Жанр: История
Избранные Жизнеописания 1-2.
...ступил ее царю.
В это время римляне уже напирали сзади и гна"
лись за царем с такой быстротой, что вполне могли
бы его захватить. Но когда они были совсем близко
от цели, эта добыча, за которой так долго охотились,
претерпевая тяжкие труды и великие опасности, из-за
алчности и корыстолюбия солдат ускользнула от римлян,
и Лукулл, уже победив, лишился победного венка!
Дело было так. Погоня уже настигла было коня,
уносившего Митридата, как вдруг между царем и
преследователями оказался один из мулов, на которых
везли золото: может быть, он попал туда случай125
но, а возможно, царь с умыслом подсунул его римлянам.
Солдаты стали расхватывать поклажу мула, и
пока они подбирали золото и дрались между собою,
время было упущено. То был не единственный плод
их алчности, горечь которого довелось тогда вкусить
Лукуллу. Когда был взят в плен Каллистрат, поверенный
тайн царя, солдатам было приказано отвести
его в лагерь живым, но по дороге они приметили у него
в поясе пятьсот золотых и убили его. Несмотря на
это, Лукулл отдал им неприятельский лагерь на
разграбление.
XVIII. КОГДА Кабиры и почти все остальные крепости
были взяты, в руках Лукулла оказались богатые
сокровищницы, а также темницы, в которых было заточено
множество греков и немало царевых родичей;
все они уже давно считали себя погибшими, и Лукулл
мало сказать принес им избавление — он воскресил
их и вернул к жизни. Этому спасительному пленению
подверглась в числе прочих и сестра Митридата Нисса,
в то время как его жены и другие сестры, пребывавшие
близ Фарнакии, казалось бы, вдали от бед, в
полной безопасности, погибли жалким образом. Во
время бегства Митридат послал к ним евнуха Бакхида,
чтобы тот предал их смерти. Среди многих других
женщин там были две сестры царя — Роксана
и Статира, досидевшие в девицах до сорока лет,
и две его жены, родом ионянки,— Береника с Хиоса
и Монима из Милета. О последней особенно много говорили
в Греции: когда в свое время царь домогался
ее благосклонности и послал ей пятнадцать тысяч золотых,
она на все отвечала отказом, пока он не подписал
с ней брачный договор и не провозгласил ее царицей,
прислав диадему. Она проводила дни свои
в скорби и кляла свою красоту, которая дала ей господина
вместо супруга и варварскую темницу вместо
замужества и домашнего очага, заставила жить вдали
от Греции, только во сне видя то счастье, на которое
она понадеялась и на которое променяла подлинные
блага эллинской жизни. Когда явился Бакхид и
велел женщинам самим умертвить себя тем способом,
который каждая из них сочтет самым легким и безболезненным,
Монима сорвала с головы диадему,
обернула ее вокруг шеи и повесилась, но тут же.сорвалась.
Проклятый лоскут,— молвила она,— и этой
услуги ты не оказал мне!
Плюнув на диадему, она
отшвырнула ее и подставила горло Бакхиду, чтобы
он ее зарезал. Береника взяла чашу с ядом, но ей
пришлось поделиться им со своей матерью, которая
была рядом и попросила ее об этом. Они испили вместе,
но силы яда достало только на более слабую из
них, а Беренику, выпившую меньше, чем было нужно,
отрава никак не могла прикончить, и она мучилась до
тех пор, пока Бакхид не придушил ее. О незамужних
сестрах царя рассказывают, что если одна из них выпила
яд с громкой бранью и отчаянными проклятиями,
то у Статиры не вырвалось ни одного злого или
недостойного ее слова; напротив, она воздавала хвалу
своему брату за то, что, сам находясь в смертельной
опасности, он не забыл позаботиться, чтобы они
умерли свободными и избегли бесчестия. Лукуллу, от
природы доброму и человеколюбивому, все это доставило
немалое огорчение.
XIX. ТЕПЕРЬ он двинулся вперед и дошел до Талавр.
Однако Митридат четырьмя днями раньше успел
бежать к Тиграну в Армению, и Лукулл повернул
назад. Он покорил халдеев и тибаренов, захватил
Малую Армению и заставил сдаться много крепостей
и городов. Затем он послал к Тиграну Аппия с требованием
выдать Митридата, а сам направился к Амису,
который все еще не был взят. Причиною тому были
искусство полководца Каллимаха в изготовлении
боевых машин и его невероятная изобретательность.
Он делал все возможное в условиях осады, чтобы повредить
римлянам, и впоследствии жестоко за это поплатился;
Лукулл, однако, перехитрил его: неожиданно
бросившись на приступ в тот час, когда Каллимах
обыкновенно отпускал солдат на отдых, Лукулл овладел
небольшой частью стены, и Каллимах бежал, но
перед этим поджег город — то ли для того, чтобы
римляне не смогли воспользоваться победой, то ли
стараясь облегчить себе бегство: в самом деле, когда
беглецы садились на суда, всем было не до них. Когда
мощное пламя, выбившись вверх, охватило стены,
солдаты приготовились грабить. Сожалея о гибнущем
гароде, Лукулл пытался снаружи подать помощь
и приказывал гасить пожар, но никто его не слушал127
Войско с криком, гремя оружием, требовало добычи,
пока Лукулл не уступил насилию, надеясь, что так,
по крайней мере, сам город будет спасен от огня. Но
он ошибся в своих расчетах. Солдаты повсюду шарили
с факелами, всюду заносили огонь и таким образом
сами погубили большую часть строений. Когда на
следующий день Лукулл вступил в город, он со слезами
молвил друзьям, что если и прежде не раз завидовал
Сулле, то сегодня как никогда дивится его
удачливости: ведь он пожелал спасти Афины и спас
их.
