Жанр: История
Избранные Жизнеописания 1-2.
...аха
соединялись с его осторожностью, и в глазах сограждан
это делало выбор стратегов весьма удачным. Демострат,
больше всех народных вожаков подстрекавший
афинян к войне, встал тогда и, пообещав разом
положить конец отговоркам Никия, предложил облечь
стратегов неограниченной властью, дав им право решать
дела, как им угодно, и дома и в походе. Народ
проголосовал за его предложение.
XIII. РАССКАЗЫВАЮТ, однако, что и жрецы сообщали
о многих неблагоприятных для похода предзнаменованиях.
Тем не менее Алкивиад, полагаясь на
других гадателей, из каких-то древних оракулов выводил
заключение, что в Сицилии афинян ждет громкая
слава. И от Аммона к нему явились какие-то провидцы
передать предсказание, что афиняне захватят
всех сиракузян. О дурных же приметах не говорили
из страха произнести зловещее слово. Афинян не могли
заставить опомниться даже явные и очевидные знамения,
такие, как случай с гермами, когда все они за
одну ночь были изуродованы (кроме одной — ее зовут
гермой Андокида, она была приношением филы Эгеиды
и находилась против дома, принадлежавшего тогда
Андокиду), или то, что произошло у алтаря двенадцати
богов: какой-то человек вдруг вскочил на алтарь,
уселся на него и камнем отсек себе детородный
член. В Дельфах на медной пальме стояло золотое
изображение Паллады — дар Афин из добычи, захваченной
у персов. Много дней подряд вороны клевали
статую, а сделанные из золота плоды пальмы откусывали
и бросали вниз. Но афиняне говорили, что все
это выдумки дельфийских жрецов, подученных сиракузянами.
Оракул велел доставить из Клазомен в
Афины жрицу, за нею послали, и оказалось, что имя
привезенной Гесихия, т. е. Тишина. Беречь именно ее,
тишину, божество наставляло тогда афинян. То ли напуганный
этим знамением, то ли чисто по-человечески
все взвесив и обдумав, астролог Метон, уже назначенный
начальником какой-то части войска, прикинулся
безумным и сделал вид, будто пытается поджечь свой
дом. Некоторые сообщают, что он не разыгрывал сумасшествия,
но действительно ночью сжег дом и, выйдя
на площадь, жалостно упрашивал сограждан посочувствовать
такой беде и не посылать в поход его сына,
уже назначенного в Сицилию командиром триеры.
Мудрецу Сократу его гений обычным условным зна177
ком возвестил, что морской поход затевается на гибель
городу. Сократ рассказал об этом своим знакомым
и друзьям, и слова его стали известны многим.
Немало людей было встревожено и самым сроком, на
который было назначено отплытие. Женщины в те дни
справляли праздник Адониса, и повсюду в городе лежали
его статуи, а женщины били себя в грудь, совершая
обряд погребения бога, так что те, кто сколько-нибудь
считается с приметами, горевали о снаряженном
тогда отряде, опасаясь, как бы столь яркий
блеск его в скором времени не померк.
