но душа, облеченная в тело,
душа, имеющая телесную оболочку, наполнена как бы
тяжелыми, густыми испарениями, трудно отрешима от
уз тела и не легко возвращается назад, откуда пришла.
Не посылайте же на небо тела честных людей,
вопреки законам природы, но веруйте, что души
добродетельных людей, вполне по законам природы
и божественной справедливости, из людей
делаются героями, из героев — демонами, наконец
из демонов, если они, как в таинствах, вполне
чисты и святы, чужды всего смертного и подверженного
страданиям,'—становятся богами, но не по
постановлению государства, а в действительности,
заслуженно достигнув прекраснейшего блаженнейшего
конца.
XXIX. ЧТО ЖЕ касается нового имени Ромула —
Квирина, то некоторые видят в нем имя бога войны,
другие думают, что оно значит гражданин, так как
граждан римских зовут квиритами. По мнению
третьих, оно происходит от древнелатинского квирис,
копья, пики, вследствие чего одна из статуй
Юноны, стоящая на копье, носит название Квиритиды.
Точно так же копье, находящееся в Регии, носит имя
Марса, копья же получают в награду отличившиеся
на войне. Таким образом, Ромул был назван Квирином
как бог войны или как бог, сражающийся копьем.
На Квиринальском холме, получившем его имя, ему
был выстроен храм. День, в который он исчез, называется
днем бегства народа и Капратинскими нонами,
так как тогда ходят для принесения жертвы за
город, на Козье болото; коза по-латыни —• капра.
На пути к этому месту для принесения жертв присутствующие
громко выкрикивают имена, часто даваемые
в Италии, например, Марка, Луция, Гая и
т. д., в подражание тем полным ужаса и смятения
окликам, которыми обменивались тогда бегущие.
Некоторые говорят, впрочем, что это делается не для
изображения их состояния во время бегства, но из
желания ободрить и поторопить друг друга, причем

84

Тесёй И Ромул
в подтверждение своего мнения приводят следующий
рассказ.
Взявшие Рим галлы были выгнаны Камиллом;
но государство не могло скоро оправиться от постигшего
его удара. В его пределы вступила сильная неприятельская
армия под начальством Ливия Постума.
Он расположился с войсками невдалеке от Рима и
отправил затем посла объявить, что латинцы желают
возобновить прежние, ослабевшие от времени дружбу
и родственные отношения и новыми брачными связями
вторично соединить оба народа, и что, если им
пошлют достаточное число девушек и вдов, они заключат
с римлянами мир и дружбу, точно так же,
как то было у них раньше с сабинцами.

При этом известии римлянами овладел страх перед
грозившею им войною; но в то же время выдачу
женщин они считали таким же позором, как рабство.
Одна рабыня, Филотида, по-другому — Тутола, помогла
им выйти из затруднения. Она советовала им не
исполнять ни одного из требований, а прибегнуть к
хитрости, не обнажая оружия и не выдавая женщин.
Хитрость состояла в том, что сама Филотида вместе
с другими красивыми рабынями должны были одеться
в платье свободнорожденных женщин и отправиться
к неприятелям. Затем Филотида должна была зажечь
ночью огонь — условный знак, чтобы вооруженные
римляне напали на неприятелей во время сна. План
этот был приведен в исполнение: латинцы дались в
Обман. Филотида зажгла огонь на высокой дикой фиге,
но скрыла его сзади покрывалами и платками, так
что неприятель не видал огня, римляне же прекрасно
видели его. Когда они заметили сигнал, то быстро
выбежали из города, причем часто называли в воротах
друг друга по именам для того, чтобы не медлить.
Они неожиданно напали на неприятеля и разбили
его, учредив в память этой победы праздник.
Ноны называются капратинскими потому, что дикая
фига по-латыни — капрификус. Римляне угоЩают
тогда своих жен за городом, в тени диких фиг.
Рабыни ходят взад и вперед, собираются в кучки и
говорят различные шутки, затем начинают бить одна
Другую и кидаться каменьями в знак того, что они
стояли когда-то на стороне римлян и принимали уча85
Тесей и Ромул
стие в сражении. Это объяснение принято не всеми
историками. Напротив, обычай называть друг друга
днем по имени и ходить для принесения жертвы на
Козье болото, словно на праздник, находит себе более
подтверждения в первом рассказе. Быть может, однако,
оба эти случая имели место в один день, по в
разное время.
По преданию, Ромул исчез на пятьдесят пятом
году от рождения, после тридцативосьмилетнего царствования.
[СОПОСТАВЛЕНИЕ]
XXX (I). ВСЕ, что я мог узнать самого интересного
из жизни Ромула и Тесея, заключается в следующем.
Во-первых, один из них добровольно, по собственному
желанию, имея возможность править Трезеной,
наследством, которым мог гордиться, сам, никем не
принуждаемый, решился совершить великие подвиги;
другой, не желая быть рабом и наказанным, сделался
храбрым, по выражению Платона, конечно, от страха
и принужден был решиться на смелое дело из боязни
пред угрожавшим ему ужасным несчастьем. Далее,
величайшим подвигом для одного было —• убить альбанского
царя, тогда как другой мимоходом, подготовляясь
к дальнейшим подвигам, убил Скирона, Синида,
Прокруста и Коринета, причем, наказав их, освободил
Грецию от кровожадных деспотов, прежде чем ктолибо
узнал имя своего спасителя. Один мог ехать по
морю, не подвергаясь опасности, не рискуя быть обиженным
разбойниками, Ромулу же при жизни Амулия
нельзя было жить спокойно. Важным доказательством
справедливости этих слов служит то обстоятельство,
что, тогда как один, никем не обиженный, напал
на злодеев для защиты других, братья позволяли
царю оскорблять всех, пока их не оскорбили самих.
Если одному ставят в подвиг то, что он получил рану
в сражении с сабинцами, убил Акрона и вел несколько
победоносных войн, этим подвигам мы можем противопоставить
битву с кентаврами и поход амазонок.

Смелый план Тесея избавить сограждан от платежа

86

дани Криту и отдать себя на съедение чудовищу, быть
или жертвой за смерть Андрогея или —• что самое
легкое в сравнении с тем, о чем я говорил выше,—
рабом надменных, враждебно относившихся к нему
людей, исполнять низкие позорные работы, отплыв
добровольно вместе с девушками и мальчиками,—
этот план можно назвать в высшей степени смелым,
как и великодушным, честною заботою об общем
благе, жаждой славы и доблести. Мне кажется, философы
вполне правы, говоря, что любовь боги посылают,
заботясь о спасении молодых людей. По крайней
мере, любовь Ариадны к Тесею, по-моему мнению,
более чем что-либо другое, имеет право считаться
делом богов, желавших быть орудием его спасения.
Ее чувства к нему следует не порицать, но удивляться,
что так поступали не все мужчины и женщины.
Если это выпало на долю одной ей, она, на мой
взгляд, вполне заслужила любовь бога за свое стремление
к прекрасному, честному и идеальному.
XXXI (II). ОБА, Тесей и Ромул, были созданы для
того, чтобы управлять, и ни один из них не сумел
быть царем. Оба они свернули с прямого пути и сделали
перемены в государственном устройстве: один
ввел демократию, другой — тиранию, и оба ошиблись,
но из различных побуждений. Царь должен прежде
всего заботиться о сохранении своей власти, сохранить
же ее можно — удаляясь от недозволенного и
стремясь к дозволенному. Кто или слишком добр, или
слишком строг, тот перестает быть царем или правителем,—
он начинает заискивать перед народом или
превращается в деспота и становится предметом ненависти
или презрения для своих подданных, хотя в
первом случае выказывает свое мягкое доброе сердце,
как во втором — навлекает на себя обвинение в себялюбии
и жестокости.
XXXII (III). ЕСЛИ не следует приписывать гневу
богов даже всех наших несчастий, но искать причины
их в различии нравов и страстей, никто не станет оправдывать
необдуманного гнева Ромула, его безрассудного
раздражения по отношению к брату. Большего
снисхождения заслуживает тот, кого, подобно
более сильному удару, потрясли и лишили равновесия
более важные причины. Если Ромул поссорился с бра87
Тесйй и Ромул
том, взвесив все обстоятельства дела, после зрелого
размышления, из желания общей пользы, нельзя поверить,
что такой ужасный гнев овладел его рассудком
внезапно; в то же время Тесей был вооружен
против сына, ослепленный любовью, ревностью,
вследствие клеветы женщины, чувствами, которым
чужды только немногие люди. Важнее всего то, что
Ромул доказал свое раздражение на деле, что имело
печальный конец, гнев же Тесея ограничился одною
бранью и старческими проклятиями. Дальнейшая
участь его сына зависела от выпавшего ему
на долю жребия. Вот все, что можно сказать
в оправдание Тесея.
ХХХШ (IV). ЧТОБЫ достичь великого, Ромулу пришлось
начать с самого малого. Прежние рабы, свинопасы,
раньше чем сделаться свободными, освободили
почти всех латинцев и в одно время заслужили в
высшей степени почетные прозвища убийц рабов,
спасителей родных, царей народов и основателей
городов,— не пришлецов, как Тесей, который
составил один город из соединения многих общин и
уничтожил много городов, носивших имена древних
царей и героев. Ромул сделал то же, но позже. Он
заставил неприятелей переселиться, разрушить свои
прежние жилища и соединиться с победителями.

Прежде всего ему не приходилось ни населять вновь,
ни увеличивать города, существовавшего раньше,—
он основал новый город и, основав его, приобрел себе
землю, отечество, царскую власть, род, жену и родственников.
Он никого не убивал, не лишал жизни, напротив,
был благодетелем бездомных скитальцев,
желавших сделаться гражданами. Он не убивал разбойников
и злодеев, но покорил народы силой
оружия, завоевал города и отпраздновал свой триумф
над царями и вождями.
XXXIV (V). БЫЛ ЛИ он убийцей несчастного Рема
— вопрос нерешенный. Большая часть писателей
обвиняет в этом других; все же он спас, как всем известно,
от смерти свою мать, своего деда — от позорного,
бесславного рабства и посадил его на престол
Энея. Много добра сделал он добровольно и никому
не повредил даже невольно. Но забывчивость Тесея
и его небрежность относительно условия перемены па88
руса едва ли найдут, на мой взгляд, горячего защитника,
и даже снисходительные судьи едва ли оправдают
его от обвинения в отцеубийстве. Этого не мог
не понять один аттический писатель, который, видя,
как трудно оправдать в этом Тесея его защитникам,
сочинил, будто Эгей, желая увидеть скорей приближавшийся
корабль, быстро побежал в Акрополь,
но поскользнулся и упал. Как будто у царя не
было провожатых или, когда он спешил к морю,
с ним не было рабов!
XXXV (VI). В ПОХИЩЕНИЯХ женщин Тесей не может
найти достаточно справедливого оправдания
своим поступкам, во-первых, потому, что они были
часты,— он похитил Ариадну, Антиопу, трезенку
Анаксо и в заключение всего Елену, когда сам был
стариком, а она еще не достигла половой зрелости,
была еще ребенком, а сам он был уже в годах, когда
ему не следовало думать и о законном браке,— вовторых,
потому, что афинянки, потомки Эрехтея и
Кекропа, умели рожать детей ничуть не хуже девицтрезенок,
спартанок или амазонок. Это он делал, вероятно,
из сладострастия и похоти. Ромул похитил,
во-первых, около восьмисот женщин, но взял себе не
всех, а, говорят, одну Герсилию, других же разделил
между лучшими из граждан. Затем он окружил этих
женщин таким уважением и любовью, так справедливо
относился к ним, что заставил считать их похищение
— нанесенное им оскорбление, в высшей степени
прекрасным поступком и делом высокой государственной
мудрости, имевшими целью сближение народов.
Таким образом, они слились, образовали одно целое,
что стало впоследствии источником взаимной любви
и величия государства. Само время свидетель того,
сколько целомудрия, дружбы и крепости союза было
в заключенных царем браках: в продолжение двухсот
тридцати лет ни один муж не решился развестись с
женою, ни одна жена — с мужем. Греческие ученые
знают имя первого отцеубийцы или матереубийцы;
точно так же каждый римлянин знает, что Корнелий
Спурий первым дал развод жене из-за ее бесплодия.
Последствия деяний Ромула свидетельствуют об их
правильности: благодаря бракам царская власть сделалась
общею, так же как оба народа получили пра89
во гражданства; но любовные связи Тесея не принесли
афинянам ни дружбы, ни союза с другими народами,
напротив, имели своим следствием вражду, войны,
убийства граждан и, наконец, потерю Афин. Только
с трудом и то благодаря снисходительности неприятелей,
которым афиняне покланялись, называя
их богами, они не испытали участи Трои по вине нового
Париса. Мать Тесея не подвергалась опасностям,
но испытала участь Гекабы,— сын оставил, предал ее,
если только рассказ о ее плене не выдумка, хотя было
бы желательно, чтобы это вместе со многим другим
оказалось ложью. Большая разница и в том, какое
участие принимали, по рассказам, боги при их
рождении. Боги очень желали спасения Ромула, между
тем как оракул, данный Эгею и запрещавший
ему вступать в связь с иностранкой, доказывает, что
Тесей родился против воли богов.

ДИКУРГ И НУМА
помпилии
ЛИКУРГ
I. В ОБЩЕМ, ни один из рассказов о законодателе
Ликурге не заслуживает полного доверия. О его про-
исхождении, путешествиях, смерти, наконец, о его за
конах и политической деятельности существуют разно*
речивые показания; но в особенности мало сходства а;
рассказах о времени его жизни.
Одни считают его современником Ифита, принимавшим
вместе с последним участие в установлении
перемирия на время Олимпийских игр,—мнение, раз*
деляемое и философом Аристотелем, который ссылается
на надпись на диске в Олимпии, где упоминается
имя Ликурга. Другие, придерживаясь при хронологических
вычислениях списков династий древних спартанских
царей, например, Эратосфен и Аполлодор, говорят,
что он жил незадолго до первой олимпиады.
Тимей принимает двух Ликургов, живших в Спарте в
разное время,— одному из них предание приписывает
то, что сделано обоими. Старший из них был почти
современником Гомера, или, как утверждают некоторые,
даже лично знал Гомера. К древнему времени
относит его жизнь и Ксенофонт, называя его несколько
раз современником Гераклидов. Но, вероятно, под
Гераклидами он понимал древнейших царей, ближайших
родственников Геракла, так как Гераклидами
назывались и позднейшие спартанские цари.
Ввиду сбивчивости показаний историков мы постараемся
описать жизнь Ликурга на основании тех данных,
которые всего менее противоречат друг другу,
и рассказов лиц, заслуживающих полного доверия.
Поэт Симонид называет, например, отцом Ликурга
не Эвнома. По его словам, Ликург и Эвном были сыновьями
Пританида. Большинство, однако, приводит
другую родословную: если верить им, Прокл, сын
Аристодема, был отцом Соя. Сой имел сына Эврипонта,
последний — Пританида, этот — Эвнома, Эвном,
от первой жены,— Полидекта, от второй, Дионассы,—
Ликурга. Таким образом, по историку Диевтихиду,
Ликург является потомком Прокла в шестом колене
и Геракла в одиннадцатом.
II. ИЗ ЕГО предков самым знаменитым был Сой,
в царствование которого спартанцы обратили илотов
в рабство и присоединили к своим владениям значительную
часть Аркадии. Говорят, Сой, окруженный
однажды клиторцами в неудобной для сражения
и безводной местности, предложил им заключить мир
и возвратить завоеванную у них землю, если они позволят
ему и всему его войску напиться из ближайшего
источника. Мир был заключен под клятвою. Тогда он
собрал свое войско и обещал отдать престол тому, кто
не станет пить. Но никто не мог побороть себя, все
утолили жажду, только один царь, спустившись вниз
на глазах всех, лишь плеснул на себя водой в присут92
ствии неприятелей. Он отступил, но не вернул завоеванной
им земли, ссылаясь на то, что не все пили.
Несмотря на все уважение к нему за его подвиги,
его род называли не его именем, а Эврипонтидами, по
имени его сына,— вероятно, Эврипонт, заискивая у
народа, желая приобрести любовь черни, поступился
частью своих прав неограниченного монарха. Вследствие
этих послаблений народ поднял голову. Следующие
затем цари были или ненавидимы народом за
свою строгость по отношению к нему, или становились
предметом насмешек за свою уступчивость и слабохарактерность,
поэтому в Спарте долго царили безначалие
и смуты, жертвами которых пал и царь, отец
Ликурга. Желая разнять драку, он был ранен кухонным
ножом и умер, оставив престол своему старшему
сыну, Полидекту.

III. КОГДА вскоре скончался и Полидект, все считали
законным наследником престола Ликурга, и, действительно,
он правил государством, пока ему не
сказали, что его невестка беременна. Узнав об этом,
он объявил, что, если новорожденный окажется мальчиком,
он передаст престол ему, лично же будет
управлять государством в качестве опекуна. Опекунов
сирот-царей спартанцы называли продиками.
Между тем вдовствующая царица завела с ним
тайные сношения и говорила, что готова вытравить
свой плод, чтобы выйти замуж за него, когда он
будет царем. Ликург ужаснулся ее жестокости, но не
ответил отказом на ее предложение, сказал, что он в
восторге от него, ничего против него не имеет, только
советует ей не вытравлять плода, беречь себя, не губить
своего здоровья приемом сильнодействующих
средств и объявил, что постарается убить ребенка
тотчас же после его рождения. Таким образом ему
удалось обмануть царицу, пока ей не пришло время
разрешиться от бремени. Когда он заметил, что роды
близки, он отправил во дворец нескольких человек,
в качестве свидетелей разрешения ее от бремени,
а также для надзора за ней, приказав им в случае рождения
девочки передать ее женщинам, мальчика
принести к нему, что бы он ни делал. Царица родила.
В это время он сидел за обедом вместе с высшими
сановниками. Рабы явились к нему с малюткой на

93

руках. Он взял его и обратился к присутствующим со
словами: Вот, спартанцы, ваш царь!. Он положил
его на трон и назвал Харилаем, так как все радовались
и приходили в восторг от его великодушия и
справедливости. Ликург царствовал всего восемь месяцев,
но успел заслужить глубокое уважение от своих
сограждан. Ему повиновались не только по одному
тому, что он был царским опекуном и имел-в
руках верховную власть, большинство охотно исполняло
его приказания, слушалось его, из уважения к
его нравственным качествам. Но у него были и завистники,
старавшиеся помешать успехам молодого
человека, главным образом родня и приближенные
матери-царицы, считавшей себя оскорбленной. Браг
ее, Леонид, позволил себе однажды кровно обидеть
его, сказав, между прочим, что он отлично понимает,
что рано ли, поздно ли, только Ликург будет царем,
желая этим навлечь подозрение на Ликурга и заранее
оклеветать его, как заговорщика, если с царем
случится какое-либо несчастье. Подобного рода слухи
распускала и царица. Глубоко оскорбленный и не желавший
подвергаться случайностям, Ликург решил
покинуть родину, отклонить от себя подозрения и пробыть
в путешествии до тех пор, пока его племянник
подрастет и будет иметь себе наследника.
IV. УЕХАВ, он прежде всего посетил Крит. Изучая
его государственное устройство и беседуя здесь с самыми
известными из граждан, он хвалил некоторые
из их законов и обращал на них внимание, чтобы
перенести их и ввести в употребление у себя в отечестве,
но некоторые не считал заслуживающими этого.
Он очаровал своим любезным и дружеским обращением
и уговорил переселиться в Спарту одного из уважаемых
за свой ум и государственную мудрость островитян
— Фалета. Он слыл лирическим поэтом, на
деле же преследовал те же цели, которые преследовали
лучшие из законодателей. В своих стихотворениях
он желал пробудить любовь к порядку и согласию.
Их мелодия притом много способствовала к установлению
порядка и прекращению раздоров. Слушавшие
их незаметно для себя смягчали свои нравы; в их
сердца глубоко западало стремление к прекрасному
взамен царившей до этого между ними вражды, так
что этот человек в известной степени указал Ликургу
путь для воспитания его народа.

Из Крита Ликург поплыл к берегам Азии. Он желал,
говорят, сравнить простоту и суровость образа
жизни критян с роскошью и изнеженностью ионийцев
— как врач сравнивает хилое и болезненное тело
со здоровым — и, таким образом, увидеть разницу
между их образом жизни и государственным устройством.
Здесь он, вероятно, в первый раз узнал о существовании
поэм Гомера, которые хранились у потомков
Креофила. Он заметил, что между местами,
чтение которых может доставить удовольствие, приятное
развлечение, есть такие, которые заслуживают не
меньшего внимания благодаря заключающимся в них
правилам политики и нравственности, поэтому охотно
списал их и собрал, чтобы привезти домой. Об этих
поэмах греки имели уже смутные представления.
У небольшого числа лиц были отрывки из них, между
тем как сами поэмы переходили из уст в уста в не
имевших между собою связи отрывках. Ликург был
первым, кому мы обязаны знакомству с ними в их
полном виде.
Египтяне уверяют, что Ликург был и у них и что
ему в особенности понравились существовавшие у них
обособленные касты воинов, вследствие чего он ввел
то же и в Спарте и, образовав отдельное сословие
ремесленников и мастеровых, явился основателем
класса настоящих, чистых граждан. С египтянами согласны
и некоторые греческие писатели; но, насколько
мне известно, только один спартанец, Аристократ,
сын Гиппарха, утверждает, что Ликург был на
севере Африки и в Испании, а также, что он путешествовал
по Индии, где будто бы разговаривал
с гимнософистами.
V. МЕЖДУ ТЕМ спартанцы жалели об отъезде Ликурга
и не раз приглашали его вернуться. Они говорили,
что их нынешние цари отличаются от подданных
только титулом и тем почетом, которым они окружены,
в то время, как он создан для того, чтобы
властвовать и обладать способностью оказывать
на других нравственное влияние. Впрочем, и сами
Цари были не против его возвращения,— они надеялись
с его помощью сдержать наглость толпы. Он вернулся
и немедленно приступил к преобразованию существующего
порядка, к коренным реформам государственного
устройства,— по его мнению, отдельные
законы не могли иметь ни успеха, ни пользы; как у
человека больного, страдающего притом различными
болезнями, следует совершенно выгнать болезнь
смесью лекарств со слабительным и предписать ему
новый образ жизни.
С этой целью он прежде всего отправился в Дельфы.
Принесши богу жертву, он вопросил его и вернулся
домой с тем известным оракулом, где пифия
назвала его любимцем богов и скорее богом, нежели
человеком. Когда он просил дать ему лучшие
законы, она отвечала, что бог обещает ему, что лучше
его законов не будет иметь ни одно государство.
Этот ответ ободрил его, и он обратился к самым
влиятельным гражданам с просьбою оказать ему поддержку.
Но прежде всего он открылся своим друзьям,
затем постепенно привлек на свою сторону еще большее
число граждан и склонил их принять участие в
его планах. Выбрав удобное время, он приказал тридцати
аристократам явиться вооруженными утром на
площадь, желая напугать, навести страх на своих противников,
если бы такие оказались. Гермипп сохранил
имена двадцати самых знатных из них; но самым
ревностным помощником Ликурга в деле составления
новых законов был Артмиад. В самом начале этой
суматохи царь Харилай убежал в храм Афины Меднодомной
— он испугался, что все случившееся является
заговором против него,—• но затем склонился на увещания,
взял с граждан клятву, вышел и принял участие
в преобразованиях. Он был слабохарактерен.