А я,— продолжал он,— хотел состязаться с ним
в этом, ко судьба уготовила мне славу Муммия!
Все же он старался помочь городу оправиться, насколько
это было возможно. Пожар был затушен ливнем,
который не без божьего изволения хлынул во
время взятия города. Большую часть домов, пострадавших
от огня, Лукулл велел отстроить еще в своем
присутствии; он ласково принял бежавших жителей
Амиса, когда те возвратились в город, позволил селиться
в нем всем желающим из греков, а также прирезал
к землям города сто двадцать стадиев. Амис
был основан афинянами в те времена, когда их держава
процветала и владычествовала над морем; потому-то
множество афинян, желавших спастись от тирании
Аристиона, приезжали сюда, селились и приобретали
права гражданства. Так довелось им, убежав
от домашних бед, отведать горя на чужбине. Впрочем,
те из них, кто спасся, получили от Лукулла пристойную
одежду и по двести драхм каждый, а затем были
отпущены с миром.
В числе других попал тогда в плен и грамматик
Тираннион. Мурена выпросил его себе и затем отпустил
на волю, недостойно воспользовавшись этим подарком.
Конечно, Лукулл не хотел, чтобы такому
человеку, высоко почитаемому за свою ученость, пришлось
стать сначала рабом, а потом вольноотпущенником:
подарить ему мнимую свободу означало отнять
настоящую. Впрочем, это был не единственный
случай, когда Мурена показал себя человеком, намного
уступавшим в душевном благородстве своему
полководцу.
XX. МЕЖДУ ТЕМ Лукулл занялся городами Азии.
Теперь, когда он освободился от военных забот, он
хотел сделать так, чтобы и сюда пришли правосудие
и законность — провинция была давно уже их лишена
и терпела невероятные, несказанные бедствия. Откупщики
налогов и ростовщики грабили и закабаляли
страну: частных лиц они принуждали продавать своих
красивых сыновей и девушек-дочерей, а города —
храмовые приношения, картины и кумиры. Всех
должников ожидал один конец — рабство, но то, что
им приходилось вытерпеть перед этим, было еще тяжелее:
их держали в оковах, гноили в тюрьмах,
пытали на
кобыле
и заставляли стоять под открытым
небом в жару на солнцепеке, а в мороз в грязи
или на льду, так что после этого даже рабство казалось
им облегчением.
Застав провинцию в столь бедственном положении,
Лукулл сумел в короткий срок избавить этих несчастных
от их притеснителей. Он начал с того, что запретил
брать за ссуду более одного процента; далее, он
ограничил общую сумму процентов размером самой
ссуды; наконец, третье и самое важное его постановление
предоставляло заимодавцу право лишь на четвертую
часть доходов должника. Ростовщик, включавший
проценты в сумму первоначального долга,
терял все. Не прошло и четырех лет, как благодаря
этим мерам все долги были выплачены и имения вернулись
к своим владельцам незаложенными. Эта всеобщая
задолженность была последствием того штрафа
в двадцать тысяч талантов, который наложил на
провинцию Сулла. Ростовщикам уже было выплачено
вдвое больше, чем они ссудили, но при помощи процентов
они довели долг до ста двадцати тысяч талантов.
Теперь эти ростовщики кричали в Риме, что Лу*
кулл-де чинит им страшную несправедливость, и подкупами
натравливали на него кое-кого из народных
вожаков; эти дельцы пользовались большим влиянием
и держали в руках многих государственных деятелей,
которые были их должниками. Зато Лукулла теперь
любили не только облагодетельствованные им
общины, но и другие провинции считали за счастье
получить такого правителя.
XXI. ТЕМ ВРЕМЕНЕМ Аппий Клодий направился к
Тиграну (этот Клодий приходился братом тогдашней
жене Лукулла). Сначала царские проводники повели
5. Плутарх, т. 2 129
его кружным путем, через верхнюю часть страны, заставив
попусту потерять много времени. Узнав от одного
вольноотпущенника-сирийца прямую дорогу,
Клодий отказался от прежней — длинной и запутанной,
как софизм, и распростился с проводниками-варварами.