XIV. КОГДА Никий противился Народному собранию,
когда он твердо стоял на своем, не поддаваясь
соблазну власти и приносимого ею величия, он вел себя
как человек дельный и благоразумный. Однако
после того, как он не смог ни отговорить народ от
войны, ни сам уклониться от командования, но как бы
силой взят был народом, возвышен и облечен званием
стратега, уже не время было озираться, медлить,
как ребенку смотреть с корабля назад, терзать и расхолаживать
даже своих товарищей по командованию,
беспрестанно твердя о своем несогласии, и тем губить
все дело — подобало, наоборот, преследовать врага по
пятам и в битвах искать счастья. Никий же отверг
как предложение Ламаха плыть против сиракузян и
дать бой у самого города, так и план Алкивиада, замышлявшего
поднять против сиракузян другие города
и уже потом выступить против Сиракуз; наперекор им
Никий советовал спокойно плавать вдоль берегов
Сицилии, блеснуть оружием и показать триеры, а потом
вернуться в Афины, выделив небольшие силы в
помощь Эгесте; этим Никий сразу разрушил замыслы
своих товарищей и поверг их в уныние. Алкивиада
вскоре вызвали на суд в Афины, и Никий, считавшийся
вторым полководцем, на деле же — главнокомандующий,
продолжал попусту тратить время, то плавая
вокруг острова, то устраивая совещания, пока у солдат
не пропала надежда, а у врагов не прошли изумление
и ужас, в которые сначала их поверг вид вражеской
мощи. Еще прежде, чем Алкивиад покинул
войско, афиняне подошли к Сиракузам на шестидесяти
кораблях. Они встали в боевой готовности у выхода
из гавани, и десять кораблей было послано в гавань
на разведку. Подойдя к берегу, они через глашатая
потребовали возвратить леонтинцев в родной город,
а в гавани им удалось захватить вражеский корабль
и на нем таблицы с перечнем имен всех сиракузян
по филам. Хранились эти таблицы за городом,
в святилище Зевса Олимпийского, и их перевозили
тогда для подсчета взрослого населения. Когда таблицы
были взяты и принесены афинским стратегам и
те увидели множество имен, гадатели забеспокоились
— не есть ли это исполнение предсказания, что
афиняне захватят всех сиракузян. Впрочем, передают,
что таблицы достались афинянам иначе,— когда афинянин
Каллипп, убив Диана, завладел Сиракузами.
XV. ВСКОРЕ после отплытия Алкивиада из Сицилии
верховное командование целиком перешло к Никию.
Ламах был человеком мужественным и справедливым,
в сражениях рука его рубила без устали, но
жил он в такой бедности и простоте, что всякий раз,
как его назначали стратегом, он предъявлял афинянам
счет на небольшую сумму для покупки себе
одежды и обуви. Влияние же Никия, наряду со многими
другими причинами, объяснялось и его богатством.
Существует рассказ, что однажды военачальники
совещались о чем-то в палатке полководца, и на
приглашение высказать свое мнение первым поэт
Софокл ответил Никию:
Я самый старый, ты самый
старший
. Так и теперь Никий держал в подчинении
Ламаха, полководца более талантливого, чем
он сам, и действовал осторожно и медлительно. Плавая
сначала вдоль берега Сицилии на далеком расстоянии
от врагов, он придал им этим храбрости, потом,
не сумев захватить маленький город Гиблу
и отступив от него ни с чем, покрыл себя позором.
В конце концов он отошел к Катане, покорив лишь
Гиккары, варварский городок, из которого, как рассказывают,
среди прочих пленных была вывезена
и продана в Пелопоннес гетера Лайда, в ту пору еще
маленькая девочка.
XV!. ЛЕТО кончилось, и Никий уже понимал, что
сиракузяне, победившие свой страх, первыми выступят
против афинян; вражеские всадники дерзко приближались
к самому лагерю и спрашивали афинян,
для чего они явились — поселиться вместе с катанцами
или водворить на прежнее место леонтинцев.
Тут Никий, наконец, повел флот против Сиракуз.
Желая без страха и беспокойства разбить свой лагерь,
Никий из Катаны тайно послал к сиракузянам
человека, чтобы тот дал совет, если они хотят голыми
руками захватить лагерь и оружие афинян,
в условленный день подступить к Катане со всем
войском. Подосланный Никием человек рассказал
сиракузянам, что афиняне почти весь день проводят
в городе и что сторонники сиракузян в Катане сговорились
при первом известии о приближении сиракузян
запереть ворота и немедленно поджечь стоящие
на якоре корабли; заговорщиков, по его словам,
уже много, и они ждут сиракузян. Это было лучшим
военным успехом Никия в Сицилии. Он заставил врага
вывести все войско и оставить город почти без
защитников, а сам, покинув Катану, занял гавани
и разместил войско в таком месте, откуда рассчитывал
беспрепятственно вести военные действия, применяя
средства, в которых он был силен, и терпя самый
незначительный урон от того, в чем был слабее
врагов. Когда сиракузяне вернулись из Катаны и выстроились
в боевой порядок у стен города, Никий немедленно
повел афинян в наступление и победил.