Говорят, например, другой его товарищ по престолу,
Архелай, сказал хвалившим молодого царя: Разве
Харилая можно назвать дурным человеком, если он
не сердится даже на негодяев.
Из многих преобразований, введенных Ликургом,
первым и самым важным было учреждение им Совета
старейшин (герусии), который, сдерживая в известных
границах царскую власть и в то же время пользуясь
одинаковым с нею числом голосов при решении
важнейших вопросов, служил, по выражению Платона,
и якорем спасения, и доставлял государству внут96
ренний мир. До сих пор оно не имело под собою
прочной почвы,— то усиливалась власть царя, переходившая
в деспотизм, то власть народа в форме
демократии. Власть старейшин (геронтов) была поставлена
в середине и как бы уравновешивала их,
обеспечивая полный порядок и его прочность. Двадцать
восемь старейшин становились на сторону царя
во всех тех случаях, когда следовало дать отпор демократическим
стремлениям. С другой стороны, они в
случае необходимости оказывали поддержку народу
в его борьбе с деспотизмом. По словам Аристотеля,
число старейшин было такое потому, что из прежних
тридцати сообщников Ликурга двое отказались участвовать
в его предприятии из страха. Сфер, напротив,
говорит, что число сообщников Ликурга было то же,
что сначала,— быть может, потому, что число это четное,
получаемое от умножения семи на четыре, и так
же, как и шесть, равное сумме своих делителей. На
мой же взгляд, старейшин было столько для того,
чтобы вместе с двумя царями их было в общем
тридцать человек.
VI. ЛИКУРГ считал это учреждение настолько важным,
что послал в Дельфы вопросить о нем оракула
и получил от него следующий ответ, так называемую
ретру: Выстрой храм Зевсу-Гелланию и Афине-Геллании,
раздели народ на филы и обы, учреди совет
из тридцати членов, вместе с вождями, и пусть время
от времени народ сбирается между Бабикой и Кнакионом.
Предлагать законы и сбирать голоса должен
ты, окончательное же решение должно принадлежать
народу. Учредить филы и обы значит разделить
народ на мелкие единицы, которые оракул назвал
филами, другие — обами. Под вождями следует
понимать царей. Созывать Народное собрание выражено
словом апелладзейн — по мнению Ликурга,
первым внушил ему мысль издать законы Аполлон
Дельфийский. Бабика и Кнакион называются в настоящее
время Энунтом. Аристотель говорит, что Кнакион
— река, Бабика — мост. Между двумя этими
пунктами происходили в Спарте народные собрания.
Ни портика, ни другого какого-либо здания там не
было: по мнению Ликурга, это не только не делало
присутствующих умнее, но даже вредило им, давая
4- Плутарх, т. 1. 97
им повод болтать, хвастаться и развлекаться пустяками,
когда они во время Народного собрания станут
любоваться статуями, картинами, театральными портиками
или роскошно украшенным потолком здания
Совета. В Народных собраниях никто не имел права
высказывать своего мнения. Народ мог только принимать
или отвергать предложения геронтов и царей.
Впоследствии, когда народ стал искажать, извращать
предложения, вносившиеся на его обсуждение, сокращая
или дополняя их, цари Полидор и Теопомп в
прежней ретре сделали следующую прибавку: Если
народ постановит дурно, царям и старейшинам уйти,
другими словами, они не должны были утверждать
его решений, а вообще распустить собрание, объявить
закрытым, так как оно приносило вред, искажая и извращая
их предложения. Им даже удалось убедить
граждан, что так приказал оракул. Об этом говорит
следующее место из Тиртея:

• Те, кто в пещере Пифона услышали Феба реченье,
Мудрое слово богов в дом свой родной принесли:
Пусть в Совете цари, которых боги почтили,
Первыми будут; пускай милую Спарту хранят
С ними советники-старцы, за ними — мужи из народа,
Те, что должны отвечать речью прямой на вопрос.
VII. НЕСМОТРЯ на то, что Ликург не передал государственной
власти в одни руки, олигархия в чистом
ее виде все еще продолжала заявлять о себе, поэтому
его преемники, замечая, что она переступает предел
возможного и становится невыносимой, учредили
для обуздания ее, как выражается Платон, должность
эфоров. Первыми эфорами, при царе Теопомпе, были
Элат и его товарищи, что имело место спустя около
ста тридцати лет после Ликурга. Говорят, жена Теопомпа
упрекала его за то, что он передает своим детям
меньшую власть, чем он получил сам. Да, меньшую,—
отвечал царь,— зато более прочную. Действительно,
потеряв то, что для них было лишним,
спартанские цари избегли зависти, грозившей им
опасностью. Им не пришлось испытать того, что пришлось
испытать царям мессенским и аргосским со
стороны их подданных, когда они не пожелали поступиться
чем-либо из своих прав в пользу демократии.
Ум и прозорливость Ликурга делаются вполне понятными
тогда только, если обратить внимание на тс
смуты и ссоры, которые происходили у единоплеменников
и соседей спартанцев—мессенцев и аргосцев. Им
достались сначала по жребию даже лучшие участки
в сравнении со спартанцами; но счастье их продолжалось
недолго. Своеволие царей и неповиновение народа
положили конец существовавшему порядку вещей
и дали возможность убедиться, что законодатель
спартанцев, поставивший каждой власти свои пределы,
был для них истинным даром неба, ниспосланным
для их счастья. Но об этом речь впереди.
VIII. ВТОРЫМ из преобразований Ликурга, и самым
смелым из них, было деление им земель. Неравенство
состояний было ужасное: масса нищих и бедняков
угрожали опасностью государству, между тем
как богатство было в руках немногих. Желая уничтожить
гордость, зависть, преступления, роскошь и двесамые
старые и опасные болезни государственного
тела — богатство и бедность, он убедил сограждан
отказаться от владения землею в пользу государства,
сделать новый ее раздел и жить всем на равных
условиях, так чтобы никто не был выше другого,—
отдавая пальму первенства одним нравственным качествам.
Неравенство, различие одного от другого должно
было выражаться только в порицании за дурное
и похвале за хорошее. Приводя свой план в исполнение,
он разделил всю остальную Лаконию на тридцать
тысяч земельных участков для жителей окрестностей
Спарты, периэков и на девять тысяч — округ
самой Спарты: столько именно было спартанцев,
получивших земельный надел. Некоторые говорят, что
Ликург выделил только шесть тысяч участков и что
три тысячи остальных прибавлены позже, Полидором,
Другие же — что из девяти тысяч участков половину
роздал он, половину — Ликург. Каждый участок мог
давать ежегодно семьдесят медимнов ячменя для
мужчины и двенадцать — для женщины, кроме того,
некоторое количество вина и масла, чего, по мнению
Ликурга, было достаточно, чтобы прожить не болея,
в Добром здоровье, и не нуждаясь ни в чем другом.
Говорят, когда он возвращался потом домой и проходил
по Лаконии, где только что кончилась жатва,
он увидел ряды снопов одинаковой величины и сказал
с улыбкой, обращаясь к своим спутникам, что вся
Лакония кажется ему наследством, которое только
разделили поровну многие братья.

IX. ЧТОБЫ окончательно уничтожить всякое неравенство
и несоразмерность, он желал разделить движимое
имущество, но, видя, что собственнику будет
тяжело лишиться своей собственности прямо, пошел
окольным путем и сумел обмануть своими распоряжениями
корыстолюбивых людей. Прежде всего он
изъял из обращения всю золотую и серебряную монету,
приказав употреблять одну железную, но и она
была так тяжела, так массивна при малой своей
стоимости, что для сбережения дома десяти мин нужно
было строить большую кладовую и перевозить их
на телеге. Благодаря такой монете в Лаконии исчезло
много преступлений: кто решился бы воровать,
брать взятку, отнимать деньги другого или грабить,
раз нельзя было скрыть своей добычи, которая к
тому же не представляла ничего завидного и которая
даже разбитою в куски не годилась ни на что? Говорят,
Ликург велел опускать раскаленное железо в
уксус. Этим он лишал его твердости, делал ни на что
негодным, бесполезным по своей хрупкости для выделки
из него каких-либо вещей. Затем Ликург изгнал
из Спарты все бесполезные, лишние ремесла.
Впрочем, если б даже он не изгонял их, большая
часть из них все равно исчезла бы сама собою вместе
с введением новой монеты, так как их вещи не
нашли бы себе сбыта,— железные деньги не ходили
в других греческих государствах; за них ничего не
давали и смеялись над ними, вследствие чего на них
нельзя было купить себе ни заграничных товаров, ни
предметов роскоши. По той же причине чужеземные
корабли не заходили в спартанские гавани. В Спарту
не являлись ни ораторы, ни содержатели гетер, ни
мастера золотых или серебряных дел,— там не было
денег. Таким образом, роскошь, не имея больше того,
что могло поддерживать ее, давать ей средства к существованию,
постепенно исчезла сама собой. Богач
не имел никакого преимущества перед бедным, так
как богатством нельзя было похвастаться публично —•
его следовало хранить дома, где оно было мертвым

100

грузом. Поэтому все предметы первой необходимости
— кровати, стулья, столы — спартанской работы
считались далеко лучше других. В особенности славился
спартанский котон, очень удобный, как говорит
Критий, в походе, так как из него приходилось пить
по необходимости иногда воду,— он скрывал ее неприятный
цвет, а так как вогнутые края задерживали
грязь, то вода, которую приходилось пить, была
чистою. За все это следует благодарить законодателя.
Ремесленники, работавшие прежде предметы
роскоши, должны были употреблять с тех пор
свой талант на изготовление предметов первой
необходимости.
X. С ЦЕЛЬЮ еще более стеснить роскошь и окончательно
уничтожить чувство корысти Ликург установил
третье, во всех отношениях прекрасное, учреждение,
совместные трапезы, сисситии,— для того, чтобы
граждане сходились обедать за общий стол и ели
мясные или мучные кушанья, предписанные законом.
Они не имели права обедать дома, развалившись на
дорогих ложах за дорогими столами, они не должны
были заставлять своих отличных поваров откармливать
себя в темноте, как прожорливых животных,
вредя этим и душе, и телу, предаваясь всякого рода
порочным наклонностям и излишествам, долгому сну,
беря теплые ванны, ничего решительно не делая, словом,
нуждаясь ежедневно в уходе, как больные. Одно
это было важно, но еще важнее было то, что богатство,
выражаясь словами Теофраста, не было ни на
что годно, было не богатством — вследствие учреждения
общего стола и простой пищи. Им нельзя было
пользоваться, оно не могло доставлять чувства радости,
словом, нельзя было ни показать множества своей
драгоценной посуды, ни похвастаться ею, раз бедняк
шел на один обед с богачом. Вот почему в целом
мире в одной Спарте находила себе подтверждение
пословица, что бог богатства слеп и лежит без жизни
и движения, как на картине. Точно так же запрещено
было являться на сисситии сытыми, пообедав
дома. Остальные присутствующие строго наблюдали
за тем, кто не пил и не ел вместе с другими, и обзывали
неженкой спартанца, которому общий стол казался
грубым.

101

XI. ГОВОРЯТ, этот обычай главным образом и восстановил
против Ликурга богатых. Они окружили его
толпой и стали громко ругать его. Наконец, многие
' из них начали кидать на него камнями, вследствие
чего ему пришлось бежать с площади. Он опередил
своих преследователей и скрылся в храм. Только
один молодой человек, Алкандр, не глупый, но горячий
и вспыльчивый, гнался за ним, не отставая, и,
когда Ликург обернулся, ударил его палкой и вышиб
ему глаз. Этот несчастный случай не заставил Ликурга
пасть духом, — он обернулся и показал гражданам
свое окровавленное лицо и изуродованный глаз. При
виде этого их охватило чувство глубокого стыда и
смущения, и они выдали Алкандра Ликургу, которого
проводили до самого дома, выражая ему чувства соболезнования.
Ликург поблагодарил их и простился
с ними, Алкандра же привел к себе домой. Он ему
не сделал, не сказал ничего дурного и только заставил
его прислуживать вместо тех людей и рабов, которые
служили ему обыкновенно. Молодой человек,
оказавшийся не лишенным благородного чувства,
молча исполнял даваемые ему приказания. Находясь
постоянно в обществе Ликурга, он видел, как он кроток,
видел, что его душа чужда страстей, видел его
строгую жизнь, его горячую любовь к труду •—и всей
душой привязался к нему, причем говорил своим знакомым
и друзьям, что Ликург нисколько не суров или
горд,—напротив, он единственный в своем роде человек,
который так ласков и снисходителен в отношении
окружающих. Вот как наказан был Алкандр! Но
это наказание сделало его из дурного, дерзкого молодого
человека вполне приличным и рассудительным...
В память своего несчастия Ликург построил храм
Афине-Оптилетиде: спартанские дорийцы называют
глаз —• оптилос. Некоторые, однако, между прочим
Диоскорид, автор сочинения о государственном
устройстве Спарты, говорит, что действительно Ликург
был ранен, но не лишился глаза, напротив, выстроил
богине храм в благодарность за исцеление.
Как бы то ни было, но после этого печального случая
спартанцы перестали ходить на народные собрания с
палками.
XII. СИССИТИИ называются на Крите андриями,
у спартанцев — фидитиями, быть может, потому,
что участники их были дружны между собою и любили
один другого,— значит, в данном случае лямбда
заменена дельтой — или же вследствие того,
что фидитии приучали к умеренности и бережливости.
В то же время можно предположить, что первый
слог этого слова, по мнению некоторых —- приставка
и что следовало говорить, собственно, эдитии, от
слова эдодэ — пища.
За стол садилось всякий раз человек пятнадцать,
иногда больше, иногда меньше. Каждый из сисситов
приносил ежемесячно медимн ячменя, восемь хоев
вина, пять мин сыру, две с половиной мины винных
ягод и затем немного денег для покупки другой провизии.
Кроме того, каждый принесший жертву посылал
в сисситии лучшую ее часть. Охотники посылали
также часть дичи. Кто опаздывал из-за жертвоприношения
или охоты, мог обедать дома; но другие должны
были быть налицо. Спартанцы долгое время
свято держались обычая обедать вместе. Когда, например,
царь Агид, вернувшийся из удачного похода
против Аттики, хотел отобедать вместе с женою и
послал за своею порцией, полемархи не отпустили ее.
На следующий день рассерженный царь не принес назначенной
по закону жертвы и должен был заплатить
штраф.
На сисситии часто ходили и дети. Их водили туда
как в школу для развития ума. Здесь они слушали
разговоры о политике и видели пред собой наставников
в лучшем смысле этого слова. Сами они учились
шуткам и насмешкам, никогда не оскорбляя. Их
приучали и самих переносить шутки, не обижаясь на
других. Хладнокровно относиться к шуткам считалось
большою честью для спартанца. Кто не желал, чтобы
над ним смеялись, должен был попросить другого
перестать, и насмешник переставал. Старший из сисситов
показывал каждому новому посетителю на
Дверь и говорил: За эту дверь не должно выйти ни
°дно слово!. Каждый желавший сделаться членом
сисситии должен был, говорят, подвергнуться следующего
рода испытанию. Всякий из сисситов брал в
РУку шарик из хлеба и молча кидал его, словно ка103

Плутарх- Избранные жизнеописания
мешек при голосовании, в чашку, которую раб нес на
голове и обходил присутствующих. Кто подавал голос
за избрание, просто бросал шарик, но кто желал сказать
нет,— предварительно сильно сдавливал его в
руке. Раздавленный шарик значил то же, что просверленный
камешек при голосовании. Если таких находили
хоть один, просившему о своем избрании отказывали
в его просьбе, желая, чтобы все члены сисситии
нравились друг другу. Кому отказывали в избрании,
называли каддированным,— чашу, в которую
бросают шарики, зовут каддиком.
Самым любимым кушаньем сисситов была черная
похлебка, так что старики отказывались от мяса,
отдавая свою долю молодым, а сами наливали себе
свое кушанье, похлебку. Говорят, один понтийский
царь купил даже себе спартанского повара исключительно
для приготовления черной похлебки, но,
когда попробовал ее, рассердился. Царь,— сказал
повар,— прежде чем есть эту похлебку, нужно выкупаться
в Эвроте!. Пили сисситы не много и без огня
возвращались домой. Идти по улице с огнем им строго
запрещалось, как в этом, так и в других случаях,
для того, чтобы они приучились ходить ночью смело,
ничего не боясь. Вот каких порядков придерживались
спартанцы в своих общих столах.
XIII. ЗАКОНЫ Ликурга не были писаными, в чем
убеждает нас одна из его ретр. Все, что, по его
мнению, вполне необходимо и важно для счастья и
нравственного совершенства граждан, должно войти
в самые их нравы и образ жизни, чтобы остаться в
них навсегда, сжиться с ними. Добрая воля в его
глазах делала этот союз крепче, нежели принуждение,
а эту волю образовывало в молодых людях воспитание,
которое делало каждого из них законодателем.
Что же касается мелочей, например, денежных дел,—
того, что изменяется, смотря по обстоятельствам,—
он и их счел за лучшее не заключать в рамки писаных
законов и неизменных правил, но дал право
делать в них прибавления или убавления, смотря по
обстоятельствам и мнению умных людей. Вообще все
заботы его как законодателя были обращены на воспитание.
Одна из его ретр, как сказано выше, запрещала
иметь письменные законы, другая была направлена
против роскоши. Крыша в каждом доме могла быть
сделана только одним топором, двери —• одной пилою;
пользоваться другими инструментами запрещалось.
Позже Эпаминоид, сидя за своим столом, сказал,
говорят, что за таким обедом не придет в голову
мысли об измене,— Ликург первый понял, что в таком
доме не может жить ни изнеженный, ни привыкший
к роскоши человек. Действительно, ни в ком не
может быть так мало вкуса и ума, чтобы он приказал,
например, внести в простую хижину кровати с
серебряными ножками, пурпуровые ковры, золотые
кубки и другие предметы роскоши. Напротив, каждый
должен стараться о том, чтобы между его домом и
кроватью, затем между кроватью и платьем, платьем
и остальною обстановкою и хозяйством было соответствие,
чтобы они отвечали одно другому. Этой привычкой
и объясняется выражение Леотихида Старшего,
который, любуясь за обедом в Коринфе роскошно
отделанным штучным потолком, спросил хозяина,
неужели у них растут деревья квадратной формы?
Известна также третья ретра Ликурга, где он
запрещает вести войну с одними и теми же неприятелями,
чтобы, привыкнув оказывать сопротивление,
они не сделались воинственными. Позже за то именно
всего больше и порицали царя Агесилая, что он
своими частыми, неоднократными вторжениями и походами
в Беотию сделал фиванцев достойными противниками
Спарты. Поэтому, видя его раненым, Анталкид
сказал: Фиванцы прекрасно платят тебе за уроки.

Они не хотели и не умели драться, но ты их выучил!
Ретрами Ликург назвал свои постановления
Для того, чтобы убедить всех, что они даны оракулом,
являются его ответами.
XIV. СЧИТАЯ воспитание высшею и лучшею задачей
для законодателя, он приступил к осуществлению
своих планов издалека и прежде всего обратил внимание
на брак и рождение детей. Аристотель ошибается,
говоря, что он желал дать разумное воспитание
и женщинам, но отказался от этого, оказавшись не в
состоянии бороться с слишком большою волей, которую
забрали себе женщины, и их властью над
мужьями. Последним приходилось вследствие частых
походов, оставлять на их руки весь дом и на этом
основании слушаться их, переходя всякую меру, и
даже называть их госпожами. Но Ликург оказал
должное внимание и женскому полу. Девушки должны
были для укрепления' тела бегать, бороться, бросать
диск, кидать копья, чтобы их будущие дети были
крепки телом в самом чреве их здоровой матери, чтобы
их развитие было правильно и чтобы сами матери
могли разрешаться от бремени удачно и легко благодаря
крепости своего тела. Он запретил им баловать
себя, сидеть дома и вести изнеженный образ
жизни. Они, как и мальчики, должны были являться
во время торжественных процессий без платья и плясать
и петь на некоторых праздниках в присутствии
и на виду у молодых людей. Они имели право смеяться
над кем угодно, ловко пользуясь его ошибкой,
с другой стороны, прославлять в песнях тех, кто того
заслуживал, и возбуждать в молодежи горячее соревнование
и честолюбие. Кого они хвалили за его нравственные
качества, кого прославляли девушки, тот
уходил домой в восторге от похвал, зато насмешки,
хотя бы и сказанные в шутливой, неоскорбительной
форме, язвили его так же больно, как строгий выговор,
так как на праздниках вместе с простыми гражданами
присутствовали цари и старейшины. В наготе
девушек не было ничего неприличного. Они были попрежнему
стыдливы и далеки от соблазна, напротив,
этим они приучались к простоте, заботам о своем
теле. Кроме того, женщине внушался благородный
образ мыслей, сознание, что и она может приобщиться
к доблести и почету. Вот почему они могли говорить
и думать так, как то рассказывают о жене Леонида,
Горго. Одна женщина, вероятно, иностранка,
сказала ей: Одни вы, спартанки, делаете, что хотите,
со своими мужьями. Но ведь одни мы и рожаем
мужей,— отвечала царица.
XV. УЖЕ все то, о чем мы говорили до сих пор,
служило побудительною причиною к браку,— я имею
в виду торжественные шествия девушек, их наготу,
их упражнения в борьбе перед глазами молодых людей,
которые шли сюда не с геометрическими, а с
любовными целями, выражаясь языком Платона,—

106

но холостяки подвергались, кроме того, некоторого
рода позору. Они не имели права присутствовать при
празднике гимнопедий. Зимой они по приказу властей
обходили голыми городской рынок и, обходя его, пели
сочиненную на счет их песню, где говорилось, что
они наказаны совершенно справедливо за свое неповиновение
законам. Наконец, им не оказывали уважения
и услуг, которые молодые люди оказывали старшим.
Вот почему никто не отнесся с порицанием к
тем словам, которые были сказаны Деркеллиду, хотя
он был знаменитым полководцем. Один молодой человек,
не встав при его входе, сказал: У тебя нет
сына, который мог бы впоследствии встать передо
мною!..
Невест похищали, но не таких, которые были еще
малы или слишком молоды для брачной жизни, а
вполне зрелых и развившихся. Похищенная отдавалась
на руки подруги невесты.