Убитыми враг потерял немного, так как бегство его
прикрывала конница. Никий приказал разрушить
мосты через реку и тем доставил Гермократу, который
произносил речь, ободряя сиракузян, повод заявить,
что Никий просто смешон: все его замыслы
направлены к тому, чтобы уклониться от боя, как
будто не для боя приплыл он в Сицилию. Тем не менее
сиракузяне пришли в такой ужас и смятение, что
вместо бывших у них тогда пятнадцати стратегов выбрали
трех других, которым народ поклялся в верности
и дал неограниченные полномочия.
Афиняне рвались к близлежащему храму Зевса
Олимпийского, где находилось множество золотых
и серебряных приношений. Но Никий нарочно оттягивал
захват святилища и не помешал сиракузскому
караулу занять его; он рассудил, что если сокровища
разграбят солдаты, то государству это впрок не
пойдет, а ответственность за святотатство будет
нести он.
180
Никий никак не воспользовался своей славной победой:
через несколько дней он возвратился в Наксос,
где и провел зиму, много тратя на содержание
огромного войска, но ничего не достигнув, если не
считать союза с немногими перешедшими на его сторону
сицилийскими городами, так что сиракузяне
опять воспрянули духом, послали войско в Катану,
разорили окрестности города и сожгли афинский лагерь.
За это, конечно, все упрекали Никия, находя,
что пока он раздумывал, собирался и выжидал, оказался
упущенным благоприятный для действий момент.
Надо сказать, что сами действия его никогда
не вызывали нареканий. Раз начавши, он становился
затем бесстрашен и решителен, но, когда надо было
решиться, медлил и робел.
XVIГ КОГДА он снова двинулся с войском против
Сиракуз, то сделал это столь стремительно и в то же
время с такой осторожностью, что, незаметно причалив
к Тапсу и высадившись, успел занять Эпиполы,
а из подоспевшего на помощь отряда отборных воинов
взял в плен триста человек и обратил в бегство
вражескую конницу, до тех пор не знавшую поражений.
В особенности поразило сицилийцев, а грекам
показалось сказкою то, что в короткий срок Никий
окружил стеной Сиракузы — город, по величине не
уступавший Афинам, но гораздо менее удобный для
постройки вокруг него такой длинной стены из-за неровной
местности, окрестных болот и близости моря.
Никий лишь немного не закончил строительство, хотя
эти заботы легли на него, когда он уже потерял здоровье
и страдал болезнью почек, в которой и следует
искать причину того, что работы остались незавершенными.
Меня восхищает заботливость полководца и
отвага воинов, с успехом выполнявших свое дело. Уже
после их поражения и гибели Еврипид сочинил такую
эпитафию:
Эти мужи восемь раз сиракузян в бою побеждали;
Равными были тогда жребии волей богов.
Но можно было бы показать, что не восемь, а значительно
большее число раз сиракузяне терпели поражение,
пока и в самом деле то ли боги, то ли судь181
ба не отвернулись от афинян именно в тот миг, когда
они были на вершине своего могущества.
XVIII. НЕСМОТРЯ на недуг, Никий участвовал почти
в каждом деле. Как-то раз болезнь особенно мучила
его, он не мог встать и остался в лагере с небольшим
числом слуг. Ламах же принял командование и
вступил в бой с сиракузянами, которые со стороны
города воздвигали стену в противовес той, которую
строили афиняне; таким путем сиракузяне должны
были помешать врагу замкнуть кольцо вокруг города.
Почувствовав себя победителями, афиняне расстроили
ряды и бросились преследовать врага, и Ламаху
чуть ли не одному пришлось встретить натиск неприятельской
конницы. Вел ее Калликрат, человек
воинственный и горячий. Вызванный на единоборство,
Ламах вступил с ним в поединок, первый получил
удар, затем ударил сам, упал и умер вместе с Калликратом.
Завладев его телом и оружием, сиракузяне
бросились к афинской стене, подле которой лежал
беспомощный Никий. Беда, однако, заставила его
подняться. Понимая опасность, Никий приказал бывшим
при нем слугам поджечь около стен все бревна,
предназначенные для сооружения машин, да и сами
машины тоже. Это остановило сиракузян и спасло как
Никия, так и стену и имущество афинян: увидев огромное
пламя, отделявшее их от вражеского лагеря,
сиракузяне отступили.
Теперь единственным стратегом оставался Никий,
и он надеялся на успех. Ведь города переходили на
его сторону, груженные хлебом суда отовсюду прибывали
к его лагерю, все искали союза с тем, кому сопутствовала
удача. Сиракузяне, отчаявшись, стали поговаривать
о сдаче города. Тогда и Гилипп, спешивший
из Лакедемона к ним на помощь, узнав о возводимой
афинянами стене и о безвыходном положении
Сиракуз, решил, что Сицилия уже захвачена неприятелем,
и плыл теперь лишь для того, чтобы оборонять
италийские города, если это удастся. Громкая молва
шла о том, что афиняне сильнее всех и что их полководца
делает непобедимым его счастливая судьба и
разум.
Даже самому Никию, несмотря на его характер,
Сила и удача придали бодрости. Полагаясь на тайные
донесения из Сиракуз, гласившие, что город вот-вот
начнет переговоры о сдаче, Никий не принял в расчет
приближение Гилиппа, не выставил своевременно караулов.
Такая беззаботность со стороны врага предоставила
Гилиппу случай незаметно, переплыть пролив,
высадиться вдали от Сиракуз и собрать большое
войско. Сиракузянам ничего не было известно о его
прибытии, и они вовсе не ждали его. Назначено было
Народное собрание для обсуждения условий договора
с Никием, и кое-кто уже направлялся на площадь с
мыслью, что надо решить вопрос прежде, чем афиняне
успеют окончательно запереть город стеной. Недостроенным
оставался небольшой участок ее, и весь материал
для окончания работ был заготовлен.
XIX. В ЭТОТ решающий миг из Коринфа прибыл на
одной триере Гонгил, и сбежавшиеся к нему сиракузяне
узнали, что на помощь им скоро подойдет Гилипп
и приплывут еще корабли. Гонгилу не решались
еще поверить, как уже явился гонец от Гилиппа с наказом
встречать спартанцев. Воспрянув духом, сиракузяне
взялись за оружие, а Гилипп прямо с дороги
выстроил воинов в боевой порядок и повел их на афинян.
Когда Никий тоже привел своих в боевую готовность,
Гилипп остановился против афинян и послал
глашатая передать, что позволяет им беспрепятственно
уйти из Сицилии. Никий не счел нужным отвечать
ему. Некоторые воины со смехом спрашивали,
неужели один спартанский плащ и палка так усилили
сиракузян, что им уже не страшны афиняне, которые
держали в оковах и вернули лакедемонянам триста
человек посильнее Гилиппа и носивших более длинные
волосы, чем он. Тимей передает, что и сицилийцы
не уважали Гилиппа; в его алчности и скупости они
убедились позднее, при первом же знакомстве подшучивали
над его волосами и потертым плащом. Тот же
писатель далее сообщает, что к Гилиппу, как к внезапно
появившейся сове, слетелись очень многие и
охотно встали под его команду. Это последнее известие
более правдоподобно, чем первое. Ведь к нему
шли потому, что смотрели на палку и на плащ, как
на символы спартанского достоинства. Что все последующее
развитие событий в Сицилии — заслуга Гилиппа,
считал не только Фукидид, но и сиракузянин
Филист, очевидец этих событий.