Внесши в отношения супругов скромность и порядок,
Ликург изгнал такими же решительными мерами
и глупую женскую ревность.
Обычаи, находившиеся в полном соответствии требований
природы с требованиями государственной
жизни, имели тогда так мало общего с тою легкостью,
которую мы встречаем позже в поведении
спартанцев, что случаи прелюбодеяния никогда не
встречались у них. Известен ответ спартанца Герада,
имевший место очень давно. Иностранец спросил его,
как онц наказывают за прелюбодеяние.
— Друг мой,— отвечал спартанец,— прелюбодеяние
неизвестно у нас.
— Ну а если кто-нибудь окажется виновным в
нем? — продолжал спрашивать тот.
— Он должен дать в виде штрафа огромного быка,
который мог бы протянуть шею с вершины Тайгета,
чтобы напиться воды в Эвроте,— отвечал Герад.
— Да разве бывают такие огромные быки? —
спросил удивленный иностранец.
— А разве можно найти в Спарте прелюбодея? —
со смехом отвечал ему Герад.
Вот что известно о спартанских браках.
XVI. ВОСПИТАНИЕ ребенка не зависело от воли
отца,— он приносил его в лесху, место, где сидели

107

старшие члены филы, которые осматривали ребенка.
Если он оказывался крепким и здоровым, его отдавали
кормить отцу, выделив ему при этом один из девяти
земельных участков, но слабых и уродливых
детей кидали в апотеты, пропасть возле Тайгета.
В их глазах жизнь новорожденного была так же бесполезна
ему самому, как и государству, если он был
слаб, хил телом при самом рождении, вследствие чего
женщины для испытания здоровья новорожденного
мыли его не в воде, а в вине,— говорят, эпилептики и
вообще болезненные дети от крепкого вина погибают,
здоровые же становятся от него еще более крепкими
и сильными. Кормилицы ходили за ними очень внимательно
и прекрасно знали свое дело. Они не пеленали
детей, давали полную свободу их членам и всему
вообще телу, приучали их не есть много, не быть
разборчивыми в пище, не бояться в темноте или не
пугаться, оставшись одни, не капризничать и не плакать.
На этом основании даже иностранцы выписывали
для своих детей спартанских кормилиц. Говорят,
кормилица афинянина Алкивиада была спартанка
Амикла. Впоследствии Перикл, по словам Платона,
дал ему в воспитатели раба Зопира, который ни в
чем не отличался от других рабов, тогда как воспитание
спартанских детей Ликург не поручал ни купленным,
ни нанятым за деньги воспитателям. Точно так
же он не позволял отцам давать сыну такое воспитание,
какое они считали нужным. Все дети, которым
только исполнилось семь лет, собирались вместе и делились
на отряды, агёлы. Они жили и ели вместе
и приучались играть и проводить время друг с другом.
Начальником агелы становился тот, кто оказывался
понятливее других и более смелым в гимнастических
упражнениях. Остальным следовало брать с
него пример, исполнять его приказания и беспрекословно
подвергаться от него наказанию, так что школа
эта была школой послушания. Старики смотрели за
играми детей и нередко нарочно доводили до драки,
ссорили их, причем прекрасно узнавали характер
каждого — храбр ли он и не побежит ли с поля битвы.
Чтению и письму они учились, но по необходимости,
остальное же их воспитание преследовало
одну цель: беспрекословное послушание, выносливость
и науку побеждать. С летами их воспитание становилось
суровее: им наголо стригли волосы, приучали
ходить босыми и играть вместе, обыкновенно без
одежды. На тринадцатом году они снимали с себя
хитон и получали на год по одному плащу. Их кожа
была загорелой и грубой. Они не брали теплых
ванн и никогда не умащались; только несколько дней
в году позволялась им эта роскошь. Спали они вместе
по илам, отделениям и агелам на постелях,
сделанных из тростника, который собирали на берегах
Эврота, причем рвали его руками, без помощи
ножа. Зимою клалась под низ подстилка из ежовой
ноги. Это растение примешивалось и в постели, так
как считалось согревающим.

XVII. В ЭТОМ возрасте начинают являться у наиболее
достойных юношей так называемые поклонники.
Старики обращали на них больше внимания, чаще
ходили в их школы для гимнастических упражнений,
смотрели, если они дрались или смеялись один над
другим, причем делали это не мимоходом,— все они
считали себя отцами, учителями и наставниками молодых
людей, так что провинившийся молодой человек
не мог нигде ни на минуту укрыться от выговора
или наказания. Кроме того, к ним приставлялся еще
другой воспитатель, педоном, из числа лучших, достойнейших
граждан, сами же они выбирали из каждой
агелы всегда самого умного и смелого в так называемые
ирёны. Иренами назывались те, кто
уже более года вышел из детского возраста. Меллиренами,
т. е. будущими иренами, называли самых
старших из мальчиков. Двадцатилетний ирен начальствовал
своими подчиненными в примерных сражениях
и распоряжался приготовлениями к обеду.
Взрослым они приказывали сбирать дрова, маленьким
— овощи. Все, что они ни приносили, было ворованным.
Одни отправлялись для этого в сады, другие
прокрадывались в сисситии, стараясь выказать вполне
свою хитрость и осторожность. Попадавшегося без
пощады били плетью как плохого, неловкого вора.
Если представлялся случай, они крали и кушанья,
причем учились нападать на спавших и на плохих
сторожей. Кого ловили в воровстве, того били и заставляли
голодать: пища спартанцев была очень скуд109
ная, для того чтобы заставить их собственными силами
бороться с лишениями и сделать из них людей
смелых и хитрых. Из-за этого им главным образом и
давали мало есть. Но, кроме того, им желали дать
высокий рост: когда жизненный дух не находится
долго на одном месте и в бездействии, большое количество
пищи давит его и заставляет уходить в глубину
и ширину; если же, наоборот, он благодаря своей
легкости может уйти наверх, тело растет свободно,
без принуждения. Этим можно, кажется, объяснить и
красоту: тело тонкое и худощавое скорее уступает
росту, между тем как толстое, упитанное оказывает
ему сопротивление своею тяжестью. Потому-то, без
сомнения, дети, родившиеся от матерей, принимавших
во время беременности слабительное, бывают
худощавы, но красивы и стройны. Жизненная материя
может в данном случае по своей легкости быть
скорей побеждена творящею силой. Исследовать это
явление ближе я предоставляю другим.
XVIII. ДЕТИ старались как можно тщательнее
скрыть свое воровство. Так, один из них, рассказывают,
украл лисенка и спрятал его у себя под плащом.
Зверь распорол ему когтями и зубами живот;
но, не желая выдать себя, мальчик крепился, пока не
умер на месте. Судя по нынешним молодым спартанцам,
в этом нет ничего невероятного: на моих глазах
многие из них умирали во время бичевания на алтаре
Артемиды-Ортии.
После обеда ирен, не выходя из-за стола, приказывал
одному из детей петь, другому задавал какойнибудь
вопрос, на который ответить можно было не
сразу, например: какой человек самый лучший? Или:
что следует думать о том или другом поступке?
Таким образом, их с малых лет приучали отличать
хорошее от дурного и судить о поведении граждан,
потому что тот, кто терялся при вопросах Кто хороший
гражданин? или Кто не заслуживает уважения?
считался умственно неразвитым и неспособным
совершенствоваться нравственно. В ответе должна
была заключаться и причина, и доказательство, но
в краткой, сжатой форме. У отвечавшего невнимательно
ирен кусал в наказание большой палец. Ирен
часто наказывал детей в присутствии стариков и властей,
чтобы они могли видеть, за дело ли и правильно
ли он наказывает их. Во время наказания ему не
мешали; но, когда дети расходились, с него взыскивали,
если он наказал строже, чем следовало, или
если, напротив, поступил чересчур мягко и снисходительно.

Поклонники делили с их любимцами и честь,
и стыд. Когда один мальчик закричал во время борьбы
от страха, начальники наложили штраф на его
поклонника.
XIX. ДЕТЕЙ приучали, кроме того, выражаться колко,
но в изящной форме и в немногих словах — многое.
Ликург, как сказано выше, дал железной монете
при ее огромном весе незначительную ценность; совершенно
иначе поступил он с монетой слов,— он хотел,
чтобы немного простых слов заключали в себе
много глубокого смысла. Заставляя детей подолгу
молчать, он приучал их давать меткие, глубокомысленные
ответы; не знающая меры болтливость делает
разговор пустым и глупым. Когда один афинянин
стал смеяться над короткими спартанскими мечами и
говорил, что фокусники легко проглатывают их на
представлениях в театре, царь Агид сказал: Это,
однако, не мешает нам нашими короткими мечами
доставать неприятелей. Мне кажется, и спартанская
речь, несмотря на свою краткость, прекрасно достигает
своей цели, если она производит глубокое впечатление
на слушателей.
Лично Ликург, без сомнения, выражался кратко
отрывочно, судя по некоторым сохранившимся его
фразам. Сюда, например, принадлежит его известное
выражение относительно одной из форм правления.
Когда кто-то стал требовать, чтобы он ввел в государстве
демократию, он сказал: Введи сперва демократию
у себя в доме. На другой вопрос, зачем он
приказал приносить такие маленькие и бедные жертвы,
он отвечал: Затем, чтобы мы никогда не переставали
чтить богов. Относительно состязаний в
борьбе он заметил, что позволил лишь такие состязания,
где его сограждане не должны поднимать рук.
Рассказывают и о письменных его ответах подобного
Рода, данных им согражданам. Они спросили его:
Как можем мы не испытывать вторжений неприяте111
лей? Он отвечал: Оставайтесь бедными и не желайте
быть ни в чем больше соседа. В другой раз он
выразился о стенах города таким образом: Если город
окружен людьми, не кирпичами, у него есть стены!
Нелегко отвергнуть подлинность этих и других
его письменных ответов подобного характера, но нелегко
и признать их подлинными.
XX. ЧТО спартанцы ненавидели длинные речи, видно
из их афоризмов. Когда, например, кто-то говорил
довольно умно, но некстати, царь Леонид сказал ему:
Друг мой, ты говоришь дело, но не по делу. У племянника
Ликурга, Харилая, спросили, отчего он издал
так мало законов. Оттого,— отвечал он,— что кто
мало говорит, тому не нужно много законов. Когда
некоторые порицали философа Гекатея за то, что он
за званым столом не сказал ни слова, Архидам заметил:
Кто умеет говорить, умеет и выбирать для этого
время. Для доказательства того, что те колкости,
о которых я говорил выше, имели в себе нечто изящное,
приведу несколько примеров. Один негодяй надоел
Демарату своими глупыми вопросами. Он то и
дело спрашивал у него, кто лучше всех из спартанцев,
и получил в ответ: Кто всего менее похож на
тебя. Некоторые восторгались беспристрастностью,
справедливостью приговоров элидцев во время Олимпийских
игр. Что ж удивительного, если элидцы
один день в четыре года умеют быть справедливыми,—
сказал Агид. Один чужеземец, желая доказать
Теопомпу свое расположение, сказал, что его сограждане
зовут не иначе как другом спартанцев, и получил
в ответ: Лучше было бы для тебя, мой милый,
если бы тебя звали другом своих сограждан.
Один афинский ритор назвал спартанцев неучами.—
Совершенно верно,— отвечал ему сын Павсания,
Плистоанакт,— одни только мы из греков не
научились от вас ничему дурному. У Архидама спросили,
сколько всего спартанцев. Он ответил: Достаточно,
друг мой, чтобы прогнать трусов. Из самих
острот спартанцев можно составить себе представление
о тех правилах, которых они держались. Они
приучались никогда не раскрывать рта без нужды и
говорили только то, что заключало в себе мысль, заслуживающую
внимания. Одного спартанца приглашали
идти послушать человека, подражавшего соловьиному
пенью. Я слышал самого соловья,— отвечал
он. Другой, прочитав следующую эпитафию:
Те, кто пожар тирании тушить попытались, погибли;
Медный Арес их настиг у селинунтских ворот,—
сказал: За дело они и погибли — им следовало дать
тирании сгореть дотла. Одному молодому спартанцу
обещали подарить петухов, которые дрались,
пока не умирали на месте. Нет,— сказал он,—
ты дай мне таких, которые убивают других в бою*.

Таковы были их краткие, отрывочные ответы,
и верно выразился тот, кто сказал, что быть спартанцем
— значит заниматься скорей философией,
нежели гимнастикой.
XXI. НА ХОРОВОЕ пение обращалось столько же
внимания, как и на точность и ясность речи. В самих
спартанских песнях было что-то воспламенявшее мужество,
возбуждавшее порыв к действию и призывавшее
на подвиги. Слова их были просты, безыскусственны,
но содержание серьезно и поучительно. То были
большею частью хвалебные песни, прославлявшие
павших за Спарту или порицавшие трусов, которые
живут теперь жалкими, несчастными. Некоторые из
них призывали к смелым деяниям, другие хвалились
прошлыми — смотря по возрасту детей. Нахожу не
лишним привести для примера одну из таких песен.
В праздник были три хора разных возрастов. Хор
стариков начинал и пел:
Когда-то были мы могучи и сильны.
Им отвечал хор мужчин средних лет:
А мы сильны теперь — коль хочешь, испытай!
Третий хор, детский, пел:
Но скоро станем мы еще сильнее вас.
Вообще, если заняться внимательней спартанскими
песнями, из которых некоторые сохранились
еще до сих пор, затем вспомнить, что спартанцы шли
на неприятеля под звуки флейт, мерным шагом, нельзя
не согласиться с Терпандром и Пиндаром, которые

113

видят тесную связь между храбростью спартанцев
и музыкой в их войсках. Первый говорит о Спарте!
Юность здесь пышно цветет, царит здесь звонкая Муза,
Правда повсюду живет...
Второй:
Там старейшин советы;
Копья юных мужей в славный вступают бой,
Там хороводы ведут Муза и Красота.
Оба они рисуют нам спартанцев столько же воин*
ственным, сколько любившим музыку народом. Спартанский
поэт говорит:
Кифары звук мечу не станет уступать.
Точно так же перед сражением царь приносил
жертву музам, для того, вероятно, чтобы воины вспомнили,
чему их учили, и о том, какой приговор ждет
их со стороны составителей песен, чтобы они ни на
минуту не забывали об этом, встретясь лицом к лицу
с опасностью, и показали в битве подвиги, достойные
прославления.
XXII. В ЭТО ВРЕМЯ воспитание молодых людей становилось
уже не таким строгим—им позволяли ходить
за своими волосами, украшать оружие и платье. Радовались,
когда они, как кони, горделиво выступали
и рвались в битву. За волосами они начинали ходить
тотчас же по вступлении их в юношеский возраст, но
в особенности убирали они их в минуту опасности.
Они мазали их маслом и заботливо расчесывали,
помня выражение Ликурга, что волосы красивых
делают красивее, безобразных —еще безобразнее.
В походах гимнастические упражнения молодежи были
не так трудны, да и жизнь ее в остальном была
не так строга: с них спрашивали меньше отчету,
поэтому они были единственным народом, для которого
поход мог считаться отдыхом после военных
упражнений.

Когда войско выстраивалось в боевом порядке
в виду неприятеля, царь приносил в жертву козу
и приказывал всем солдатам надевать венки, флейтистам
же — играть песнь в честь Костра. Сам он начинал
военную песнь, под которую шли спартанцы.
Величественное и в то же время грозное зрелище

114

Ликург и Пума :Помпилий
представляла эта линия людей, шедших в такт под
звуки флейт. Их ряды были сомкнуты; ничье сердце
не билось от страха; они шли навстречу опасности под
звуки песен, спокойно и весело. Ни страх, ни чрезмерная
горячность не могли, конечно, иметь места при
таком настроении; они были спокойны, но вместе
с тем воодушевлены надеждой и мужеством, веря в помощь
божества. Царь шел на неприятеля в окружении
воинов — победителей на играх.
^Говорят, одному спартанцу предлагали на Олимпийских
играх большую сумму с условием, чтобы он
уступил честь победы. Он не принял ее и после трудной
борьбы повалил своего соперника. Что пользы
тебе, спартанец, в твоей победе? — спросили его.
В сражении я пойду с царем впереди войска,—
отвечал он, улыбаясь.
Одержав победу и обратив неприятеля в бегство,
спартанцы преследовали его только на таком расстоя^
нии, чтобы укрепить за собой победу бегством неприятелей,
и затем немедленно возвращались. По их мнению,
было низко, недостойно грека — рубить и убивать
разбитых и отступающих. Их обычай был не только
благороден и великодушен, но и полезен, так как их
враги, зная, что они убивают только сопротивляющихся
и щадят сдающихся, считали выгоднее бежать,
нежели оказывать сопротивление.
XXIII. СОФИСТ Гиппий рассказывает, что сам Ликург
был очень воинствен и принимал участие во
многих походах. Филостефан приписывает даже Ликургу
деление конницы на уламы. Согласно его делению,
улам состоял из пятидесяти всадников, построенных
четырехугольником. Напротив, Деметрий
Фалерский думает, что Ликург не вел никаких войн
и вводил свои преобразования во время мира. Действительно,
мысль установить перемирие на все время
Олимпийских игр может прийти на ум человеку только
мягкому и миролюбивому. Тем не менее, говорят,
по словам Гермиппа, Ликург сначала не сближался
с Ифитом, не принимал участия в его планах. Но,
когда однажды он приехал случайно в Олимпию
и вздумал взглянуть на игры, он услышал за спиной
чей-то голос, как будто человеческий, голос, который
Упрекал его, удивляясь, что он не позволяет своим

115

II

согражданам принимать участие в празднестве. Он
обернулся, но не увидел говорящего. Тогда он счел
это знаком свыше и немедленно сошелся с Ифитом.
Общими силами они придали празднеству более торжественный
характер и сделали более прочным его существование.
XXIV. ВОСПИТАНИЕ продолжалось до зрелого возраста.
Никто не имел права жить так, как он хотел,
напротив, город походил на лагерь, где был установлен
строго определенный образ жизни и занятия, которые
имели в виду лишь благо всех. Вообще спартанцы
считали себя принадлежащими не себе лично,
но отечеству.
Если им не давалось других приказаний, они
смотрели за детьми, учили их чему-либо полезному,
или же сами учились от стариков. Одно из предоставленных
Ликургом своим согражданам преимуществ,
которым можно было завидовать, состояло в том,
что у них было много свободного времени,— заниматься
ремеслами им было строго запрещено, копить же
богатство, что сопряжено с массой труда и забот, им
не было никакой надобности: богатству уже никто не
завидовал и не обращал на него внимания. Землю
обрабатывали им илоты, платившие определенный
оброк. Один спартанец приехал в Афины как раз во
время суда. Узнав, что кого-то осудили за праздность,
и заметив, что он идет повеся голову в сопровождении
печальных, грустных друзей, спартанец попросил
окружающих показать ему человека, осужденного
за любовь к свободе!. Так глубоко презирали спартанцы
занятия ремеслом или имевшие целью наживу.

Вместе с деньгами исчезли в Спарте, конечно,
и всякие тяжбы. Ни корысти, ни бедности там не
стало больше места, вместо них явилось равное
распределение достатка, простота же жизни имела
своим следствием беззаботность. Танцы, пиры,
обеды, охота, гимнастика, разговоры в народных
собраниях поглощали все их время, когда они
не были в походе.
XXV. КОМУ не было еще тридцати лет, те вовсе не
ходили на рынок. Вместо них провизию закупали их
родственники и ближайшие друзья. С другой стороны,
и старшим было бы стыдно, если б они занимались
исключительно этим делом,— большую часть дня им
следовало проводить в гимнасиях и лесхах. Здесь
они сбирались для мирной беседы друг с другом. Ни
р денежных, ни о торговых делах там никогда не шло
речи,— главным предметом их разговора была похвала
хорошему поступку и порицание — дурному; но
и это было облечено в шутливую, веселую форму и,
не оскорбляя никого, служило к исправлению других
и наставляло их. И сам Ликург не был воплощенною
суровостью, напротив, если верить Сосибию, он посвятил
известную статуэтку богу Смеха — он желал, чтобы
во время обеда и подобного рода времяпрепровождения
допускались шутки, как приправа к трудам
и скудной пище. Вообще он приучал сограждан не
желать и не уметь жить отдельно от других, напротив,
они должны были, как пчелы, жить всегда вместе,
сбираться вокруг своего главы и вполне принадлежать
отечеству, совершенно забывая о себе в минуты восторга
и любви к славе. Такие мысли видны и в некоторых
изречениях спартанцев.
Педарит не был избран в число трехсот человек
царского конвоя, но пошел домой с сияющим лицом —
он радовался, что нашлось триста граждан лучше
его.... Полистратид был отправлен вместе с другими
в звании посла к полководцам царя персидского. Когда
его товарищей спросили, явились ли они лично от
себя или их прислало государство, он ответил: Если
наше поручение будет удачно — от имени государства,
нет — по частному делу. Когда несколько участвовавших
в сражении амфипольцев приехали в Спарту
и посетили Аргилеониду, мать Брасида, она спросила
их, пал ли Брасид смертью храбрых, достойною Спарты?
Они стали осыпать героя похвалами и сказали,
что в Спарте нет ему подобного. Друзья мои,-— сказала
она,— не говорите этого: Брасид был мужествен,
храбр; но в Спарте есть много людей лучше его...
•XXVI. ЧЛЕНАМИ герусии Ликург, как мы сказали
выше, назначил сперва тех, кто принимал участие в
его предприятии. Позже он сделал распоряжение, чтобы
в случае смерти одного из них на его место избирался
какой-либо из уважаемых граждан более шестиДесяти
лет от роду. В этом случае начиналось величайшее
состязание в мире, состязание, где каждый бился
. 117
до последних сил. Дело шло не о том, чтобы быть
объявленным самым быстрым на бегу из быстрых, самым
сильным из сильных, а лучшим и умнейшим между
лучшими и умнейшими людьми. За свое нравственное
превосходство победитель получал пожизненно
в награду высшую, если можно выразиться, власть
в государстве, делался господином над жизнью
и смертью, честью и бесчестьем, короче, надо всем,
что стояло на первом плане. Выборы происходили
следующим образом. Когда народ успевал собраться,
выборные запирались в одной комнате соседнего
дома, где не могли никого видеть, так же, как никому
нельзя было видеть их. До них могли доноситься только
крики собравшегося народа: как в этом случае,
так и в других он решал избрание криком. Избираемые
выходили не все сразу, но поодиночке, по жребию
и шли молча чрез все собрание. У тех, кто сидел запершись
в комнате, были в руках дощечки для письма,
на которых они отмечали только силу крика, не
зная, к кому он относится. Они должны были записать
лишь, как сильно кричали тому, кого выводили первым,
вторым, третьим и т. д. Того, кому кричали чаще
и сильнее, объявляли избранным. С венком на голове
он шел в храм в толпе не только не завидовавшей
ему и прославлявшей его молодежи, но и среди множества
женщин, которые хвалили его в песнях и называли
жизнь его счастливой. Каждый из родственников
приглашал его к обеду, говоря, что это — почетное
угощение ему от имени города.