В первом сражении перевес остался на стороне
афинян, убивших нескольких сиракузян и коринфянина
Гонгила. Но уже на следующий день Гилипп показал,
на что способен опытный полководец. Он начал
битву тем же самым оружием, на тех же конях, в том
же самом месте — лишь иначе расставил своих людей,
и победа досталась ему. Афиняне бежали в свой
лагерь, а Гилипп приказал сиракузянам воспользоваться
афинскими запасами камня и леса и воздвиг
укрепление, перерезавшее стену афинян так, чтобы
она не могла им уже пригодиться даже в случае победы.
Осмелевшие после этого успеха сиракузяне стали
пополнять экипажи кораблей и, делая набеги силами
своей и союзнической конницы, захватывали
многих афинян в плен. Гилипп сам ездил по городам,
вселял в жителей мужество и добился повиновения и
надежной поддержки, так что Никий, при изменившемся
положении дел возвращаясь к прежнему образу
мыслей, приходил в уныние и писал в Афины, настаивая,
чтобы в Сицилию выслали новое войско или
отозвали бы и прежнее, а себя, ссылаясь на болезнь,
настойчиво просил избавить от командования.'
XX. АФИНЯНЕ и раньше хотели послать подкрепление
в Сицилию, но из зависти к первым и столь многообещающим
успехам Никия долго откладывали решение,
теперь же, наконец, поспешили помочь. Весною
в Сицилию должен был отплыть с большим флотом
Демосфен, а еще зимой отплыл туда Эвримедонт,
чтобы передать Никию деньги и объявить о назначении
стратегами Эвтидема и Менандра — из числа тех,
кто воевал вместе с ним.
Тем временем Никию был нанесен внезапный удар
с суши и с моря; хотя корабли его сначала не выдержали
натиска, он все же отогнал и потопил много неприятельских
судов, однако прийти на помощь пехоте
не успел, и Племмирий оказался в руках неожиданно
появившегося Гилиппа, который завладел всем хранившимся
там морским снаряжением и большой суммой
денег, перебив и забрав в плен немало людей. Но
самое важное было то, что он отрезал Никия от подвоза
продовольствия. Ведь через Племмирий, пока в
нем стояли афиняне, провизия доставлялась быстро и
беспрепятственно, когда же мыс перешел в руки Гилиппа,
дело осложнилось, ибо приходилось отбиваться
от вражеских кораблей, стоявших там на якоре.
К тому же сиракузянам теперь казалось, что и флот
их побежден был не силой противника, а из-за недостатка
порядка у них самих во время бегства. Они
опять снаряжали корабли и рвались в бой. Никий уклонялся
от битвы на море, считая величайшей глупостью
с малым числом кораблей, да к тому же плохо
оснащенных, ввязываться в сражение, когда уже совсем
близко Демосфен с большим флотом и свежими
силами. Но Менандр и Эвтидем, только что получившие
командные посты, были охвачены духом соперничества
и зависти к обоим полководцам, желая опередить
в подвигах Демосфена и затмить славу Никия.
Говоря о величии родного города, которое-де померкнет
и рассеется, если афиняне будут страшиться плывущих
на них сиракузских кораблей, они принудили
Никия дать морское сражение. Придуманная коринфским
кормчим Аристоном хитрость с завтраком привела,
как пишет Фукидид, к тому, что афиняне оказались
полностью разбитыми и понесли большие потери.
Глубочайшее уныние охватило Никия, ведь и при
единоличном командовании его постигали несчастья,
и теперь он вновь потерпел неудачу по вине своих
товарищей.
XXI. В ЭТО ВРЕМЯ у входа в гавань показался флот
Демосфена, сверкая вооружением и ужасая врагов
видом семидесяти трех кораблей с пятью тысячами
гоплитов и не менее чем тремя тысячами копейщиков,
лучников и пращников. Демосфен сумел, как в театре,
ошеломить врагов блеском оружия, отличительными
знаками на триерах, великим множеством начальников
над гребцами и флейтистов. Сиракузяне, как и
следовало ожидать, снова были в большом страхе за
свою судьбу, понимая, что мучаются и гибнут напрасно,
без надежды увидеть конец и прекращение бедствий.