Затем он шел в сисситии, где ничто не нарушало
своего обычного порядка. Единственное отступление
состояло в том, что ему выдавалась вторая доля, которую
он брал и прятал. Когда обед кончался, он
подзывал к себе любимую свою родственницу, стоявшую
у дверей столовой, и отдавал ей свою порцию,
говоря при этом, что дает ей то, что сам получил
в награду, причем женщину, которой было оказано такого
рода отличие, друзья провожали домой.
XXVII. ПРЕКРАСНЫМИ во всех отношениях были
и законы Ликурга относительно погребения покойников.
Чтобы с корнем уничтожить суеверие, он прежде
всего не запрещал хоронить умерших в чепте города
и ставить им памятники вблизи храмов,— он желал,
чтобы молодежь с малых лет имела у себя перед глазами
подобного рода картины, привыкала к ним; чтобы
она не боялась смерти, не находила в ней ничего
страшного, не считала бы себя оскверненною, прикоснувшись
к трупу или перешагнув через могилу; вовторых,
приказал ничего не класть в могилу вместе
с покойником. Его обвивали в красный плащ и клали
на листья маслины. Не было затем позволено надписывать
на могиле имя усопшего, если только он не
был павшим в битве воином или если умершая не
была жрицей. Траур продолжался всего одиннадцать
дней. На двенадцатый день следовало принести жертву
Деметре и перестать плакать. У Ликурга ничто не
было бесцельным, ничего не делалось без нужды —
все его важнейшие распоряжения имели целью хвалить
доброе и порицать дурное. Он наполнил город
множеством образцов для подражания. С ними постоянно
приходилось сталкиваться, вместе с ними
росли, вследствие чего для каждого они служили путем
и примером к достижению добродетели.
На этом основании Ликург не позволил уезжать из
дому и путешествовать без определенной цели, перенимая
чужие нравы и подражая образу жизни, лишенному
порядка, и государственному устройству, не
имеющему стройной системы. Мало того, он даже выселял
иностранцев, если они приезжали в Спарту без
всякой цели или жили в ней тайно, но не потому, как
думает Фукидид, что боялся, как бы они не ввели
у себя дома его государственного устройства или не
научились чему-либо полезному, ведущему к нравственному
совершенству, а просто потому, чтобы не сделались
учителями порока. С новыми лицами входят,
естественно, и новые речи, с новыми речами являются
новые понятия, вследствие чего на сцену выступает,
конечно, множество желаний и стремлений, не имеющих
ничего общего с установившимся порядком правления.
Поэтому Ликург считал нужным строже беречь
родной город от внесения в него дурных нравов, нежели
от занесения в него заразы извне.
ХХУШ. ВО ВСЕМ, о чем мы до сих пор говорили, мы
не видим ни одного следа несправедливости или себялюбия,—
того, за что некоторые порицают законы
Ликурга, находя, что они способны воспитать людей

119

храбрых, но несправедливых. Одна только криптия
—• если она действительно учреждена Ликургом,
как говорит Аристотель,— могла дать повод, между
прочим, Платону отозваться дурно как о государственном
устройстве Ликурга, так и о его личности.
Криптия состояла в следующем. Время от времени
спартанское правительство посылало нескольких
молодых людей, выдававшихся своими умственными
способностями, за город без всякой цели. С ними не
было ничего, кроме короткого меча и необходимых
съестных припасов. Днем они скрывались, рассеявшись
по тайным местам, и спали, ночью — выходили
на дорогу и убивали попадавшихся им в руки илотов.
Часто они бегали по полям и умерщвляли самых
сильных и здоровых из них.

Фукидид, например, в своей Истории Пелопоннесской
войны рассказывает, что спартанцы выбрали
самых храбрых из илотов, надели им на голову венки,
как бы желая отпустить их на волю, и стали
водить из храма в храм. Вскоре все они, более двух
тысяч, исчезли бесследно. Никто ни тогда, ни после не
мог рассказать подробностей их смерти. Аристотель
говорит даже, что и эфоры при вступлении своем
в должность объявляют илотам войну, чтобы иметь
возможность убивать их, не делаясь преступниками.
Спартанцы обращались с ними всегда сурово и жестоко.
Между прочим, они заставляли их напиваться допьяна
чистым вином и затем приводили к сисситам,
чтобы показать молодежи, до чего может довести
пьянство. Далее им приказывали петь неприличные
песни и исполнять непристойные, безнравственные
танцы, запрещая в то же время приличные. Вот почему,
когда илотам, взятым в плен, спустя много лет,
во время похода на Спарту фиванцев, приказали, говорят,
петь песни Терпандра, Алкмана и спартанца
Спендонта, они просили освободить их от этого, так
как этого не велят им их господа. Тот, кто говорит,
что в Спарте свободные пользуются высшей мерой
свободы, а рабы — рабы в полном смысле этого слова,
хорошо понимает разницу между ними. Но, мне кажется,
такими бесчеловечными спартанцы сделались
после, тогда в особенности, когда у них произошло
страшное землетрясение, во время которого илоты
восстали, говорят, вместе с мессенцами, вконец разорили
страну и довели государство до края гибели.
Я по крайней мере не решаюсь приписать установление
такого ужасного обычая, как криптия, Ликургу,
принимая во внимание мягкость его характера и его
справедливость во всем — качества, засвидетельствованные
самим оракулом.
XXIX. КОГДА важнейшие из его законов успели войти
в жизнь его сограждан, когда государство сделалось
достаточно крепким и сильным, чтобы нести себя
и самому стоять на ногах, Ликург, подобно богу,
который, по словам Платона, обрадовался при виде
первых движений созданного им мира, был восхищен,
очарован красотой и величием созданных им законов,
законов, ставших действительностью, вошедших
в жизнь, и захотел, насколько может ум человека,
сделать их бессмертными, незыблемыми в будущем.
Итак, он созвал всех граждан на Народное собрание
и сказал, что данное им государственное устройство
во всех отношениях приведено в порядок и может
служить к счастью и славе их города, но что самое
важное, самое главное он может открыть им тогда,
когда вопросит оракул. Они должны были хранить
данные им законы, ничего не изменяя, строго
держать их до его возвращения из Дельф. После
своего приезда он обещал устроить все согласно воле
оракула. Все согласились и просили его ехать.
Тогда, взяв клятву с царей и старейшин, затем со всех
граждан в том, что они будут твердо держаться существующего
правления, пока он не вернется из
Дельф, Ликург уехал в Дельфы. Войдя в храм и принесши
богу жертву, он вопросил его, хороши ли его законы
и в достаточной ли мере служат к счастью
и нравственному совершенствованию его сограждан.
Оракул отвечал, что его законы прекрасны и что с его
стороны государство его будет находиться на верху
славы, пока останется верным данному им государственному
устройству. Он записал этот оракул и послал
его в Спарту, сам же принес богу вторичную жертву,
простился со своими друзьями и сыном и решил добровольно
умереть, чтобы не освобождать своих сограждан
от данной ими клятвы. Он был в таких гоДах,
когда можно еще жить, но так же хорошо и уме121
реть тем, кто не прочь от этого, в особенности ему, чьи
все желания были исполнены. Он уморил себя голодом
в том убеждении, что и смерть общественного
деятеля должна быть полезна государству и что самый
конец его жизни должен быть не случайностью,
а своего рода нравственным подвигом, что он совершил
прекраснейшее дело, что кончина его будет
достойным завершением его счастья и что смерть его
будет стражем всего того высокого и прекрасного,
которое он приобрел для сограждан своей жизнью,
так как они поклялись держаться установленного
им правления вплоть до его возвращения. Он не
обманулся в своих надеждах. В продолжение пяти
веков, пока Спарта оставалась верна законам Ликурга,
она по своему строю и славе была первым государством
в Греции. Из четырнадцати царей, от Ликурга
до Агида, сына Архидама, ни один не сделал
в них никаких перемен. Учреждение должности эфоров
не только не ослабило государства, а, напротив,
послужило к его усилению. Казалось, эфорат был учрежден
в интересах народа, на самом же деле он
послужил к усилению влияния аристократии.

XXX. В ЦАРСТВОВАНИЕ Агида проникли в Спарту
в первый раз деньги, вместе же с деньгами вернулись
в государство корыстолюбие и жажда богатства.
Виной тому был Лисандр, который, не любя денег
лично, сделал своих сограждан корыстолюбивыми
и познакомил с роскошью. Он привез домой золото
и серебро и нанес смертельный удар законам Ликурга.
Но пока они оставались по-прежнему в силе, можно
было сказать, что Спарта жила жизнью не государства,
а жизнью опытного и мудрого мужа или, верней,
с одной скиталой и плащом предписывала законы
охотно подчинившейся ей Греции, как Геракл, по
представлению поэтов, с львиною шкурой и дубиной
обходил весь мир. Как он наказывал беззаконных
и кровожадных тиранов, так и она низвергала в государствах
неправильно поставленные власти и царей,
была посредницей в войнах, усмиряла возмущения
и в большинстве случаев не выставляя в поле ни одного
солдата, а отправляя лишь посла, приказания
которого все слушались немедленно, как слетаются
и приводят все в порядок пчелы при появлении матки.
Вот как полезно было государству его тогдашнее
благоустройство и правила справедливости, которых
оно держалось. Странным кажется мне после этого,
что некоторые говорят, будто спартанцы умели повиноваться,
но не повелевать, как, с другой стороны,
я не понимаю, почему превозносят слова царя Теопомпа,
который на чье-то замечание, что Спарта держится
потому, что ее цари умеют управлять, ответил:
Вернее, потому, что ее граждане умеют повиноваться.
Мне кажется, никто не станет охотно подчиняться
тому, кто не умеет повелевать, подчинению же учатся
у царей, так как кто умеет вести, за тем и идут охотно.
Укротить лошадь — значит сделать эту лошадь
смирной и послушной, точно так же задача царя —
заставить его подданных повиноваться, спартанцы же
сумели не только заставить другие народы повиноваться
им, но и внушить им желание подчиняться
именно спартанцам, предоставить себя в их распоряжение.
Их послы просили у них не флота, не денег,
не солдат, а только вождя-спартанца и, получив его, '
смотрели на него с уважением и страхом, как сицилийцы
— на Гилиппа, халкидцы — на Брасида, все
малоазиатские греки — на Лисандра, Калликратида
и Агесилая. Таких лиц называли гармостами, т. е.
вводящими порядок, и софронистами, т. е. наставниками
всех народов и царей, и видели в Спарте
в целом как бы воспитательницу или дающую советы
честной жизни и разумного государственного правления.
В этом смысле, мне кажется, смеется Стратоник
в своем шутовском проекте государственного устройства,
советующий афинянам справлять мистерии
и устраивать торжественные процессии, элидцам — -:
быть судьями на играх, к чему у них есть особенные
способности, спартанцам же — пороть обоих, если они
в чем-либо провинятся. Это было сказано в шутку;
но ученик Сократа, Эсхин, видя, как хвастаются
фиванцы своей победой при Левктрах, серьезно заметил,
что они ничуть не отличаются от мальчишек,
которые задирают нос, что им удалось отколотить
своего дядьку...
XXXI. И ВСЕ ЖЕ Ликург не стремился главным
°°разом к тому, чтобы поставить свое государство во
главе других, напротив, он думал, что жизнь отдель123
ного человека, как и жизнь государства, может быть
счастлива только тогда, когда он чист нравственно
и в мире с самим собою. Поэтому все его действия
и поступки клонились к одной цели — чтобы его сограждане
были как можно долее свободны нравственно,
довольны собою и благоразумны.
Его государственное устройство взял за основание
и написавший свод законов для своего собственного
государства Платон, так же, как Диоген, Зенон и вообще
все занимавшиеся подобного рода вопросами
и заслужившие себе похвалу, хотя они оставили после
себя одни буквы и слова. Но Ликург не нуждался ни
в буквах, ни в словах,— он произвел на свет действительное
и неподражаемое государственное устройство
и в то время, как другие считают существование
истинного философа чем-то идеальным, сделал из
своих сограждан целый город философов. Его слава
справедливо превышает славу всех когда-либо существовавших
греческих законодателей, вследствие чего
и Аристотель заметил, что Ликурга в Спарте чтят
меньше, чем он заслужил, хотя ему и оказывают
здесь величайшие почести. Ему построили храм и ежегодно
приносили жертву как богу. Говорят, когда его
прах был привезен на родину, молния упала на его
гроб, чего не случалось впоследствии ни с кем из великих
людей, кроме Еврипида, скончавшегося и погребенного
близ Аретузы, в Македонии. Это может
оправдывать в глазах других — поклонников Еврипида
и служить для них доказательством, что одному
ему выпало на долю то, что задолго до него случилось
с самым любимым богами и святым по жизни человеком...

По рассказам некоторых, Ликург скончался в Кирре;
но Аполлотемид говорит, что он умер в Элиде,
Тимей и Аристоксен — что он кончил дни свои на Крите.
Аристоксен рассказывает также, что критяне показывают
его гробницу в пергамском округе, возле
большой дороги. Говорят, у него был единственный
сын, Антиор. Он не имел детей, и со смертью его угас
его род. Друзья и близкие Ликурга заменили ему некоторым
образом потомство, образовав кружок, существовавший
долгое время. Дни, в которые он собирался,
назывались Ликурговыми днями. По словам
Аристократа, сына Гиппарха, когда Ликург
умер на Крите, его друзья сожгли его труп и, по его
завещанию, бросили пепел в море: он боялся, что его
останки перенесут в Спарту, вследствие чего спартанцы
сочтут себя свободными от клятвы и сделают перемены
в данном им государственном устройстве под
предлогом того, что он вернулся на родину...
Вот все, что нам известно о Ликурге.
НУМА ПОМПИЛИЙ
I. ОТНОСИТЕЛЬНО времени жизни царя Нумы существуют
самые разноречивые показания, хотя есть
весьма точные родословные его потомков. Какой-то
Клодий в своих Хронологических изысканиях —
так, если не ошибаюсь, называется его книга — уверяет,
что древние документы погибли во время несчастной
войны с галлами, те же, которые существуют
в настоящее время, не заслуживают доверия, так как
их авторы желали польстить некоторым лицам, которые
хотели попасть в число членов древнейших и самых
аристократических фамилий, не имея на это права.
Одни считают Нуму учеником Пифагора, другие,
напротив, говорят, что Нума вовсе не получил греческого
воспитания. Следовательно, он или был в достаточной
степени одарен от природы, чтобы без посторонней
помощи совершенствоваться нравственно,
или же воспитателем царя был какой-нибудь иностранец,
оставлявший по своему умственному развитию
позади себя даже Пифагора. Одни уверяют, что Пифагор
жил около полутораста лет после Нумы и что
с Нумой был знаком и помогал ему в устройстве государственного
управления путешествовавший по
Италии спартанец Пифагор, победитель на Олимпийских
играх в шестнадцатую олимпиаду, в третий год
которой Нума принял царство, и что по совету этого
Пифагора в государственном строе Рима сделано много
заимствований из политического устройства Спарты.
Кроме того, по происхождению Нума был сабинУем,
сабинцы же считают себя спартанскими колонистами.
Трудно установить точное время его жизни,

125

тем более если держаться в данном случае списка
олимпийских победителей, который был издан, говорят,
впоследствии элидцем Гиппием, но не может
быть вполне принят на веру. Мы опишем в жизни Ну.мы
все, что знаем за достойное рассказа, предпослав
соответствующее введение.
II. УЖЕ тридцать семь лет правил Ромул основанным
им Римом. Пятого июля, в тот день, который
в настоящее время называется Капратинскими нонами,
Ромул приносил за городом, на Козьем болоте,
жертву за весь народ в присутствии Сената и большей
чаети граждан. Внезапно в воздухе произошла большая
перемена: на землю спустилась туча, сопровождаемая
вихрем и бурей. Остальной народ в страхе пустился
бежать и рассеялся в разные стороны, Ромул
же исчез. Его не нашли ни живым, ни мертвым. На
патрициев пало сильное подозрение. Народ говорил,
что они давно тяготились царской властью и, желая
забрать управление государством в свои руки, умертвили
царя, так как он ст„ал с некоторого времени
поступать с ними суровее и деспотичнее. Патриции
старались рассеять подобного рода подозрения, причислив
Ромула к богам и говоря, что он не умер,
а удостоился лучшей доли. Прокул, личность, пользовавшаяся
уважением, поклялся, что видел, как

Ромул возносился в полном вооружении на небо,
и слышал его голос, приказывавший называть его
Квирином.
В городе начались новые волнения и споры относительно
избрания будущего царя: новые граждане
не успели еще вполне слиться с прежними. Народ
продолжал сильно волноваться, патриции вследствие
царствовавших между ними несогласий также подозревали
один другого. Все, однако, были согласны
в том, что необходимо избрать царя, но спорили
и расходились во мнениях не только о том, кому предложить
корону, но и из какого народа должен быть
будущий царь. Те, которые вместе с Ромулом первыми
поселились в городе, не хотели и слышать, чтобы
сабинцы, только впоследствии получившие право жить
в городе и землю, имели власть над теми, кто принял
их в свою среду. Но и сабинцы были правы, говоря,
что посл-е смерти царя своего Татия они не восстали
против Ромула, но подчинялись ему как единодержавному
владыке, вследствие чего имеют право требовать,
чтобы будущий царь принадлежал к их народу.
Они присоединились к римлянам не как слабейшие
к сильнейшим,— напротив, слившись с ними, они
увеличили количество населения и возвели город на
степень его нынешней славы. Вот о чем спорили они.
Чтобы споры, возникшие вследствие безначалия, не
перешли в открытое возмущение в то время, когда государство
находилось в опасном положении, патриции,
общее число которых доходило до полутораста
человек, решили дать каждому из них права царской
власти и позволить в продолжение шести часов ночи
и шести часов дня приносить богам установленные
жертвы и заниматься государственными делами. Такое
разделение патриции считали удачным в том отношении,
что оно уравнивало их, точно так же, как
смена власти уничтожала в народе чувство 'зависти.
Он видел, что в тот же день и ту же ночь одно
и то же лицо из царя делалось простым гражданином.
Этот образ правления римляне называют
междуцарствием.
III. ПАТРИЦИИ правили в новом своем звании мягко,
не прибегая к крутым мерам, и тем не менее не
спаслись от подозрений и беспокойств. Их обвиняли
в том, что они стремятся к олигархии и хотят управлять
государством лишь в собственных интересах, не
думая о восстановлении царского достоинства. Наконец
обе партии решили, чтобы одна из них избрала
царя из среды другой, надеясь таким образом положить
конец существующим между ними несогласиям
и ожидая, что избранник их будет относиться одинаково
беспристрастно к обеим сторонам, любя одних,
как избравших его, других уважая, как своих соотечественников.
Сабинцы предоставили право избрания
первым римлянам, которые предпочли иметь царем
избранного им сабинца, нежели избранного последними
— римлянина. После предварительных совещаний
они провозгласили царем сабинца Нуму Помпилия,
правда, не из числа его соотечественников, переселившихся
в Рим, но тем не менее пользовавшегося столь
широкой известностью за свои нравственные качества,
что, когда названо было его имя, сабинцы встре127
ЯП
тили его избрание еще с большим восторгом, чем сами
избравшие. Объявив народу о своем решении, они отправили
в качестве послов к Нуме от общего имени
самых известных граждан из обоих народов с просьбой
приехать в Рим и принять престол.
Нума родился в большом сабинском городе Курах,
по имени которого римляне после смешения их
с сабинцами были названы квиритами. Он был сыном
известного гражданина, Помпония, младшим из
четырех братьев. По воле свыше он родился 21 апреля,
в день основания Рима Ромулом и его товарищами.

Богато одаренный нравственными качествами от
природы, он еще более успел в своем умственном развитии
благодаря учению, несчастьям своей жизни
и серьезным размышлениям. Он укротил в себе не
только низменные желания, но и отрешился от страстей,
находящих себе одобрение среди невежественных
народов,— от насилия и корысти. Обуздывать
желания силой рассудка он считал истинным подвигом.
Вот почему он изгнал у себя в доме всякую негу
и роскошь и готов был услужить каждому гражданину
и иностранцу в качестве непогрешимого
судьи и советника, в то время как сам посвящал свободное
время не удовольствиям или заботам о своем
обогащении, а служению богам и размышлениям об
их свойстве и могуществе. Благодаря этому он приобрел
себе славное, блестящее имя, так что правивший
Римом вместе с Ромулом Татий выдал за него свою
единственную дочь Татию.
Этот почетный брак не заставил его переселиться
к своему тестю,— он остался по-прежнему в земле сабинцев,
помогая своему старому отцу, как и сама Татия
предпочла спокойную, частную жизнь своего мужа
тем почестям и блеску, которые ждали ее в Риме
при дворе отца. Говорят, она умерла на тринадцатом
году замужества.
IV. НУМА простился тогда с городской жизнью.
Большей частью он жил в деревне, где искал одиночества
и проводил время то в священных рощах, то
в безлюдных местах, вследствие чего главным образом
и распространился слух о его знакомстве с одной
богиней. Говорили, что Нума простился со светом не
от тоски или горя, а потому, что ему выпало на долю
высокое счастье быть знакомым с богиней, иметь ее
своей женой, что он, счастливец, проводит время в обществе
любившей его нимфы Эгерии и что ему стали
доступны божеские тайны.
Очевидно, все это походит на те сказания, которыми
так богата глубокая древность. Фригийцы, например,
любили рассказывать много об Аттисе, вифин.цы
— о Геродоте, аркадцы — об Эндимионе, как
и. прочие народы — о многих других счастливцах, любимых
богами. Можно допустить, что бог, любящий
не лошадей или птиц, а человека, охотно бывает в общении
с людьми добрыми и не гнушается, не считает
унизительным для себя беседовать с человеком благочестивым
и высоконравственным. Но трудно поверить,
в свою очередь, чтобы человеческое тело и красота
могли прельстить божество, вообще высшее существо,
к плотскому общению с ним. Как бы то ни было, следует,
однако, верить, что бог может находиться, по
крайней мере, в дружеских отношениях с человеком
и любить его той любовью, которая заключается, конечно,
в заботах о его нравственном совершенстве.
Есть правда в мифах о Форбанте, Гиацинте и Адмете,
любимцах Аполлона, точно так же, как сикионце
Ипполите. Говорят, каждый раз, когда он переплывал
из Сикиона в Кирру, бог, как бы чувствуя это
и радуясь, влагал в уста пифии следующий гекзаметр:
Вновь Ипполит мой любимый вступает на волны морские.
По преданию, Пан любил поэта Пиндара, Архилох
и Гесиод также удостоились после смерти со
стороны богов почести за свой поэтический талант,
а Софокл даже при жизни принимал у себя в гостях
Асклепия,— предание, которое подтверждается многими
до сих пор еще существующими доказательствами.
Говорят, другой бог позаботился о нем после
его смерти, если мы согласимся со всем этим, можем
ли мы сомневаться, что божество часто входило в непосредственные
сношения с Залевком, Миносом, Зороастром,
Нумой и Ликургом, царями или законодателями,
и что, вероятно, их общение с богами носило
на себе серьезный характер, так как они желали внушить
им стремление к прекрасному, между тем как
5, Плутарх, т. 1. 129

общение богов со скорбными поэтами — если вообще
оно имело место — было не более как шуткой?
Кто думает иначе, тому, по выражению Вакхилида,
скатертью дорога... О Ликурге, Нуме и прочих
людях подобного рода существует и другое мнение,
не имеющее в себе ничего невероятного,— именно,
что они, смягчая нравы диких, грубых народов
и производя крупные перемены в их политическом
устройстве, приписывали себе божескую власть,
спасительную для тех, ради которых они считали
себя одаренными ею.
V. НУМЕ было уже тридцать девять лет, когда из
Рима приехали послы звать его на царство. Прокул
и Белее сказали речи от лица товарищей. Того или
другого из них, как ожидали раньше, народ желал избрать
в цари. На сторону Прокула склонялись главным
образом соотечественники Ромула, за Белеса
были потомки Татия. Их речи были кратки — они надеялись,
что Нума будет обрадован выпавшим на долю
его счастьем; но, как видно, им стоило больших
трудов, долгих слов и просьб убедить человека, жившего
до сих пор спокойно, мирно, переменить свои
мысли и принять власть над городом, родившимся
и выросшим, так сказать, среди грома оружия. Нума
в присутствии своего отца и одного из своих родственников,
Марция, отвечал им: Всякая перемена
в человеческой жизни опасна. Кто ни в чем не нуждается,
кто не может роптать на настоящее, того
только безумие может заставить переменить образ
жизни, отказаться от его привычек. Быть может,
в настоящем моем положении нет ничего завидного,
тем не менее оно постоянно, а это дает ему преимущество
пред неизвестным будущим. Я знаю, что значит
быть царем, из несчастия Ромула. Его чернили,
подозревая в смерти Татия, его товарища по управлению,
точно так же, как вас, сенаторов, подозревают
в убийстве Ромула, хотя вы и называете его сыном
богов и рассказываете, что он воспитан богами и чудесно
спасен ими еще ребенком. Но вы знаете, что
я по рождению — человек и что вскормили и воспитали
меня люди. Все, за что хвалят меня в жизни,
моя любовь к ничем не нарушаемому покою, мои
мирные занятия отвлеченными предметами — все это
такие качества, которых не следует иметь человеку,
приглашаемому занять трон, точно так же, как и
мою страстную, с малых лет не покидающую меня
любовь к миру, любовь к мирным занятиям и тем
людям, которые собираются вместе или для поклонения
богам, или для дружеской беседы и которые
в остальном занимаются лишь земледелием или скотоводством.
Быть может, Ромул оставил вам, римляне,
в наследство много неприятных войн. Чтобы вести
их, государству нужен царь опытный и полный сил.
Благодаря удачам народ сжился с ними, полюбил их.
Ни для кого не тайна, что он желает распространить
свою власть и повелевать другими. Если б я стал
учить граждан чтить богов, уважать право и ненавидеть
насилие и войну, граждан, которым нужен скорей
полководец, нежели царь, я показался бы смешным
в своих желаниях! На этом основании он отказывался
от царства.
VI. РИМЛЯНЕ употребляли все усилия, кидались
ему в ноги, просили его избавить их от новой вражды
партий и междоусобной войны; по их словам, не
было другого, к которому были бы расположены одинаково
оба народа. Когда они ушли, отец Нумы
и Марций стали, со своей стороны, горячо убеждать
его принять великий дар ему со стороны богов. Ты
не нуждаешься в богатстве,—• говорили они,— у тебя
всего довольно, тебя не прельщает ни блеск власти,
ни могущество, у тебя есть блеск твоих нравственных
качеств, которые стоят выше; но ты должен смотреть
на царскую власть как на служение божеству. Оно
восставит тебя и не попустит, чтобы такой справедливый
человек, как ты, коснел в бездействии. Не отказывайся
от престола, не беги его: для умного он
поле, где он может совершить блестящие подвиги.

Здесь ты можешь с достойным великолепием почтить
богов, как и смягчить сердца подданных и обратить
их на путь благочестия, подданных, которых всего легче
и скорее могут изменить к лучшему их цари. Эти
люди полюбили Татия, хотя царь был для них пришлеЦом,
памяти Ромула оказывают божеские почести. Кто
знает, быть может, этот народ, которому улыбается
бранное счастье, пресыщен войною, быть может, ему
наскучили триумфы, быть может, он ищет не добычи,

131

Плутарх/Избранные жизнеописания
а царя кроткого, друга правды, чтобы вкусить благ
порядка и мира? Но, если даже они только и мечтают
что о войне, страстно желают ее,— не лучше ли
обратить их страсти в другую сторону, взяв в руки
бразды правления, и соединить весь родной нам народ
сабинский узами любви и дружбы с городом
сильным и могущественным? К просьбам их присоединились,
говорят, и счастливые предзнаменования,
также и горячие просьбы сограждан Нумы,
которые, узнав о посольстве, умоляли его идти
в Рим и принять престол, чтобы слить в одно целое
два народа.
VII. ТОГДА он решился, принес богам жертву и отправился
в Рим. Сенат и народ из особенной любви
к нему вышли к нему навстречу. Женщины говорили
ему добрые пожелания; в храмах приносились жертвы.
Все радовались, как будто город получил не царя,
а царство. Когда шествие достигло форума, исполнявший
в те часы должность царя Спурий Веттий
приступил к голосованию. Все граждане высказались
за избрание Нумы. Затем принесены были знаки царского
достоинства; но Нума просил подождать, пока
избрание его на престол утвердят и боги. В сопровождении
авгуров и жрецов он взошел на Капитолий,
или Тарпейскую скалу, как его называли тогда римляне.
Здесь старший из авгуров поставил его с покрытым
лицом к югу, сам же стал сзади его и, положив
правую руку ему на голову, начал читать молитвы
за него, посматривая по сторонам, не увидит
ли знамений, посылаемых богами, вроде летящих
птиц или других примет. Мертвая тишина царила на
форуме, покрытом бесчисленным множеством народа.
Все с напряженным вниманием ждали, что будет,
как вдруг показавшиеся с правой стороны птицы —
счастливое предзнаменование — подтвердили избрание.
Тогда Нума надел царскую мантию и сошел
с Капитолия в народ. Раздались громкие восклицания.
Царя встретили восторженно, как высоко благочестивого
человека и любимца богов.
Вступив на престол, он прежде всего уничтожил
отряд из трехсот человек, всегдашних телохранителей
Ромула, названных им за быстроту исполнения
поручений целерами. Нума не хотел ни быть недоверчивым
к тем, кто доверял ему, ни царствовать
над людьми, не доверявшими ему. Далее, он к двум
жрецам Юпитера и Марса прибавил третьего — для
ромула — и назвал его фламином Квирина. Римляне
звали фламинами и прежних жрецов. Название это
происходит, вероятно, от их шляп, сделанных, по
рассказам, из войлока; в то время греческие слова
были в большем употреблении в латинском, нежели
в настоящее время: по словам Юбы, слово лена,
плащ, который носили жрецы, соответствует греческой
хлене. Точно так же мальчика, у которого были
живы отец и мать и который прислуживал жрецу
Юпитера, он называет камиллом -— имя, под которым
известен у некоторых греческих племен Гермес как
служитель богов.
VIII. ВСЕМ этим Нума желал снискать себе любовь
и уважение народа. Вслед за тем он немедленно
приступил к преобразованиям в государственном устройстве,
чтобы сделать суровых и воинственных
граждан людьми с более мягким сердцем и более
справедливыми. Действительно, в то время Рим был
городом, которым, по выражению Платона, овладел
горячечный жар. Самым своим существованием он
был обязан смелости и отчаянной дерзости сбежавшихся
туда отовсюду храбрых и воинственных людей.

Целый ряд походов, частые войны послужили источником
усиления его могущества. Как вбитые в землю
сваи становятся от частых колебаний еще крепче, так
и испытанные ими несчастия только укрепили их.
Сделать мягче нравы, внушить любовь к миру народу
гордому и дикому — эту задачу царь считал далеко
не легкой и решил обратиться за помощью к богам.
Он желал как вождь народа смирить его воинственный
пыл главным образом принесением жертв,
торжественными религиозными процессиями и танцами,
которые он сам учредил и ввел в употребление,—
всем тем, на чем лежит печать серьезности, но в то
же время радости и веселья. Иногда он предсказывал
им о грозящих им напастях со стороны богов,
говорил об ужасных явлениях духов и о слышанных
им не предвещающих ничего хорошего голосах —
и религиозный страх заставлял робеть сердца его
подданных.
Это главным образом и дало повод считать, что
своей мудростью и воспитанием он обязан знакомству
с Пифагором. Как главная часть философии последнего,
так и главная часть политики первого состояла
в установлении близких отношений к божеству,
общении с ним. Говорят, царь принял на себя
важный вид и внешность с тою же целью, что и Пифагор.
По рассказам, философ приручил орла и мог
известными словами остановить его во время полета
и заставить спуститься к нему; он же показал часть
своего золотого бедра, когда пробирался на играх
в Олимпии сквозь толпу народа. Рассказывают и о
многих других его выдумках и поступках, вследствие
чего флиунтец Тимон сказал о нем:
Древний хотел Пифагор великим прослыть чародеем;
Души людей завлекал болтовней напыщенно-звонкой.
Точно так же и Нума выдумал сказку о любви
к нему какой-то богини или горной нимфы и о таинственном
общении с нею, о чем я говорил выше,
и о близких сношениях его с музами. Большинство
своих предсказаний он получал от муз. Одну музу
он приказал римлянам чтить особенно, больше других.
Он назвал ее Тацитой, т. е. молчаливой, немою,
как бы напоминая этим о пифагорейском молчании
и желая почтить этот обычай.
Его законы относительно статуй богов совершенно
сходятся с воззрениями на этот предмет Пифагора.
Последний учил, что начала всего сущего нельзя
чувствовать: оно не подвержено внешним впечатлениям,
невидимо, не создано и духовно. Так и Нума
запретил римлянам изображать богов в виде людей
или животных. Раньше у них не было ни писаных
изображений богов, ни изваянных. В первые сто семьдесят
лет от основания Рима они строили храмы
и ставили святилища, но считали грехом приравнивать
высшее к низшему и постигать бога иначе как умом.
Равным образом и жертвы, установленные Нумой,
схожи с пифагорейскими жертвами — они бескровны
и состоят в большинстве случаев из муки, возлияний
и предметов самой незначительной стоимости. Приводят
еще и другие примеры из внешнего мира для доказательства
близких отношений между этими двумя

134

людьми, между прочим, то, что римляне дали Пифагору
права римского гражданства, о чем говорит комик,
древний пифагореец Эпихарм, в своем сочинении, посвященном
Антенору; затем одного из своих четырех
сыновей царь Нума назвал Мамерком в честь сына
Пифагора. От него, говорят, получил свое имя патрицианский
род Эмилиев: царь назвал его так за его
приятную, красивую речь. Многие в Риме передавали
мне лично, что некогда оракул велел римлянам поставить
у них в городе статуи умнейшему и храбрейшему
из греков и они поставили на форуме две медные
статуи — Алкивиада и Пифагора.

Рассказ этот сомнителен во многих отношениях.
Говорить о нем подробнее или доказывать его справедливость
— значит заводить детские споры.
IX. НУМЕ приписывают учреждение, установление
должности первосвященников, понтификов, как называют
их римляне. Он был первым из них. Понтификами
названы они, по словам некоторых, потому,
что служат могущественным, имеющим над всем
власть богам,— могущественный, по-латыни, пбтенс.
Другие говорят, что в этом имени заключается
значение чего-то возможного, так как законодатель
велел приносить жрецам жертвы, если будет можно,
не ставя им в вину, если им помешает что-либо
важное. Большинство же предлагает совершенно
смешное объяснение этого слова — оно значит будто
бы не что иное, как делатели мостов, так как
возле мостов приносились жертвы, мост же, полатыни,—понс.
Впрочем, заведование мостами
и починка их лежат на обязанности жрецов, как
и отправление неизменно существовавших с древнего
времени жреческих должностей. Сломать деревянный
мост римлянин не имеет права под опасением навлечь
на себя проклятие. Точно так же рассказывают, что
мост этот выстроен целиком из дерева, без куска железа
—• вследствие предсказания оракула. Каменный
мост выстроен позже, в квесторство Эмилия. Говорят,
впрочем, что и деревянный построен после Нумы,
в царствование внука Нумы, Марция.
Верховный понтифик является как бы толкователем
воли божества, пророком, или, вернее, верховным
жрецом. Он имеет надзор не только над жёртвопри135

I

ношениями, совершаемыми публично, но смотрит и за
жертвоприношениями частных лиц, не позволяет
преступать правил религии и наставляет каждого,
как он должен чтить богов и умилостивлять их. Затем
ему принадлежит надзор за жрицами-весталками:
учреждение коллегии весталок, вообще служения,
культа вечного огня, который блюдут они, приписывается
также Нуме. Быть может, он желал поручить
служение чистому, не имеющему никакой грязи огню
существам чистым, не запятнанным, или, быть может,
находил близкое сходство девства с бесплодием и непроизводительностью
огня. В Греции, там, где существует
служение неугасаемому огню, например, в Дельфах
или Афинах, забота о его поддержании возложена
не на девушек, а на старых дев. Если он случайно
потухал, как, например, потух священный огонь
в Афинах при тиране Аристионе, или в Дельфах, когда
храм был сожжен персами, или затем в Риме
во время борьбы с Митридатом и междоусобных
войн, когда огонь исчез вместе с алтарем,—• его нельзя
было зажечь от другого огня: его следовало зажечь
чистым, не оскверненным лучом солнца. Огонь этот
добывают преимущественно с помощью зажигательных
стекол, которые имеют вид пустых внутри равнобедренных
прямоугольных треугольников, обращенных
вершинами в одну точку. Их ставят против
солнца. Лучи его, всюду преломляясь, собираются
в центре в одну точку, проходят через разрежающийся
при этом воздух и затем зажигают лежащее возле
легкое и вполне сухое вещество, так как лучи, отражаясь,
становятся огненным телом. Некоторые
уверяют, что единственная обязанность весталок —
блюсти священный огонь; но другие говорят, что
здесь есть священная тайна, скрытая от других.
В жизнеописании Камилла я сказал о них все,
что можно знать и говорить.
X. ПО ПРЕДАНИЮ, Нума посвятил в весталки сперва
двух дев, Геганию и Верению, затем Канулею
и Тарпею. Сервий прибавил к ним впоследствии еще
двух, и это число остается без изменения до настоящего
времени. Царь определил девам сохранять свое
девство до тридцати лет. В первые десять лет их учат
тому, что они должны делать; в другие десять лет они
применяют к делу свои познания; в последние десять
лет — сами учат других. После этого они могут делать,
что желают, и даже выходить замуж или избирать
себе новый образ жизни, не имеющий ничего
общего с жизнью жрицы. Но этою свободой воспользовались,
говорят, немногие, да и те, которые сделали
это, не принесли себе никакой пользы, большинство
же провело остаток своих дней в раскаянии и
унынии, причем навели на других такой религиозный
ужас, что они предпочли до старости, до самой
смерти девство супружеству.

Царь дал им большие преимущества •— они могли,
например, делать завещания еще при жизни отца
и располагать всею остальной своей собственностью,
не прибегая к помощи попечителей, как и матери
троих детей. Когда они выходят, их сопровождает
ликтор. Если они встречаются случайно с преступником,
которого ведут на казнь, ему оставляют
жизнь. Весталка должна только поклясться, что
встреча была случайной, невольной, не преднамеренной.
Кто проходил под их носилками, когда они сидели
на них, подвергался смертной казни. Наказывают
весталок за различные проступки розгами, причем
наказывает их верховный понтифик. В некоторых
случаях виновную даже раздевают донага в темном
месте и накидывают на нее одно покрывало из тонкого
полотна. Нарушившую обет девства зарывают
живьем в яму у Коллинских ворот. Возле этого места,
в черте города, тянется длинный земляной вал,
аггер [а^ег] по-латыни. Здесь, под землею, устраивали
маленькое помещение, с входом сверху, куда
ставили постель, лампу с огнем, небольшое количество
съестных припасов, например, хлеба, кувшин воды,
молока и масла,— считалось как бы преступлением
уморить голодом лицо, посвященное в высшие таинства
религии. Виновную сажали в наглухо закрытые
и перевязанные ремнями носилки так, что не слышно
было даже ее голоса, и несли через форум. Все
молча давали ей дорогу и провожали ее, не говоря
ни слова, в глубоком горе. Для города нет ужаснее
зрелища, нет печальнее этого дня. Когда носилки
приносят на назначенное место, рабы развязывают
ремни. Верховный жрец читает таинственную молит137
ву, воздевает перед казнью руки к небу, приказывает
подвести преступницу, с густым покрывалом на лице,
ставит на лестницу, ведущую в подземелье, и удаляется
затем вместе с другими жрецами. Когда весталка
сойдет, лестница отнимается, отверстие засыпают
сверху массой земли, и место казни становится так
же розно, как и остальное. Вот как наказывают весталок,
преступивших свои обязанности жриц!
XI. ПО ПРЕДАНИЮ, Нума построил также храм
Весты для хранения неугасаемого огня. Он дал ему
круглую форму; но она представляла не фигуру Земли,—
он не отождествлял с нею Весту,— а вообще,
вселенную, в центре которой, по верованию пифагорейцев,
горит огонь, называемый Гестией-Монадой.
По их мнению, земля не неподвижна и не находится
в центре вселенной, но вертится вокруг огня и не может
считаться лучшею, первою частью вселенной. Такого
же взгляда относительно земли держался, говорят,
в старости и Платон. Он считал, что она находится
в другом месте, центр же вселенной, лучшее
место, отводил другому, высшему телу.
XII. ПОНТИФИКИ объясняют также в случае надобности
и обряды относительно погребения. Нума
убедил их не видеть в этом случае ничего оскверняющего,
напротив, завещал им воздавать определенные
почести и подземным богам, так как им достается
лучшая часть нашего существа. Особыми почестями
пользуется у римлян Либитина, богиня, имеющая
надзор за всем тем, что относится до обрядов погребения
покойников. Ее можно отождествлять с Персефоной
или, еще вернее, по мнению образованнейших
римлян, с Афродитой. Они не без основания
считают одну и ту же богиню виновницей и нашего
рождения, и нашей смерти. Относительно продолжительности
траура по умершим царь принимал во внимание
их возраст. Так, например, нельзя было носить
траура по ребенку, которому не было еще трех лет.
По покойникам старше этого возраста до десяти лет
можно было носить траур столько месяцев, сколько
лет ребенок жил. Это был вообще крайний срок траура
и наименьший срок вдовства для женщины, потерявшей
мужа. Выходившая замуж раньше этого срока
должна была принести, по предписанию Нумы,
в жертву стельную корову.

Нума установил много и других жреческих должностей.
Из них я упомяну только о двух — салиев
и фециалов. Они всего лучше говорят о набожности
царя.
Фециалы — своего рода хранители мира. Мне кажется,
и свое название они получили от своей должности.
Они старались прекращать увещаниями несогласия
и не позволяли объявлять войну прежде, чем
теряли всякую надежду на мирное решение спора.
Точно так же и для греков мир — когда взаимные
недоразумения прекращаются силою слова, не при
помощи оружия. Римские фециалы часто ходили
к тем народам, которые были виновниками оскорбления,
и лично старались склонить их к миру. Если их
усилия уладить дело миром кончались неудачей, они
приглашали богов в свидетели, призывали множество
страшных проклятий на свои головы и на свое отечество,
если они не правы, как нападающие, и затем
объявляли войну. Без их согласия или при их отказе
дать его ни один солдат, ни царь не имел права
взяться за оружие. Царь должен был узнать от них,
имеет ли он нравственное право начать войну, и затем
уже готовиться к ней. Говорят, и несчастие во
время войны с галлами обрушилось на государство
потому, что в данном случае был оставлен без внимания
этот религиозный обычай. Галлы осаждали
город Клузий, когда в их лагерь отправлен был в качестве
посла Фабий Амбуст для переговоров о снятии
осады. Получив высокомерный ответ и не считая себя
связанным более званием посла, он в своей юношеской
заносчивости дошел до того, что обнажил оружие
в защиту клузийцев, вызвав на поединок храбрейшего
из неприятелей. Бой кончился для него удачно
— он убил врага и снял с него оружие. Узнав об
этом, галлы отправили в Рим посла, обвиняя Фабия
в том, что он сражался с ними без объявления войны,
вероломно нарушая договоры. Фециалы советовали
сенату выдать виновного галлам; но он искал спасения
в толпе и благодаря любви к нему народа избежал
наказания. Вскоре галлы взяли Рим и сожгли
его весь, кроме Капитолия. Об этом я рассказываю
подробнее в жизнеописании Камилла.

139

XIII. ДОЛЖНОСТЬ салиев учреждена, говорят, по
следующему случаю. В восьмой год царствования
Нумы Италию опустошала чума, проникшая и в Рим.
Население было в величайшем отчаянии, когда, по
преданию, в руки Нумы упал с неба медный щит.
Об этом щите царь стал рассказывать чудеса, которые
он, по его словам, узнал от Эгерии и муз. Щит
этот, говорил он, послан небом для спасения города;
его следует хранить и вместе с тем сделать еще одиннадцать
других щитов, формой, величиной и рисунком
совершенно похожих на него, чтобы вор благодаря
их сходству не мог отличить того из них, который
упал с неба; место, где он будет храниться, следует
посвятить музам вместе с соседними полями, куда
они часто приходят для бесед с ним, царем; протекающий
в этом месте источник необходимо объявить
священным и уступить весталкам: они должны ежедневно
черпать из него воду, чтобы мыть и кропить
храм. Его слова оправдались—-чума прекратилась.
Затем царь показал щит художникам и приказал им
сделать несколько других, совершенно на него похожих.
Все отказались, кроме Ветурия Мамурия, замечательного
художника. Он сделал все щиты настолько
похожими один на другой, достиг такого единообразия,
что даже сам Нума не мог различить их. Надзор
за их хранением он поручил жрецам — салиям.
Салиями они названы не в честь самофракийца
или мантинейца Салия, как думают некоторые, который
будто бы первым учил их известному военному
танцу, а скорей по самой форме их танца, похожего
на прыгание. В марте месяце они берут священные
щиты, надевают красную тунику, медные широкие
пояса и медные же шлемы и, стуча короткими мечами
о щиты, с танцами обходят город. В остальном их
танец состоит в движении ног. Движения их красивы.