Но недолго радовало Никия прибытие подкрепления,
при первой же встрече с ним Демосфен предложил
либо немедленно идти на врагов, возможно скорее
дать решающий бой и захватить Сиракузы, либо
плыть назад. В страхе и изумлении перед такой без185
рассудной стремительностью Никий просил Демосфена
не поступать необдуманно и опрометчиво. Время,
утверждал он, действует против неприятеля, не имеющего
больших запасов и не надеющегося на длительную
поддержку союзников. Теснимые нуждой, враги
скоро, как уже было однажды, обратятся к нему для
переговоров. И действительно, в Сиракузах было немало
людей, тайно сносившихся с Никием и советовавших
ему выжидать: сиракузяне, дескать, уже теперь
истомленные войной и недовольные Гилиппом,
окончательно лишатся сил, если нужда сдавит их
еще немного. Кое о чем Никий говорил намеками, коечего
вообще не захотел высказать и дал остальным
стратегам повод обвинить его в трусости. Они заявляли,
что Никий возвращается к старому — к своим проволочкам,
затяжкам, мелочной осторожности, из-за
которых у неприятеля первое впечатление от мощи
афинян притупилось, и, когда они, наконец, ударили
на врага, страх успел смениться презрением. Стратеги
присоединились к мнению Демосфена, и Никий
волей-неволей вынужден был уступить.
Итак, Демосфен ночью ударил с пехотой на Эпиполы,
часть врагов истребил, не дав им опомниться,
обороняющихся же обратил в бегство. Не довольствуясь
достигнутым, он продвигался дальше, пока не
столкнулся с беотийцами; сомкнутым строем, выставив
копья, беотийцы первыми с криком бросились на
афинян и многих сразили. Во всем войске Демосфена
сразу поднялись страх и смятение. Обратившиеся в
бегство смешались с теми, кто еще теснил противника,
тем, кто рвался вперед, путь преграждали свои
же, охваченные ужасом, и они сбивали друг друга с
ног, и падали друг на друга, и принимали бегущих за
преследующих и друзей за врагов. Все смешалось,
всеми владел страх и неуверенность, обманчиво мерцала
ночь, не беспроглядно темная, но и не достаточно
светлая, как всегда бывает при заходе луны, движущаяся
масса человеческих тел бросала густую
тень, тусклый свет, в котором ничего нельзя было
толком разглядеть, заставлял из страха перед врагом
с подозрением всматриваться в лицо друга,— все это,
вместе взятое, привело афинян к страшной, гибельной
развязке. Случилось так, что луна светила им в спи186
Никий и
ну и они все время оставались скрытыми собственной
тенью, так что неприятель не видел ни мощи их оружия,
ни его великолепия, щиты же врагов, отражая
сияние луны, сверкали ярче, и казалось, что их больше,
чем было на самом деле. Враги продолжали теснить
со всех сторон, и кончилось тем, что, когда силы
афинян иссякли, они предались бегству, и одни были
сражены врагами, другие — своими же, третьи погибли,
сорвавшись с кручи. Тех, которые рассеялись
и блуждали по округе, с наступлением дня догнала
и перебила вражеская конница. Афинян пало две тысячи,
а из уцелевших лишь немногие сохранили
свое оружие.