Они быстро и с легкостью, соединенною с силой, делают
в такт много разнообразных оборотов. Самые
щиты зовут они анцйлиа [апсШа] вследствие их
вида — они не круглы и не элиптической формы, как
обыкновенные: они образуют кривую линию в виде
спирали, концы которой в самом узком месте обращены
в противоположные стороны. Быть может, однако,
их название происходит от слова локоть, на ко140
Ликург и Ну-ма Помпилий
тором их держат. Так говорит Юба, который желает
видеть в этом слове греческий корень. Быть может,
название их происходит от того, что первый щит упал
с неба, сверху или потому, что он даровал исцеление
больным, или потому что прекратил засуху, или, наконец,
потому, что был спасением от бедствия. Вследствие
этого и афиняне называют Диоскуров Анаками,
если уж считать это слово греческим. В награду за
искусство Мамурия салии упоминают о нем в песне,
которую исполняют во время своего военного танца.
Другие говорят, впрочем, что они поют ее не про Ветурия
Мамурия, а про ветерем мемориам [уе!егет
тетопат], т. е. про древнее предание,
XIV. ПОКОНЧИВ с учреждением жреческих должностей,
царь выстроил вблизи храма Весты Регию,
т. е. царский дворец. Здесь он проводил большую
часть времени или в жертвоприношениях, или в обучении
жрецов, или же в разговорах с ними религиозного
характера. Другой его дворец находился вблизи
Квиринальского холма. Место его показывают еще
до сих пор. Во время каждого выхода царя или вообще
при религиозных процессиях впереди шли глашатаи,
которые водворяли по улицам города тишину
и приказывали всем бросать работы. Говорят, пифагорейцы
запрещают молиться богам, поклоняться им
мимоходом, напротив, приказывают выходить из
дому в молитвенном настроении. Так и Нума желал,
чтобы граждане не слышали и не видели ничего,
имеющего отношение к религии, мимоходом, случайно,—
они должны были бросить другие занятия и отдаться
всей душой делам благочестия как более важным
в сравнении с другими. Вот почему он желал,
чтобы на улицах во время религиозных процессий не
было ни шума, ни крика, ни вздохов и т. п., что бывает
обыкновенно при занятии ремеслами. Следы некоторых
из его распоряжений сохранились до сих
пор. Например, когда консул наблюдает за полетом
птиц или приносит жертву, кричат Хок аге!, т. е.
помни, что делаешь, желая напомнить присутствующим
о внимании и пристойности.
Многие и другие распоряжения царя носят на себе
пифагорейский характер. Пифагорейцы, например,
запрещали садиться на меру для зерна, разгребать

141

огонь ножом, идя в дорогу — оглядываться назад,
богам неба приносить четное число жертвенных животных,
подземным — нечетное. Значение каждого из
этих обычаев они скрыли от непосвященных. Так же
таинственны и некоторые из распоряжений Нумы,—
например, не совершать возлияний богам из вина необрезанной
лозы, не приносить жертв без муки, молясь
богам—кланяться во все стороны и после молитвы
садиться. Первые два обряда имеют, вероятно,
целью побудить к занятию земледелием, считающемуся
у пифагорейцев одним из подвигов благочестия,
поклоны же во все стороны во время молитвы считаются
подражанием кругообращению вселенной. Но,
вероятно, это правильнее объяснить тем, что так как
храмы обращены на восток и входящие обращены
к солнцу спиною, то им приходится поворотиться,
приветствуя бога света, делать при молитве полный
круг. Быть может, впрочем, это имеет то же значение,
что и египетские колеса, и намекает на непостоянство,
на переменчивость всего земного, на то,
что следует принимать охотно, без ропота все испытания
и превратности, посылаемые нам в жизни богом.

Сидят после жертвы для того, говорят, чтобы
молитва была услышана и чтобы просимые блага были
продолжительны. Отдых бывает перед началом
нового дела и после конца другого; так, говорят,
и они, кончив одно дело, садятся перед богами, чтобы
получить от них затем позволение начать другое.
Но это может быть объяснено также желанием законодателя
— с чем согласно то, о чем говорено выше,—приучить
нас молиться богам, когда мы не заняты
другими делами, не мимоходом, так сказать, не спеша,
но когда у нас есть свободное время.
XV. БЛАГОЧЕСТИВЫЙ характер воспитания имел
своим следствием то, что нравы граждан стали мягче.
Нравственное влияние Нумы сделалось так сильно,
что невероятные рассказы, походившие на басни,
принимались на веру. Установилось мнение, что для
царя, стоит ему захотеть, нет ничего невозможного,
ничего недоступного. Говорят, он однажды пригласил
к себе на обед много граждан, причем поставил на
стол дешевые приборы и простые, самые обыкновенные
кушанья. В начале обеда царь сказал, что к нему
идет друг его, нимфа,— и комната разом наполнилась
дорогой посудой, стол — массой дорогих блюд.
Но рассказ о разговоре его с Юпитером совершенно
невероятен.
Говорят, на Авентинский холм, в то время еще не
входивший в черту города и не заселенный, но имевший
богатые водой источники и тенистые рощи, часто
ходили два бога, Пик и Фавн, которых можно было
бы сравнивать во всех отношениях с сатирами или
панами греков. Но дело в том, что они, странствуя
по Италии и применяя свои познания, считаются знатоками
врачебного искусства и записными колдунами,
как идейские дактилы греков. Рассказывают, Нума
поймал их, смешав воду источника, из которого они
постоянно пили, с вином и медом. Когда их поймали,
они начали принимать различные виды, изменять свою
наружность и превращаться в страшных на вид чудовищ.
Чувствуя, однако, что им не избежать плена,
не получить свободы, они открыли царю много тайн
будущего, научили его, каким образом очищать себя
от посланных в наказание с неба молний,—• для чего
в настоящее время употребляется лук, волосы и мелкая
рыба. Некоторые говорят, что очищению научили
его не эти боги, но что они своими заклинаниями
только свели с неба самого Юпитера. Бог разгневался
на Нуму и приказал ему произвести очищение головами.
Луковичными? — быстро спросил Нума.
Нет, человеческими... — начал Юпитер. Желая избежать
исполнения такого жестокого приказания,
царь переспросил его: Волосами? — Нет, живыми,—
ответил Юпитер. Маленькими рыбками? —•
переспросил Нума,— вопрос, который научила его задать
Эгерия. Бог смягчился и вознесся на небо. Место,
где происходило это, названо Илицием. Очищение
совершается так, как сказано выше.
Подобного рода невероятные, смешные рассказы
доказывают, как глубоко было тогда религиозное чувство
в сердцах граждан, чувство, укоренившееся в них
в силу привычки. Сам Нума, по преданию, так крепко
верил в бога, что, когда ему сказали однажды, что
неприятели приближаются, он с улыбкой ответил:
А я приношу жертву... -V; -
,143
./"Л
XVI. ГОВОРЯТ, он первый построил храм богине
Верности и Термину и научил римлян клясться верностью
как важнейшею из клятв, что они соблюдают
до сих пор. Термин — бог границ. Ему приносят жертвы
как от имени государства, так и частные лица, на
границах полей, жертвы в настоящее время кровавые,
но прежде — бескровные. По справедливому мнению
Нумы, бог границ, страж мира и свидетель правды,
должен быть чист от крови. Вероятно, этот царь
и обозначил вообще границы своих владений. Ромул
не хотел сделать этого, чтобы не показать, сколько
земли отнял он у других. Границы, если их уважают,
служат пределами власти, но если на них не обращают
внимания, доказательством несправедливости. Вначале
у Рима было мало земли. Почти всю ее Ромул
завоевал оружием. Всю ее Нума разделил между
бедными гражданами, чтобы уничтожить бедность,
тем самым уничтожить преступления и приучить
народ заниматься земледелием — обрабатывая землю,
перерабатывать себя. Никакие другие занятия не внушают
так быстро горячей любви к миру, как земледельческий
труд. Он вселяет, воспитывает в нас воинственный
дух для защиты родины и вырывает с корнем
страсть обижать других и чувство алчности. Вот
почему Нума старался внушить гражданам любовь
к земледельческому труду, всего более располагающему
к миру. Он любил эти занятия потому, что они
более способствуют нравственному совершенствованию,
нежели благосостоянию. Землю он разделил
на участки, названные им пагами, и над каждым
поставил начальника в качестве надзирателя. Иногда
он сам осматривал поля и, судя по работам,
составлял понятие о характере граждан. Одних он
награждал и оказывал им свое доверие, ленивых и небрежно
относившихся к делу старался исправить
выговорами и порицаниями.

XVII. ИЗ ОСТАЛЬНЫХ его преобразований особенного
внимания заслуживает разделение им народа на
классы, смотря по ремеслам. Город, как мы сказали
выше, состоял как бы из двух народов или, вернее,
делился на них. Они вовсе не желали сплотиться
вместе, ни прекратить царившую между ними рознь
и ссоры, напротив, между обеими сторонами беспрестанно
происходили столкновения и споры. Царь знал,
что твердые тела, которые по своей природе не способны
к соединению, можно иногда соединить вместе,
раздробив их, причем они легче сливаются благодаря
небольшой своей величине. Поэтому он решил разделить
весь народ на несколько частей, чтобы, сделав
между гражданами другого рода различие, уничтожить
первую, главную причину несогласия между
народами, разделить ее как бы на несколько частей.
Народ был разделен, по роду занятий, на флейтистов,
золотых дел мастеров, плотников, красильщиков, сапожников,
кожевенников, медников и гончаров. Другие
ремесла царь соединил вместе и образовал из них
один цех. Каждый цех имел свои собрания, сходки
и религиозные обряды. Таким образом, царь в первый
раз изгнал ту рознь, которая заставляла одних считать
и называть себя сабинцами, других — римлянами,
одних гражданами Татия, других — Ромула,
вследствие чего деление на цехи внесло всюду и во
всем гармонию и единодушие.
Царя хвалят также за то, что он издал закон, ограничивающий
права продажи сына отцом: отсюда
исключались женатые, если брак был заключен по
воле и желанию отца. Царь понимал, что женщине,
выходившей замуж за свободного человека, пришлось
бы после жить с рабом.
XVIII. ОН ИСПРАВИЛ также календарь, правда, не
вполне точно, тем не менее не без знания дела.
В царствование Ромула месяцы не имели ни определенного
числа дней, ни определенного порядка.
В некоторых из них не было и двадцати дней, тогда
как другие заключали в себе тридцать пять и даже
больше. Не понимая разницы между лунным и солнечным
годом, римляне старались лишь о том, чтобы
год состоял из трехсот шестидесяти дней. Нума высчитал,
что разница между ними состояла в одиннадцати
днях. Лунный год имеет только триста пятьдесят
четыре дня, солнечный — триста шестьдесят пять.
Царь удвоил число этих одиннадцати дней и приказал
вставлять через каждые два года, в феврале,
вставной месяц в двадцать два дня, называемый римлянами
мерцедонием. Это исправление неправильностей
календаря потребовало впоследствии еще боль145
ших исправлений. Царь переменил и порядок месяцев.
Март, первый месяц года, он сделал третьим,
январь, одиннадцатый месяц при Ромуле,— первым,
февраль, двенадцатый, последний месяц,—-вторым,
каким он считается и теперь. Многие говорят, что месяцы
январь и февраль прибавлены Ну мой и что вначале
римский год состоял только из десяти месяцев,
как у некоторых иностранных народов — из трех. Среди
греков, у аркадцев он состоял из четырех, у акарнанцев
— из шести. У египтян в году был, говорят,
сперва один месяц, затем — четыре, вследствие чего
их можно считать одним из древнейших народов
в мире, хотя они живут на материке, образовавшемся
весьма недавно. В своих родословных они приписывают
себе невероятное множество лет, так как месяц
считают за год.
XIX. ЧТО в римском году было когда-то десять, а не
двенадцать месяцев, видно из названия последнего
месяца, который до сих пор еще называется декабрем—
десятым; что первым был март—-из занимаемого
им места: пятый от него называется квинтилием
— пятым, шестой секстилием — шестым и т. д.,
каждый по порядку. Если бы январь и февраль в то
время предшествовали марту, тот месяц следовало бы
считать седьмым, хотя и называть пятым. Что март,
посвященный Ромулом Марсу, был первым месяцем,
апрель — получивший свое название от Афродиты,—
вторым, доказывается также тем, что римляне приносят
в этом месяце жертвы богине и в его календы
купаются с миртовыми венками на головах. Некоторые
уверяют, что апрель получил свое имя не от Афродиты
— его название объясняется проще: апрелем месяц
называется потому, что в самый разгар весны почки
деревьев начинают разбухать и распускаться, аперйре
по-латыни.

Из остальных месяцев один назван в честь Майи,
матери Меркурия, июнь — в честь Юноны. Другие говорят,
что месяцы эти названы по порядку, в котором
следуют: майбрес значит по-латыни старшие,
юниорес — младшие. Прочие месяцы назывались
по порядку, в котором идет каждый из них,— квинтилий,
секстилий, сентябрь, октябрь, ноябрь, декабрь -—
пятый, шестой, седьмой, восьмой, девятый и десятый.

146

Пятый месяц впоследствии назван июлем, в честь
Цезаря, победителя Помпея, шестой — августом в
честь второго императора. Два следующие месяца
Домициан назвал своим именем; но это название
удержалось недолго, после его убийства они получили
прежние имена — сентябрь и октябрь. Только два
последние месяца сохранили название, данное им сначала,
но по порядку, в котором они следовали. И;
числа месяцев, прибавленных или переставленньп
Нумою, февраль — месяц очищения, как показывав'
само его название (кроме того, в нем приносят заупа
койные жертвы и справляют Луперкалии, праздник
очень похожий на обряд очищения). Январь, первы
месяц, назван в честь бога Януса. Мне кажета
Нума переставил с первого места март, посвященны
Марсу, потому, что желал во всем отдавать пре;
почтение мирным занятиям перед военными. Яну
очень древний бог, или царь, способствовал, гов|
рят, гражданскому устройству общины и измен
к лучшему дикий, зверский характер ее члена
вследствие чего его изображают двуликим, так к!
он совершенно изменил жизнь в отношении ее вне
ности и обычаев.
XX. В РИМЕ находится и его храм с двумя две]
ми, дверями войны: их отворяют во время вой
и запирают во время мира. Делать это приходит
конечно, редко, да и трудно — громадная импе(
всегда ведет войну с каким-либо соседним с его в
дениями иностранным государством. Он был зап
только после победы императора Августа над Антс
ем, раньше — в консульство Марка Аттилия и Т
Манлия, да и то на короткое время. Вскоре затем!
чалась война, и он был открыт. В царствование Н]
никто ни один день не видел его растворенным:
сорок три года он стоял запертым. Всюду было ус
нено все, дававшее повод к войне. Стали мягче,
менились к лучшему нравы не только римлян, н
да, которому царь подавал пример справедливое
кротости, но и жителей соседних городов, как б
из Рима пахнуло чем-то свежим, задул здоровый
ветер, принесший с собою спасительную перемену.
охватила страстная любовь к порядку и миру, к занятию
земледелием, к тихой семейной жизни, желанию
молиться богам. Во всей Италии были видны одни
празднества; в ней устраивались пиры, в ней царило
радостное чувство — можно было безбоязненно посещать
друг друга, иметь взаимные сношения. Мудрость
Нумы была своего рода источником, откуда вливалось
во все сердца прекрасное и честное. Окружавшая
его тишина распространялась всюду, мирное
настроение, господствовавшее тогда, превосходило
смелые представления поэтов, которые говорили:
И в железных щитах
Обвиты ремни
Пауков прилежных работой,—
или:
Съедены ржавчиной крепкие копья,
Съеден двуострый меч.
Медных труб умолкли призывы;
Сладостный сон
Не покидает очей.

Историки говорят, что в царствование Нумы не
было ни войны, ни восстаний или волнений. У него не
было ни врагов, ни завистников. Никто не покушался
отнять у него престол, никто не составлял против него
заговоров. Быть может, это происходило из-за страха
перед богами, считавшимися защитниками царской
власти, быть может, из уважения к его нравственным
качествам или по воле свыше, только его жизнь была
чужда всякого греха, была вполне чиста. Он как нельзя
лучше оправдал на себе слова Платона, сказавшего
немногими столетиями позже Нумы, что власть
может доставить спасенье людям, успокоенье от бед
тогда только, когда, по воле свыше, царская власть
соединится с философским умом и, слившись, они помогут
добродетели одолеть порок. Счастлив, истинно
счастлив он сам (философ), но счастливы и те, кто
слышит речи, текущие из уст мудреца. Ему вскоре не
придется действовать против толпы насилием или угрозами,—
видя в жизни самого царя ясный, блестящий
пример добродетели, они охотно станут слушаться
умных советов и в любви и согласии друг с другом,
помня о справедливости и праве, изберут себе новую
жизнь, чистую и счастливую. К этой прекраснейшей

148

цели должна стремиться каждая власть. Царь, который
может дать такую жизнь, может внушить такие
мысли своим подданным,— лучший из царей! Нума,
кажется, лучше других понял эту истину.
XXI. ОТНОСИТЕЛЬНО его семьи и брака историки
противоречат друг другу. Одни говорят, что он был
женат только на Татии и не имел детей, кроме единственной
его дочери, Помпилий, другие, напротив,
уверяют, что у него было еще четыре сына — Помпон,
Пин, Кальп и Мамерк. Из них каждый оставил потомство
и сделался главою уважаемого рода. От Помпона
происходят Помпонии, Пина — Пинарии, Кальпа—Кальпурнии,
Мамерка — Мамерции, которые
вследствие этого носили прозвище рексов, т. е. царей.
Третьи утверждают,— обвиняя тех лиц в желании
подслужиться вышеупомянутым домам, неосновательно
выводя их род от Нумы,— что Помпилия была дочерью
не Татии, а другой матери, Лукреции, на которой
Нума женился уже царем. Но все согласны в том,
что Помпилия вышла замуж за Марция. Марций этот
был сыном Марция, убедившего Нуму принять престол.
Он переселился в Рим вместе с царем, сделался
сенатором и после смерти Нумы выступил вместе с
Туллом Гостилием в качестве кандидата на престол.
Он потерпел неудачу и покончил с собой. Сын его,
Марций, муж Помпилий, остался в Риме и был отцом
преемника Тулла Гостилия, Анка Марция. Говорят,
тому было всего пять лет, когда скончался Нума. Он
умер не скоропостижно или внезапно, но постепенно
угасая, по словам историка Пизона, от старости и подтачивавшей
его силы болезни. Он жил немногим более
восьмидесяти лет.
XXII. СЧАСТЬЮ его жизни можно было завидовать
даже тогда, когда он лежал на смертном одре: союзные
и дружественные народы явились на его похороны
с принадлежностями для заупокойной жертвы и
венками. Патриции подняли на плечи погребальный
одр; при этом находились и жрецы богов, чтобы проводить
его. Было также много женщин и детей. Они
шли со слезами и рыданиями, и казалось, явились хоронить
не старого царя, нет, каждый из них провожал
в могилу как бы самого дорогого ему человека, умершего
в полном цвете сил. Тело его, согласно выражен149
• ному им желанию, не было, говорят, сожжено. Сделаны
были два каменных гроба и опущены в землю у
подошвы Яникульского холма. В одном из них был
положен труп, в другом — книги религиозного содерг
жания, написанные самим царем так, как писали свои

• законы греческие законодатели,— на досках. Еще при
жизни он подробно объяснил жрецам содержание написанного,
растолковал им его смысл и приказал похоронить
священные книги вместе с его трупом, не же•
лая сохранять в ничего не говорящих другим буквах
'" полное глубокого смысла учение. На этом основании
и пифагорейцы не оставили писаных сочинений — они
хотели запечатлеть воспитующие слова в памяти
достойных, не прибегая к письму. Так поступали они
даже тогда, когда шла речь о трудных или, как они
выражались, таинственных геометрических доказательствах.
Если что-либо подобное сообщалось человеку
недостойному, они говорили, что боги, несомненно,
накажут каким-либо большим и общим бедствием
за этот грех и преступление. Можно поэтому вполне
извинить тех, кто желает доказать, что Пифагор и
Нума имели между собою много общего.
Валерий Антиат пишет, что в гроб было положено
двенадцать книг религиозного содержания и двенадцать
других — философского, на греческом языке. Через
четыреста лет, в консульство Публия Корнелия и
Марка Бебия, от больших дождей вода размыла землю
и открыла гробы. Когда с них сняли крышки, в одном
не нашли совершенно ничего, ни малейшего следа
или частички трупа, но из другого вынули рукописи,
которые прочел, говорят, тогдашний городской претор,
Петилий. Он объявил сенату, что считает невозможным
и преступным знакомить общество с содержанием
книг, вследствие чего они были принесены на комитий
и сожжены.
Всех честных и нравственных людей высоко уважают
после смерти; зависть переживает их не надолго,
иногда она даже умирает раньше их. Несчастная
судьба преемников Нумы придает еще больше блеска
его славе. Пятый, последний следовавший за ним
царь был лишен престола и состарился в изгнании.
Из четырех других никто не умер своею смертью. Трое
из них пали от руки убийц. Тулл Гостилий, преемник

150

-Лик-ург и Нума Помпилий
1, надругавшийся почти над всеми его лучшими
еяциями, в особенности же смеявшийся над его рел11Гйозностыо,
которая, в его глазах, располагала к
п„аздности и бесхарактерности, старался вновь обратить
граждан к войне. Он недолго оставался верен себе,
недолго кощунствовал: опасная и сложная болезнь
з'менила его мысли и сделала его суеверным, ни в
чеМ не похожим на благочестивого Нуму. Мало того,
й заразил суеверными страхами народ, сгорев, по
реданию, от удара молнии.
[СОПОСТАВЛЕНИЕ]
(')• ОПИСАВ жизнь Нумы и Ликурга, постараеМся
найти, как это ни трудно, различие и сходство
между ними. Сходство выражается в общих им достоинствах
— в их уме, благочестии, умении управлять,
воспитывать других и внушать им мысль, что оба они
получили данные ими законы исключительно из рук
богов. Различие между ними •— в чем каждый заслуживает
похвалы — состоит в том, что Нума принял
престол, Ликург отказался от него. Один получил
царскую власть, не ища ее, другой отказался от нее,
имея ее в руках. Один, частный человек и иноземец,
был провозглашен царем чужим ему народом, другой
добровольно сделался из царя частным человеком.
Прекрасно приобрести царство честным путем, но
прекрасно и предпочесть правду царской власти.
Нравственные качества одного были так известны, что
его сочли достойным занять престол; но и в другом
они были так велики, что заставили его отказаться от
престола. Затем, как игроки на лире, один из них, в
Спарте, натянул ослабевшие и потерявшие строй
струны, напротив, другой, в Риме, ослабил струны,
слишком туго натянутые. Задача Ликурга была труднее—он
убеждал граждан снять не броню, бросить
дальше от себя не меч, но отказаться от приобретения
золота и серебра, проститься с роскошными постелями
и столами. Ему приходилось советовать им отказаться
не от войн ради праздников и жертвоприношений,
но перестать задавать пиры и попойки и ходить всю

151

жизнь вооруженными и заниматься гимнастикой в
палестрах. Вот почему одному удалось легко достичь
своей цели словом убеждения и приобрести себе любовь
и уважение, другому добиться своего с трудом,
подвергаясь опасности и получив рану. Мягкий по характеру
Нума сумел внушить своим подданным любовь
к справедливости и миру, смягчить их дикие, суровые
нравы. Если нас заставят в число законов, изданных
Ликургом, включить и его меры, принятые им
относительно илотов, меры, весьма жестокие и несправедливые,
нам придется сознаться, что Нума несравненно
более заслуживает имени мягкого законодателя.
Он позволил даже рабам, рожденным в
рабстве, узнать ненадолго, в чем состоит счастье свободы,
установив обычай: в праздник Сатурналий есть
им за одним столом с господами. Говорят, это один из
обычаев, введенных Нумой, который хотел, чтобы плодами
годового урожая делились и с теми, кто участвовал
в полевых работах. Некоторые любители мифологии
уверяют, что праздник этот напоминает о равенстве
сословий во времена Сатурна, когда не было
ни рабов, ни господ и все считались родственниками
и ничем не выше один другого.
XXIV (II). ВООБЩЕ законы обоих одинаковы, делают
народы довольными и служат к их нравственному
развитию; но из всех добродетелей один отдавал
предпочтение храбрости, другой — справедливости.
Быть может, разница нравов и обычаев обоих народов
заставила действовать каждого из законодателей
различными путями. Не из-за трусости заставил Нума
римлян отказаться от их любви к завоеваниям, но
из желания сделать их справедливыми; точно так же
Ликург сделал своих сограждан воинственными не
для того, чтобы они обижали, а для того, чтобы их
не обижали другие. Таким образом, оба они, отнимая
лишнее и пополняя недостающее в своих согражданах,
принуждены были сделать большие перемены в
их государственном устройстве. Относительно деления
граждан на сословия и классы следует заметить, что
Нума — поклонник крайней демократии, сторонник
народа. Его народ состоит из золотых дел мастеров,
флейтистов, сапожников, из самых разнообразных
элементов; напротив, государственное устройство,
данное Ликургом,— строго аристократическое. Заниматься
ремеслами предоставлено рабам и пришельцам,
граждане должны уметь лишь владеть щитом и
копьем, знать лишь военное ремесло; солдаты, они
должны знать и учиться одному — слушаться начальников
и уметь покорять врагов. Свободнорожденные
граждане не имели права копить денег,— чтобы они
были свободными и всегда оставались ими,—• копить
состояние могли рабы и илоты. На их же обязанности
лежало и приготовление обеда и покупка провизии.
Нума не сделал подобного рода различия — он
сумел обратить своих подданных к мирным трудам,
но не искоренил в них чувства корыстолюбия и не
только не уничтожил неравенства в распределении
собственности, но даже позволил копить, сколько кто
хотел, не обратив внимания на увеличивавшуюся, усиливавшуюся
в городе страшную бедность. Ему следовало,
по примеру Ликурга, положить предел алчности
в самом начале, когда неравенство состояний не было
еще так велико, не давало чувствовать себя так
сильно; когда состояния были почти равны, одинаковы,
и предупредить происшедшие потом от этого
страшные несчастия, источник и начало большинства
тех бесчисленных и ужасных зол, которые впоследствии
обрушились на Рим. Что касается разделения земель,
мне кажется, не следует винить ни Ликурга за
то, что он распределил их, ни Нуму за то, что он не
произвел этого деления. Первый сделал от этого равенства
основание государственного устройства своей
родины, второму не приходилось делать нового раздела,
так как земля была разделена на участки незадолго
перед этим, и уничтожать прежние наделы, продолжавшие,
конечно,оставаться в силе.

ХХУ(Ш). НУМА по-прежнему оставил то уважение
и почет, которыми римлянки пользовались, начиная со
времен Ромула, со стороны мужей, старавшихся угождать
им, чтобы заставить забыть поступок с ними. Он
окружил их ореолом стыдливости, запретил им быть
любопытными, не позволил пить вина и приучил к
терпению. Они совершенно не пили вина и не смели
без мужа говорить в обществе даже о самых обыденных
предметах. Рассказывают, что, когда однажды
какая-то женщина стала говорить публично на форуме
о своем деле, сенат послал вопросить оракул, не
будет ли из-за • этого чего-либо особенного для республики.
Что римлянки были необыкновенно послушны
и кротки, ясно доказывается тем, что нам известны
имена тех из них, которые не отличались подобного
рода свойствами. Наши историки сохранили имена
лиц, впервые возбудивших междоусобную войну, поднявших
оружие против братьев, или отцеубийц и матереубийц.
Так, римляне помнят, что первым развелся
с женою Спурий Карвилий — ничего подобного не
случалось в продолжение двухсот тридцати лет со
времени основания Рима,— что в царствование Тарквиния
Гордого жена одного из Пинариев, Талия, первая
поссорилась со своею свекровью, Геганией. Вот
какие мудрые и умные правила издал царь-законодатель
относительно жизни супругов.
XXVI. (IV). ПРАВИЛА относительно времени выдачи
девушек замуж похожи на те правила, какими руководились
оба законодателя при их воспитании. Ликург
велел выдавать их замуж в зрелых годах, вполне
развившихся, чтобы брачные отношения являлись скорей
требованием природы и были источником любви и
дружбы, нежели ненависти и страха, что бывает тогда,
когда женщина знакома с супружеской жизнью
преждевременно. Притом тогда у них хватает силы
ходить беременными и переносить муки рождения:
единственную цель брака Ликург видел в произведении
потомства. Римляне выдавали девушек замуж на
тринадцатом году и моложе, потому что в это время
они, чистые, невинные телом и душою, могут всего
больше нравиться мужу. Очевидно, в первом случае
принимаются во внимание главным образом требования
природы, желание иметь детей, во втором — требования
нравственности, способствующие единению
между супругами.
, Что касается до надзора за детьми, до их пребывания
вместе, до их воспитания, нахождения друг с
другом, их обедов, гимнастических упражнений и игр,
вообще, до всего, что может внушить им чувства приличия
и порядка,— Ликург доказал, что Нума в данном
случае ничуть не выше самого заурядного законодателя.
Последний дал право отцам воспитывать детей
по своему желанию или соображениям. Каждый,

154

например, имел право сделать из своего сына земледельца
или плотника, не то готовить его в медники
или флейтисты, как будто не следует с первых же шагов
направлять воспитание к одной цели — заботиться
об исправлении их нравов! Они походили на путешественников,
собравшихся с разных сторон на корабль,
путешественников, которые, имея каждый
свои нужды и цели, действуют дружно лишь под влиянием
чувства страха в минуту опасности, боясь каждый
лично за себя, в остальное же время — думают
всякий о самом себе. Можно извинить ошибки обыкновенным
законодателям, ошибки, происшедшие из-за
их незнания или слабости, но на что следовало прежде
всего обратить внимание человеку умному, принявшему
царскую власть над народом, недавно составившим
государство, народом, не оказывавшим противодействия
ни в чем, как не на воспитание детей и
образ жизни молодежи, чтоб их нравы были одинаковы,
чтобы в них не было ничего резкого и чтобы все
они с самого начала были как бы выкованы, слиты
для стремления к нравственному совершенствованию,
составляли друг с другом одно нераздельное целое?

Это в соединении с другим способствовало сохранению
в целости законов Ликурга. Страх нарушить
клятву не был бы особенно велик, если бы характер
воспитания не запечатлевал законов в сердцах детей
и если бы они не всасывали, как бы с молоком матери,
любви к данному им государственному устройству.
Вот почему главнейшие из его законов, как вполне
вошедшие, впитавшиеся краски, сохранялись в полной
силе более пяти столетий. Но' законы Нумы,
имевшие целью дать Риму мир и тишину, были недолговечны:
едва он умер, обе двери храма Януса, храма,
всегда при нем затворенного,— как будто он действительно
запирал, заключал в нем бога войны,— были
отперты, и груды трупов и потоки крови покрыли Италию.
Чудные, справедливейшие из его законов существовали
недолго: им недоставало опоры, которая
могла бы поддержать их,— воспитания... Но, скажут
мне, не оружием ли достиг Рим могущества? Вопрос,
требующий много времени для ответа, когда
в особенности его приходится давать людям, видящим
счастье государства скорее в богатстве, роскоши

155

и в обширности владений, нежели в общественной безопасности,
спокойствии и довольстве, соединенном
с любовью к справедливости. К славе Ликурга может
служить и то, что римляне, отменив законы Нумы,
сделались могущественны, между тем как спартанцы,
лишь только стали преступать законы, лишились владычества
над Грецией и едва не довели государства
до гибели. Но, говоря о Нуме, нельзя не признать
важным, не видеть несомненной воли свыше в том,
что он, иноземец, призванный на престол, мог все переменить
одною силой убеждения; что он умел управлять
государством, не прибегая ни к оружию, ни к
насилию, как Ликург, который восстановил против
народа аристократию, но что ему удалось соединить
между собою всех граждан в одно целое единственно
своим умом и справедливостью. : .
СОЛОН И ПОПЛИКОЛА

1

солон
8. ГРАММАТИК Дидим в своем возражении Асклепиаду
относительно таблиц Солона цитирует какогото
Филокла, который, вопреки мнению всех писателей,
упоминающих о Солоне, называет его сыном Эвфориона.
Все единогласно утверждают, что отцом его
был Эксекестид, человек, как они говорят, по состоянию
и положению относившийся к средним гражданам,
но по происхождению принадлежавший к первому
по знатности дому: отдаленным его предком был
Кодр. О матери Солона Гераклид Понтийский рассказывает,
что она была двоюродной сестрой матери Писистрата.
Первоначально между ними была дружба
как вследствие родства, так и вследствие даровитости
и красоты Писистрата, в которого, как некоторые утверждают,
Солон был влюблен. Поэтому, думается
мне, когда между ними произошел разрыв на политической
почве, их вражда не дошла до жестокой, дикой
страсти; между ними сохранилось прежнее чувство
взаимных обязанностей, которое поддерживало
память и нежность любви: оно
Еще курится — в нем еще живет
Огонь небесный.
Что Солон не был равнодушен к красавцам и не
имел мужества вступить в борьбу с любовью, как
борец в палестре, это можно видеть из его стихотворений;
кроме того, он издал закон, воспрещающий рабу
натираться маслом для гимнастических упражнений
и любить мальчиков. Он ставил это в число благородных,
почтенных занятий и некоторым образом
призывал людей достойных к тому, от чего отстранял
недостойных. Говорят, что и Писистрат был влюблен
в Харма и поставил статую Эрота в Академии —
на том месте, где зажигают огонь при беге со священными
факелами.

II. ОТЕЦ Солона, как говорит Гермипп, истратил
часть состояния на дела благотворительности разного
рода. Хотя у Солона не оказалось бы недостатка в людях,
готовых ему помочь, он считал позорным брать у
других, когда сам происходил из семьи, привыкшей
помогать другим. Поэтому еще в молодости он занялся
торговлей. Впрочем, некоторые писатели утверждают,
что Солон странствовал скорее для приобретения
большего опыта и познаний, чем ради обогащения.
Все согласны в том, что он был любителем науки, потому
что и в старости говорил:
Стар становлюсь, но всегда многому всюду учусь.
К богатству Солон не имел страсти; напротив, он
говорит, что равно богат как тот,
...у кого серебра в изобилье,
Золота много, земли и плодородных полей,

158

Есть и кони и мулы. Но счастлив и тот, кто имеет
Крепкие бедра и грудь, силу и резвость в ногах;
Если судьба ему даст юнца, молодую красотку,
Счастлив он будет, пока сам он и молод и свеж.
А в другом месте он говорит:
Быть я богатым хочу, но нечестно владеть не желаю
Этим богатством: поздней час для расплаты придет.
Однако вполне возможно, что честный государственный
деятель не стремится к приобретению излишнего,
но в то же время не пренебрегает и заботой о
предметах необходимых. А в те времена, по выражению
Гесиода, никакая работа не была позором, ремесло
не вносило различия между людьми, а торговля
была даже в почете, потому что она знакомила
эллинов с миром варваров, доставляла дружбу с
царями и давала разносторонний опыт. Некоторые
купцы становились даже основателями больших городов,
как, например, Протид, приобретя расположение
кельтов, живущих у Родана, основал Массилию.
О Фалесе и о математике Гиппократе также рассказывают,
что они занимались торговлей; а Платону
продажа масла в Египте доставила деньги на его заграничное
путешествие.
III. РАСТОЧИТЕЛЬНОСТЬ Солона, его склонность
к изнеженности и несколько легкомысленный, отнюдь
не философский характер его стихов, в которых он
рассуждает о наслаждениях,— все это, как полагают,
было следствием его занятия торговлей: жизнь купца
часто подвергает человека большим опасностям, и за
это он желает вознаградить себя какими-нибудь радостями
и наслаждениями. Но Солон причислял себя
скорее к бедным, чем к богатым, как видно из следующих
стихов:
Многие низкие люди богаты, а добрый беднеет;
Мы же не будем менять доблесть на денег мешок;
Ведь добродетель всегда у нас остается, а деньги
Этот сегодня имел, завтра получит другой.
К поэзии он сначала, по-видимому, не относился
серьезно: она была для него игрой и развлечением в
свободное время; но впоследствии он облекал в стихотворную
форму и философские мысли и часто излагал
в стихах государственные дела — не с целью увековечить
их в памяти истории, но для оправдания своих
действий, иногда для увещания, или наставления,
или порицания афинян. По некоторым известиям, он
попробовал было даже законы издать в виде поэмы;
по преданию, начало ее было следующее:

Прежде молитвы свои вознесем владыке Крониду,
Чтобы он этим законам успех дал и добрую славу.
Из нравственной философии он всего более любил
политический отдел ее, как и большая часть ученых.
В науке о природе его познания слишком уж просты
и примитивны, как видно из следующих стихов:
Снежные хлопья и град низвергаются с неба из тучи,
Молнии яркой стрела грома рождает раскат.
Море бушует от вихрей; но если его не колеблет
Сила чужая, то гладь в мирном покое лежит.
Вообще, по-видимому, Фалес был тогда единственным
ученым, который в своих исследованиях пошел
дальше того, что нужно было для практических потребностей;
все остальные получили название ученых
за свое искусство в государственных делах.
IV. РАССКАЗЫВАЮТ, что эти ученые сошлись
однажды в Дельфах, а потом в Коринфе, где Периандр
устроил какое-то пиршество. Но еще больше уважения
и славы доставила им история с треножником,
который обошел их всех, как по кругу, и который они
уступали друг другу с благожелательным соревнованием.
Косские рыбаки (так гласит молва) закидывали
сеть, и приезжие из Милета купили улов, еще не
зная, каков он будет. Оказалось, что они вытащили
треножник, который, по преданию, Елена, плывя из
Трои, бросила тут, вспомнив какое-то старинное предсказание
оракула. Из-за треножника сперва начался
спор между приезжими и рыбаками; потом города
вмешались в эту ссору, дошедшую до войны; наконец,
пифия повелела обеим сторонам отдать треножник
мудрейшему. Сперва его послали к Фалесу в Милет:
жители Коса добровольно дарили ему одному то, изза
чего они вели войну со всеми милетянами. Фалес
объявил, что Биант ученее его, и треножник пришел
к нему; от него он был послан еще к другому, как к
более ученому. Потом, совершая круг и пересылаемый
от одного к другому, треножник вторично пришел

160

к фалесу. В конце концов он был привезен из Милета
в Фивы и посвящен Аполлону Йеменскому. Но Теофраст
говорит, что треножник сперва послали в Приену к
Бианту, а потом Биант отослал его в Милет к Фалесу;
так обойдя всех, он вернулся к Бианту и, наконец,
уже был отправлен в Дельфы. Последняя версия
более распространена; только одни говорят, что
подарок этот был не треножник, а чаша, посланная
Крезом, а другие, — что кубок, оставшийся после
Бафикда.
V. ЕСТЬ рассказ о личном свидании и разговоре Солона
с Анахарсисом, а также с Фалесом.
Говорят, Анахарсис пришел к Солонову дому в
Афинах, постучал и сказал, что он иностранец, пришел
заключить с ним союз дружбы и взаимного гостеприимства.
Солон отвечал, что лучше заводить
дружбу у себя дома. Так вот, — • отвечал Анахарсис,—
ты сам-то дома, так и заключи с нами союз дружбы
и гостеприимства. Солон пришел в восторг от его находчивости;
он принял его радушно и некоторое время
держал у себя, когда сам он уже был общественным
деятелем и составлял законы. Узнав об этом,
Анахарсис стал смеяться над его работой: он мечтает
удержать граждан от преступлений и корыстолюбия
писаными законами, которые ничем не отличаются
от паутины: как паутина, так и законы, когда попадаются
слабые и бедные, их удержат, а сильные и богатые
вырвутся. На это Солон, говорят, возразил, что
и договоры люди соблюдают, когда нарушать их невыгодно
ни той ни другой стороне; и законы он так
приноравливает к интересам граждан, что покажет
всем, насколько лучше поступать честно, чем нарушать
законы. Однако результат получился скорее тот,
какой предполагал Анахарсис, чем тот, на который
надеялся Солон.

Анахарсис, посетив Народное собрание, выражал
удивление, что у эллинов говорят умные, а дела
решают дураки.
VI. КОГДА Солон пришел к Фалесу в Милет, он
Удивлялся полному его равнодушию к браку и рождению
детей. Фалес на этот раз промолчал, а спустя несколько
дней подговорил одного приезжего рассказать,
будто он недавно, десять дней назад, приехал из
Афин. Солон спросил его, нет ли чего нового в Афинах.
Приезжий, подученный Фалесом, сказал: Ниче"
го, только клянусь Зевсом, были похороны одного молодого
человека, и провожал его весь город. Это был,
как говорили, сын человека известного, первого в городе
по своим нравственным качествам. Его самого не
было; говорили, что он уже давно находится за
границей.— Какой несчастный!..— воскликнул Солон.—
А как его называли? Я слышал его имя,—
отвечал тот,— да не помню; только много было разговоров
об его уме и справедливости. Так при каждом
ответе страх у Солона все возрастал; наконец,
уже в полной тревоге он подсказал приезжему имя и
спросил, не называли ли умершего сыном Солона. Тот
ответил утвердительно. Тогда Солон стал бить себя по
голове, делать и говорить все то, что делают и говорят
люди в глубоком несчастии.
Фалес, дотронувшись до него и засмеявшись, сказал:
Вот это, Солон, и удерживает меня от брака и
рождения детей, что валит с ног и тебя, такого сильного
человека. Что же касается этого рассказа,
не бойся: это неправда. По свидетельству Гермиппа,
так рассказывает Патек, утверждавший, что в нем
душа Эзопа.
VII. ОДНАКО безрассуден и малодушен тот, кто не
решается приобретать нужное из боязни потерять его.
Ведь в таком случае никто не стал бы любить ни богатства,
ни славы, ни знания, если бы они ему достались,
из страха их лишиться. Даже высокая доблесть,—
самое великое и приятное благо,— как мы
видим, исчезает от болезней и отрав. Да и сам Фалес,
избегая брака, нисколько не обеспечил себя от страха;
иначе пришлось бы ему не иметь также друзей,
родных, отечества. Мало того, говорят, что он усыновил
сына сестры своей, Кибиста. Так как в душе
человека есть склонность к любви и ей от природы присуща
потребность любить, совершенно так же, как в
ней есть способность чувствовать, мыслить и помнить, к
тем, у кого нет предмета любви, закрадывается в душу
и там укрепляется что-нибудь постороннее. Как
домом или землей, не имеющими законных наследников,
так и этой потребностью любить овладевают вселяющиеся
в нее чужие, незаконные дети, слуги; они

162

внедряют в человека не только любовь к ним, но также
и заботу и страх за них. Посмотришь иногда,—•
человек довольно сурово рассуждает о браке и рождении
детей, а потом он же терзается горем, когда болеют
или умирают дети рабов или его наложницы, и у
него вырываются малодушные вопли. Даже при смерти
собак и лошадей некоторые от печали доходят до
такого позорного малодушия, что жизнь становится
им не мила. Напротив, другие при потере хороших
людей не только не испытывают чрезмерного горя и
не выражают его в какой-либо недостойной форме, но
и потом во всей остальной жизни сохраняют благоразумие.
Да, слабость, а не любовь, производит безграничные
печали и страхи у людей, не укрепленных разумом
против ударов судьбы; у них нет даже способности
наслаждаться, когда им дается в руки предмет
их желаний, потому что мысль о возможности лишиться
его в будущем заставляет их вечно мучиться,
трепетать, опасаться. Нет, не следует мириться с бедностью
из-за того, что можешь лишиться денег, с отсутствием
друзей —• из-за того, что можешь потерять
их, с бездетностью —• из-за того, что дети могут умереть,
а надо вооружиться рассудком, чтобы быть готовым
ко всему. Сказанного более чем достаточно
для данного случая.