XXII. НИКИЙ, предвидевший этот удар, винил Демосфена
в опрометчивости, а тот, кое-как оправдавшись,
советовал как можно скорее плыть на родину. Ведь
нового подкрепления им уже не получить, говорил
он, а имеющихся сил недостаточно для победы над
врагами; даже и в случае победы им следовало бы
уехать, бежать из этой местности, всегда опасной и
нездоровой, а теперь, в это время года, как они видят,
просто губительной (как раз начиналась осень, и уже
многие в войске недомогали, а приуныли все). Никий
с тяжелым сердцем слушал слова о бегстве и отплытии—
и не потому, что не страшился сиракузян, а потому,
что еще больший страх внушали ему афиняне,
их суды и доносы. Он возражал, что не ждет здесь
никакой беды, а если бы она и случилась, то легче
умереть от руки врагов, чем сограждан. Мысль эта
противоположна тому, что позднее сказал своим согражданам
Леонт Византийский:
Мне приятнее принять
смерть от ваших рук, чем разделить ее с вами
.
О том, в какое место перенести лагерь, Никий обещал
подумать на досуге. Выслушав его возражения, Демосфен,
первый план которого так позорно провалился,
не стал настаивать, остальные же, уверенные, что Никий
выжидает, полагаясь на своих сторонников в Сиракузах,
и поэтому противится отплытию, приняли его
сторону. Однако, когда к сиракузянам прибыло подкрепление,
в то время как среди афинян все росло
число больных, Никий тоже решился отступать и приказал
солдатам готовиться к отплытию.
Т
XXIII. ВСЕ приготовления были окончены, а враги,
ни о чем не подозревавшие, не выставили никакого
караула, но вдруг случилось лунное затмение, вселившее
великий страх в Никия и в остальных,— во всех,
кто по своему невежеству или суеверию привык с трепетом
взирать на подобные явления. Что солнце может
иногда затмиться в тридцатый день месяца и что
затмевает его луна,— это было уже понятно и толпе.
Но трудно было постичь, с чем встречается сама луна
и отчего в полнолуние она вдруг теряет свой блеск и
меняет цвет. В этом видели нечто сверхъестественное,
некое божественное знамение, возвещающее великие
бедствия. Первым, кто создал чрезвычайно ясное и
смелое учение о луне, об ее сиянии и затмениях, был
Анаксагор, но и сам он не принадлежал к числу древних
писателей, и сочинение его еще не было широко
известно, но считалось не подлежащим огласке
и лишь тайно, с осторожностью передавалось из рук
в руки отдельными лицами. В те времена не терпели
естествоиспытателей и любителей потолковать о делах
заоблачных—-так называемых метеоролесхов
[те1еого1ёзсЬа1]. В них видели людей, которые унижают
божественное начало, сводят его к слепым неразумным
причинам, к неизъяснимым силам, к неизбежной
последовательности событий. И Протагор был
изгнан, и Анаксагора Периклу едва удалось освободить
из темницы, и Сократ, не причастный ни в
коей мере ни к чему подобному, все-таки погиб из-за
философии. В дальнейшем Платон, прославившись и
самою своею жизнью, и тем, что естественную необходимость
он поставил ниже божественных и более
важных начал, рассеял ложное мнение о такого рода
сочинениях и сделал эти науки достоянием всех. Так,
например, его друга Диона не смутило наступление
лунного затмения в тот момент, когда он собирался
сняться с якоря в Закинфе и плыть против Дионисия:
он вышел в открытое море и, достигнув Сиракуз, низложил
тирана.
По несчастливому стечению обстоятельств подле
Никия тогда не было толкового прорицателя, так как
незадолго до того умер его близкий товарищ Стилбид,
избавлявший Никия от многих суеверных страхов.
По словам Фнлохора, правда, это знамение отнюдь
не дурное, а, напротив, даже благоприятное
для убегающих, поскольку дела, совершаемые с опаской,
должны быть скрыты и свет им помеха. И вообще,
как написано в
Толкованиях
Автоклида, злотворного
воздействия солнца или луны следует ожидать
лишь в первые три дня после затмения.
Но Никий уговорил афинян дождаться конца следующего
оборота луны, так как, по его наблюдениям,
она стала чистой не сразу после того, как прошла темное
место, заслоненное землей.
XXIV. ОТЛОЖИВ чуть ли не в
...Поділитися у соцмережах