VIII. АФИНЯНЕ, утомленные долгой и тяжкой войной
с мегарянами из-за Саламина, запретили законом,
под страхом смертной казни, предлагать гражданам
вновь в письменной или устной форме продолжать
борьбу за Саламин. Солона огорчало это позорное положение.
Он видел, что многие молодые люди ждут
только повода, чтобы начать войну, не решаясь сами
начать ее из-за этого закона. Поэтому он притворился
сумасшедшим; из его дома по городу распустили
слух, что он выказывает признаки умопомешательства.
Между тем, он тайно сочинил стихи, выучил их,
чтобы говорить их наизусть, и вдруг бросился на плоЩадь
с шапочкой на голове. Сбежалась масса народа.
Солон, вскочив на камень, с которого говорили
глашатаи, пропел стихотворение, которое начинается
так:
С вестью я прибыл сюда от желанного всем Саламина,
Стройную песню сложив, здесь, вместо речи, спою.
Это стихотворение носит заглавие Саламин и состоит
из ста стихов; оно очень изящно. Когда Солон
пропел его, друзья его начали хвалить стихи, особенно
же настойчиво Писистрат советовал послушаться
Солона. Тогда афиняне отменили закон и опять начали
войну, а военачальником поставили Солона.
Наиболее распространенное предание об этом событии
такое. Солон поехал морем вместе с Писистратом
на Колиаду. Там он застал всех женщин приносящими
жертву Деметре по древнему обычаю. Он послал
на Саламин верного человека, который должен
был выдать себя за перебежчика и посоветовать мегарянам,
если они хотят захватить афинских женщин
высшего круга, как можно скорее ехать с ним на Колиаду.
Мегаряне поверили ему и послали отряд на
корабле. Когда Солон увидал, что корабль отчаливает
от острова, он велел женщинам уйти прочь, а юношам,
еще не имеющим бороды, приказал надеть, их
платья, головные уборы и обувь, спрятать под платьем
кинжалы, играть и плясать у моря, пока неприятели
не выйдут на берег и пока афиняне не завладеют
кораблем. Между тем, обманутые их видом мегаряне,
пристав к берегу, наперебой стали выскакивать из
корабля, приняв их за женщин. Ни один из них не
спасся; все погибли. А афиняне поплыли на Саламин
и овладели им.
IX. ПО ДРУГОЙ версии, завоевание Саламина произошло
не так. Сначала Солону дельфийский бог дал
следующий оракул:
Первых земли той героев склони ты обильною жертвой,
Тех, кого грудью своей укрывает от нас Асопида,
Мертвые, смотрят они в края заходящего солнца.
Солон переплыл ночью на остров и заклал жертвы героям
Перифему и Кихрею. Потом он взял с собою из
Афин пятьсот добровольцев; перед этим было принято
постановление, что если они займут остров, то будут
стоять во главе управления им. Солон выехал с
ними на множестве рыбачьих лодок в сопровождении
тридцативесельного судна и пристал к Саламину подле
мыса, обращенного к Эвбее. До мегаряи на Саламине
дошел слух об этом, но очень неопределенный.
Они в смятении бросились к оружию и отправили корабль
для наблюдения за неприятелями. Когда он по164
дошел близко, Солон овладел им и взял мегарян в
плен. Затем он велел самым храбрым афинянам сесть
на этот корабль и плыть к городу как можно более
незаметно. Одновременно он взял с собою остальных
афинян и на суше вступил в сражение с мегарянами.
БОЙ еще продолжался, когда бывшие на корабле уже
успели овладеть городом.

В пользу этой версии, по-видимому, говорит и следующий
обряд. Афинский корабль подплывал к острову
сперва в тишине; потом бывшие на нем мчались с
громким военным криком; один человек, вооруженный,
выскакивал на берег и с криком бежал к мысу
Скирадию...' навстречу тем, кто бежал с суши.
Поблизости находится храм Эниалия, построенный
Солоном в честь его победы над мегарянами. Всех,
кто не был убит в этом сражении, он отпустил
по договору.
X. ОДНАКО мегаряне упорствовали в намерении вернуть
себе Саламин; много вреда причиняли они во
время этой войны афинянам и сами терпели от них.
Наконец, обе стороны пригласили спартанцев в посредники
и судьи. По свидетельству большей части авторов,
Солону помог в этом споре авторитет Гомера:
говорят, Солон вставил в Список кораблей стих и
прочел его на суде:
Мощный Аякс Теламонид двенадцать судов саламинских
Вывел и с оными стал, где стояли афинян фаланги.
Сами афиняне, впрочем, думают, что это вздор:
Солон, говорят они, доказал судьям, что сыновья Аякса,
Филей и Эврисак, получили у афинян право гражданства,
передали остров им и поселились в Аттике:
один в Бравроне, другой в Мелите; в Аттике есть дем,
названный по имени Филея,—-дем Филаиды, из которого
происходил Писистрат.
Желая еще убедительнее опровергнуть мнение мегарян,
Солон ссылался на то, что умершие похоронены
на Саламине не по обычаю мегарян, а так, как хоРОНЯТ
афиняне: мегаряне обращают тела умерших к
востоку, а афиняне — к западу. Однако мегарянин Герей
на это возражает, что и мегаряне кладут тела
В тексте пропуск.

165

мертвых, обращая их к западу, и, что еще важнее,
у каждого афинянина есть своя отдельная могила,
а у мегарян по трое или четверо лежат в одной. Но Солону,
говорят, помогли и какие-то пифийские оракулы,
в которых бог назвал Саламин Ионией. Дело
это разбирали пять спартанских судей: Критолаид,
Амомфарет, Гипсихид, Анаксилай и Клеомен.
XI. УЖЕ этими своими деяниями Солон приобрел
славу и значение. Но еще больше уважения и известности
в Элладе доставила ему речь, в которой он высказал
мнение о необходимости охранять дельфийский
храм, не дозволять жителям Кирры издеваться
над оракулом, о необходимости во имя бога оказать
помощь дельфийцам. По совету Солона, амфиктионы
начали войну, как свидетельствует, кроме других авторов,
и Аристотель в своем Списке победителей на
Пифийских играх, где он приписывает инициативу
Солону. Однако он не был избран главнокомандующим
в этой войне, как, по свидетельству Гермиппа,
утверждает Эвант Самосский: об этом не упоминает
оратор Эсхин, да и в дельфийских документах
афинским главнокомандующим назван Алкмеон,
а не Солон.
XII. КОЩУНСТВО при подавлении Килонова мятежа
уже с давних пор волновало афинское общество. Участников
заговора Килона, искавших с мольбой защиты
у богини, архонт Мегакл уговорил сойти с Акрополя
и предоставить дело решению суда. Они привязали
к статуе богини нитку и держались за нее. Но,
когда они, сходя с акрополя, поравнялись с храмом
Почтенных Богинь, нитка сама собой оборвалась. Мегакл
и другие архонты бросились хватать заговорщиков
под тем предлогом, что богиня отвергает их мольбу.

Кто был вне храма, тех побили камнями, а кто
искал прибежища у алтарей, тех закололи; они отпустили
лишь тех, кто обращался с мольбой к их женам.
С той поры этих убийц стали называть проклятыми;
их все ненавидели. Оставшиеся в живых сообщники
Килона опять вошли в силу и постоянно
враждовали с партией Мегакла. В описываемое время
этот раздор достиг высшей точки, и народ разделился
на два лагеря. Солон, уже пользовавшийся тогда
большой известностью, вместе с знатнейшими граж166
Содой и Попликола
данами выступил посредником между ними; просьбами
и убеждениями он уговорил так называемых проклятых
подвергнуться суду трехсот знатнейших
граждан. Обвинителем выступил Мирон из Флии. Они
были осуждены; остававшиеся в живых были изгнаны,
а трупы умерших были вырыты и выброшены за
пределы страны.
Вследствие этих смут и одновременного нападения
мегарян афиняне потеряли Нисею и опять были вытеснены
из Саламина, Населением овладел суеверный
страх; являлись привидения; по заявлению гадателей,
жертвы указывали, что кощунства и осквернения
требуют очищения. Ввиду этого по приглашению
афинян приехал с Крита Эпименид из Феста, которого
те, кто не включает в число Семи мудрецов Периандра,
считают седьмым из них. Его считали любимцем
богов, знатоком науки о божестве, воспринимаемой
путем вдохновения и таинств; поэтому современники
называли его сыном нимфы Бласты и новым
куретом.
По прибытии в Афины он подружился с Солоном,
во многом ему тайно помогал и проложил путь для
его законодательства. Он упростил религиозные обряды,
смягчил выражение скорби по умершим, введя
жертвоприношения непосредственно при похоронах и
отменив грубые, варварские обычаи, которые соблюдались
большинством женщин. Но самое главное,
умилостивительными жертвами, очищениями, сооружением
святынь он очистил и освятил город и тем самым
сделал граждан послушными голосу справедливости
и более склонными к единодушию.
Говорят, однажды, увидав Мунихию, он долго
смотрел на нее и сказал присутствовавшим: Как слеп
человек по отношению к будущему! Если бы афиняне
предвидели, сколько горя причинит это место государству,
они своими собственными зубами выели бы
его!
Подобную догадку, говорят, высказал также Фалес.
Он велел похоронить себя в заброшенном месте
Милетской области и предсказал, что некогда здесь
будет форум милетян.
Эпименид привел в восторг всех афинян: ему предлагали
много денег, великие почести; но он ничего не

167

принял,— попросил только ветку от священной маслины
и с нею уехал.
XIII. КОГДА Килонова смута кончилась и проклятые,
как сказано выше, уже ушли из Аттики, у афинян
возобновился старый спор о государственном
строе: население разделилось на несколько партий по
числу различных территорий в Аттике. Диакрии более
всех были сторонниками демократии; главными сторонниками
олигархии были педиэи; третьи, паралы,
желали какого-то среднего, смешанного государственного
строя, и не давали ни той ни другой партии взять
верх. Поскольку неравенство между бедными и богатым
дошло тогда, так сказать, до высшей точки,
государство находилось в чрезвычайно опасном положении:
казалось, оно сможет устоять, а смуты прекратятся
только в том случае, если возникнет тирания.

Весь простой народ был в долгу у богатых: одни
обрабатывали землю, платя богатым шестую часть урожая;
их называли гектеморами и фетами; другие
брали у богатых в долг деньги под залог тела; их заимодавцы
имели право обратить в рабство; при этом
одни оставались рабами на родине, других продавали
на чужбину. Многие вынуждены были продавать даже
собственных детей (никакой закон не воспрещал этого)
и бежать из отечества из-за жестокости заимодавцев.
Но огромное большинство, и к тому же люди
большой физической силы, собирались и уговаривали
друг друга не оставаться равнодушными зрителями,
а выбрать себе одного вожака, надежного человека
и освободить должников, пропустивших срок уплаты,
а землю переделить и совершенно изменить государственный
строй.
XIV. ТОГДА наиболее рассудительные люди в Афинах,
видя, что Солон,— пожалуй, единственный человек,
за которым нет никакой вины, который не является
сообщником богатых в их преступлениях и в то
же время не угнетен нуждою, как бедные, стали просить
его взять в свои руки государственные дела и
положить конец раздорам. Впрочем, Фаний Лесбосский
рассказывает, что сам Солон для спасения отечества
прибегнул к обману обеих сторон: неимущим он
по секрету обещал раздел земли, а людям богатым —•
обеспечение долговых обязательств. Но, по словам
самого Солона, сперва он взял на себя управление государственными
делами с некоторым колебанием: боялся
корыстолюбия одних и наглости других. После
филомброта его выбрали архонтом, а вместе с тем
посредником и законодателем. Все приняли его с удовольствием:
богатые — как человека зажиточного,
а бедные — как честного. Говорят, еще до этого в народе
ходило его крылатое слово, что равноправие войны
не производит, а оно нравилось как состоятельным
людям, так и неимущим: первые ожидали равноправия,
основанного на заслугах и личных достоинствах,
вторые — равноправия по мере и числу.
Ввиду этого обе стороны были одушевлены большими
надеждами; руководители их предлагали Солону
установить тиранию, убеждали его взяться за государственные
дела с большей решительностью, когда
власть будет у него в руках. Равным образом, многие
не примыкавшие ни к одной из сторон граждане, видя
непреодолимую трудность проведения реформ на
основе только здравого рассудка и закона, не возражали
против вручения верховной власти одному лицу,
отличающемуся ;честностью и рассудительностью.
По свидетельству некоторых авторов, Солону был дай
в Дельфах оракул такого содержания:
Смело средину заняв корабля, управляй им спокойно.
Верных помощников в том ты найдешь среди многих афинян.
Особенно осуждали Солона друзья его за то, что
он боится единовластия только из-за его названия,
как будто оно при высоких нравственных качествах
лица, получившего его, не могло в скором времени
превратиться во власть басилевса, как будто не бывало
раньше единовластия, когда в прежнее время
эвбейцы выбрали тираном Тиннонда, а теперь митиленцы
— Питтака.
Однако никакие уговоры не могли поколебать его
убеждений; друзьям он сказал, как говорят, что тирания
— прекрасное местечко, только выхода из него
нет; а Фоку он пишет в стихах:
...Если землю пощадил
Я родную и тирана власть суровую не взял,
То свое, тем самым, имя не покрыл позором я,
И мне нечего стыдиться: так скорее всех людей
Я склоню к себе...

169

Как видно из этого, Солон еще и до начала своей
законодательной деятельности пользовался большой
славой. По поводу многочисленных насмешек на его
счет за то, что он уклонился от тирании, Солон
пишет:

Нет, ни опытным, ни мудрым не был никогда Солон:
Божество ему давало много благ, но он не взял,
Радуясь, он сеть закинул, только вытащить не смог,
Помутился его разум, был он мужества лишен.
А вот я, чтоб только властью и богатством завладеть
И тираном стать в Афинах на один всего денек,
Дал содрать с себя бы шкуру и весь род мой погубить.
XV. ТАК, по его изображению, говорит о нем невежественная
толпа. Хотя он отказался от тирании, однако
во время своего правления не проявлял особенной
мягкости и слабости, не делал уступок лицам влиятельным
и в законодательной деятельности не старался
угодить тем, кто его избрал. Там, где дело обстояло
вполне хорошо, он не применял врачевания и
не вводил ничего нового, из опасения, что, если в государстве
перевернуть все вверх дном, то у него не
хватит сил поставить все на место и упорядочить
наилучшим образом. Он применял лишь такие меры,
которые, по его расчету, можно было провести путем
убеждения, или такие, которые при проведении их в
принудительном порядке не должны были встретить
сопротивления. По этому поводу он и сам говорит:
Я принуждение с законом сочетал!
Вот почему впоследствии, когда его спросили, самые
ли лучшие законы он дал афинянам, он ответил:
Да, самые лучшие из тех, какие они могли принять.
По замечанию новых писателей, афиняне вежливо
называют пристойными, смягчающими смысл именами
некоторые предметы, чтобы прикрыть их нежелательный
характер: например, распутных женщин называют
приятельницами, налоги — взносами, гарнизоны в
городах — охраною, тюрьму — жилищем. Солон, думается
мне, был первый, который употребил эту уловку,
назвав уничтожение долгов сисахтией.
Первым актом его государственной деятельности
был закон, в силу которого существовавшие долги были
прощены и на будущее время запрещалось давать
деньги в долг под залог тела. Впрочем, по свидетельству
некоторых авторов, в том числе Андротиона,
бедные удовольствовались тем, что Солон облегчил
их положение не уничтожением долгов, а уменьшением
процентов, и сисахтией называли этот благодетельный
закон и одновременное с ним увеличение мер
и возвышение ценности денег. Так, из мины, содержавшей
прежде семьдесят три драхмы, он сделал сто
драхм; таким образом, должники уплачивали по числу
ту же сумму, но по стоимости меньшую; через это
платившие получали большую пользу, а получавшие
не терпели никакого убытка.
Но большинство авторов утверждают, что сисахтия
состояла в уничтожении всех долговых обязательств,
и стихотворения Солона находятся в большем согласии
с этим свидетельством. Солон с гордостью говорит
в них, что с заложенной раньше земли он
Поставленных камней закладных много снял:
Свободна ныне прежде бывшая рабой,'—
и что из числа закабаленных за долги граждан одних
он вернул с чужбины.
...уж аттическую речь
Забывших, словно странствовал много раз, ,
А тех, кто дома рабства тяжкого позор
Переносил,—• _
он, по его словам, сделал свободными.

Говорят, при издании этого закона, с ним произошел
в высшей степени неприятный случай. Когда он
принял решение об уничтожении долгов и искал соответствующего
способа выражения и подходящего
предисловия, он сообщил своим ближайшим друзьям
— Конону, Клинию и Гиппонику, которым особенно
доверял, что трогать земельные владения он не думает,
но долги решил уничтожить. Они тотчас же
воспользовались этими сведениями: до издания закона
заняли у богатых людей большие суммы и скупили-
много земли. Потом, по обнародовании закона
купленную землю они использовали, а деньги кредиторам
не отдали. Этим они навлекли на Солона тяжелые
обвинения и нарекания: говорили, что он не жерт171
ва, а участник обмана. Однако это обвинение скоро
было рассеяно: оказалось, что он дал взаймы пять
талантов и первый отказался от них на основании
своего закона. Некоторые авторы, в том числе
Полизел Родосский, говорят о пятнадцати талантах.
А этих друзей Солона постоянно называли
хреокопидами.
XVI. СОЛОН не угодил ни той ни другой стороне:
богатых он озлобил уничтожением долговых обязательств,
а бедных — еще больше—тем, что не произвел
передела земли, на который они надеялись, и, по
примеру Ликурга, не установил полного равенства
жизненных условий. Но Ликург был потомком Геракла
в одиннадцатом колене, был царем в Спарте много
лет, пользовался большим уважением, .имел друзей
и власть, которая отлично служила ему в исполнении
задуманных им перемен в государственном строе;
он действовал больше насильственными мерами, чем
убеждением, так что ему даже выбили глаз. Таким
путем он осуществил реформу, самую важную для
блага отечества и единодушия граждан,— чтобы в государстве
не было ни бедных, ни богатых. Солон своим
государственным устройством не мог достигнуть
этой цели, потому что он был из демократов, человеком
среднего состояния. Однако он сделал все, что
мог, в пределах бывшей у него власти, руководясь
только желанием иметь также и доверие сограждан.
Итак, он навлек на себя ненависть большинства
граждан, которые ожидали от него другого; он сам говорит,
что они
Все когда-то ликовали, а теперь меня всегда
Злобным взором провожают, словно я их злейший враг.
А между тем, говорит он, если бы кто другой забрал
ту же власть, тот
Не дал бы ни за что народу мирно жить,
Пока всех сливок сам не снял бы с молока. г •
Впрочем, афиняне скоро поняли пользу этой меры
и, оставив свой ропот, устроили общее жертвоприношение,
которое назвали сисахтией, а Солона назначили
исправителем государственного строя и законодателем.
Они предоставили ему на усмотрение все без
исключения,— государственные должности, народные
собрания, суды, советы, определение ценза для каждого
из этих учреждений, числа членов и срока их
деятельности; дали ему право отменять или сохранять
все, что он найдет нужным, из существующих, сложившихся
порядков.
XVII. ИТАК, Солон прежде всего отменил все законы
Драконта, кроме законов об убийстве; он сделал
это ввиду жестокости их и строгости наказаний: почти
за все преступления было назначено одно наказание
— смертная казнь; таким образом, и осужденные
за праздность подвергались смертной казни, и укравшие
овощи или плоды несли то же наказание, как и
святотатцы и человекоубийцы. Поэтому впоследствии
славилось выражение Демада, что Драконт написал
законы кровью, а не черной краской. Когда Драконта
спросили, почему он за большую часть преступлений
назначил смертную казнь, он, как говорят,
отвечал, что мелкие преступления, по его мнению,
заслуживают этого наказания, а для крупных он
не нашел большего.

XVIII. ВО-ВТОРЫХ, желая оставить все высшие
должности за богатыми, как было и прежде, а к прочим
должностям, в исполнении которых простой народ
раньше не участвовал, допустить и его, Солон ввел
оценку имущества граждан. Так, тех, кто производил
в совокупности пятьсот мер продуктов, как сухих, так
и жидких, он поставил первыми и назвал их пентакосиомедимнами,
вторыми поставил тех, кто мог содержать
лошадь или производить триста мер; этих
называли принадлежащими к всадникам; зевгитами
были названы люди третьего ценза, у которых
было двести мер и тех и других продуктов вместе.
Все остальные назывались фетами; им он не позволил
исполнять никакой должности; они участвовали
в управлении лишь тем, что могли присутствовать в
народном собрании и быть судьями. Последнее казалось
в начале ничего не значащим правом, но впоследствии
стало в высшей степени важным, потому что
большая часть важных дел попадала к судьям. Даже
на приговоры по тем делам, решение которых Солон
предоставил должностным лицам, он позволил также
апеллировать в суд. Говорят, даже некоторой неясно173
стью и многочисленными противоречиями в тексте законов
Солон возвысил значение судов: благодаря этому,
когда предмет спора не мог быть решен на основании
законов, приходилось всегда иметь надобность
в судьях и всякое спорное дело вести перед ними, так
как они были некоторым образом господами над законами.
Об этом их авторитете Солон сам говорит в
похвалу себе:
Власть даровал я народу в той мере, в какой он нуждался,
Чести его не лишил, но и не дал лишних прав.
Также о тех позаботился я, кто богатством и силой
Всех превзошел,— чтобы их не опозорил никто.
Встал я меж тех и других, простерев мощный щит свой над ними,
И запретил побеждать несправедливо других.
Считая нужным, однако, еще больше помочь простому
народу, он позволил всякому гражданину выступать
в защиту потерпевшего и требовать наказания
преступника. Если кого-нибудь били, производили
над ним насилие, причиняли ему вред, всякий, кто
мог или хотел, имел право жаловаться на преступника
и преследовать его судом: законодатель правильно
поступал, приучая граждан сочувствовать и соболезновать
друг другу и быть как бы членами единого тела.
Есть упоминание об одном ответе Солона, имеющем
смысл, одинаковый с этим законом. Когда его,
по-видимому, кто-то спросил, какое государство самое
благоустроенное, он отвечал: То, в котором необиженные
преследуют судом и наказывают обидчиков не
менее, чем обиженные.
XIX. СОЛОН составил совет Ареопага из ежегодно
сменяющихся архонтов; он и сам был членом его как
бывший архонт. Но, видя в народе дерзкие замыслы
и заносчивость, порожденные уничтожением долгов,
он учредил второй совет, выбрав в него по сто человек
от каждой из четырех фил. Им он поручил предварительно,
раньше народа, обсуждать дела и не допускать
внесения ни одного дела в Народное собрание
без предварительного обсуждения. А верхнему совету
он предоставил надзор за всем и охрану законов:
он рассчитывал, что государство, стоящее на двух советах,
как на якорях, меньше подвержено качке и доставит
больше спокойствия народу. По свидетельству
большей части писателей, Ареопаг, как сказано выше,
учредил Солон; в пользу их мнения говорит, по-видимому,
особенно то, что Драконт нигде не упоминает
об ареопагитах, и даже слова этого у него нет; говоря
о делах, касающихся убийства, он всегда обращается
к эфетам. А между тем, на тринадцатой таблице
Солона в восьмом законе сказано буквально следующее:
Из числа лиц, лишенных гражданских прав,
все те, кто был лишен их раньше, чем Солон стал архонтом,
должны быть восстановлены в правах, за
исключением тех, которые, будучи осуждены царями
в Ареопаге, или у эфетов, или в пританее за убийство
отдельных лиц, или за массовые убийства во время
смуты, или за стремление к тирании, находились
в изгнании во время обнародования этого закона.