Через несколько дней он переправился через
Евфрат и прибыл в Антиохию
при Дафне
. Там ему
и велено было дожидаться Тиграна: тот находился в
отлучке, занятый покорением каких-то финикийских
городов. За это время Клодий успел привлечь на свою
сторону многих правителей, втайне тяготившихся господством
армянского владыки (в их числе был и Зарбиен,
царь Гордиены). Многие порабощенные города
тайно отправляли к нему посланцев, и он обещал им
помощь от имени Лукулла, но пока советовал воздерживаться
от решительных действий. Для греков армянское
владычество было невыносимым бременем, в
особенности потому, что под влиянием своих необычайных
удач царь преисполнился дерзости и высокомерия:
ему стало казаться, будто псе, что составляет
предмет зависти и восхищения со стороны обыкновенных
людей, не только находится в его власти, но нарочито
ради него создано. Когда Тигран начинал, его
возможности и планы были совсем ничтожны, а теперь
он покорил множество народов, сломил, как не
удавалось еще никому другому, мощь парфян и переполнил
Месопотамию греками, которых он во множестве
насильно переселил туда из Киликии и Каппадокии.
Из других народов он согнал с прежних мест
также кочевые племена арабов, которых поселил поближе
к своей столице, чтобы использовать их для
торговых надобностей. При нем находилось много царей
на положении слуг, а четырех из них он постоянно
держал подле себя в качестве провожатых или телохранителей:
когда он ехал на коне, они бежали рядом
в коротеньких хитонах, а когда сидел и занимался
делами •— становились по бокам, скрестив руки на
груди. Считалось, что эта поза наилучшим образом
выражает полное признание своей рабской зависимости:
принимавшие ее как бы отдавали в распоряжение
господина вместе со своим телом и свою свободу
и выражали готовность все снести, стерпеть без возражений.
Однако Аппий, нимало не смущенный и не йенуганный
этим пышным зрелищем, с самого начала напрямик
заявил, что пришел с тем, чтобы или получить
Митридата, который должен быть проведен в
триумфальном шествии Лукулла, или объявить Тиграну
войну. Тигран силился слушать его с невозмутимым
лицом и деланной усмешкой, но от присутствовавших
не укрылось, до какой степени поразила
его прямота речи этого юноши. Едва ли не впервые
ему пришлось услышать голос свободного человека
— впервые за те двадцать пять лет, что он царствовал,
или, лучше сказать, глумился над народами. Ответ,
данный им Аппию, гласил, что Митридата он не
выдаст, а если римляне начнут войну, окажет им
отпор. Разгневавшись на Лукулла за то, что тот
именовал его в письме просто
царем
, а не
царем
царей
, он и сам в своем ответе не назвал его императором.
Однако Аппию он послал роскошные дары, а
когда тот отказался их принять, добавил к ним еще
новые. Аппий, не желая, чтобы думали, будто он отвергает
подарки из вражды к Тиграну, взял одну чашу,
а остальное отослал обратно и поспешил вернуться
к своему полководцу.
XXII. ДО СЕГО ВРЕМЕНИ Тигран ни разу не пожелал
ни видеть Митридата, ни говорить с ним — это со
своим-то родичем, лишившимся столь великого царства!
Он обращался с ним презрительно и надменно и
держал его, словно узника, вдали от себя, в болотистых
и нездоровых местах. Однако теперь он вызвал
его ко двору, оказывая знаки почтения и любви; цари
устроили тайное совещание, стараясь устранить причины
для взаимного недоверия — на беду своим приближенным,
ибо на них они сваливали вину. В числе
последних оказался Метродор из Скепсия, человек немалой
учености и не чуждый красноречия, который
при Митридате достиг такого влияния, что его называли
отцом царя
. Рассказывают, что когда Митридат
послал его к Тиграну просить помощи против
римлян, Тигран спросил:
А сам ты, Метродор, как
посоветуешь мне поступить в этом деле?
То ли желая
блага Тиграну, то ли зла Митридату, Метродор
ответил, что как посол он просит за своего государя,
но как советчик рекомендует отказать ему. Теперь
Тигран все рассказал Митридату, попросив его не
быть с Метродором слишком жестоким; но тот был
немедленно умерщвлен, и Тиграну пришлось раскаиваться
в своей откровенности. Впрочем, откровенность
эта была не единственной причиной гибели Метродора,
она только дала последний толчок недобрым
намерениям Митридата, который уже давно втайне
ненавидел своего приближенного. Это стало совершенно
очевидно, когда были захвачены тайные бумаги
царя, среди которых был приказ о казни Метродора.
Тигран устроил Метродору великолепные похороны,
не пожалев никаких трат, чтобы почтить после
смерти того, кого он предал при жизни.
При дворе Тиграна нашел конец и ритор Амфикрат,
если только стоит упомянуть и его ради его
афинского происхождения. По рассказам, он изгнанником
прибыл в Селевкию на Тигре, и, когда его попросили
там давать уроки красноречия, он кичливо и
презрительно ответил:
В лохани дельфин не уместится!
Потом он уехал ко двору Клеопатры, Тиграновой
супруги и дочери Митридата, но вскоре был
оклеветан; ему запретили всякие сношения с греками,
и он уморил себя голодом. Он тоже был с почестями
похоронен Клеопатрой, и могила его находится
близ Сафы (это название какой-то местности
в той стране).
XXIII. ТЕМ ВРЕМЕНЕМ Лукулл, полной мерой одарив
провинцию Азию правосудием и миром, не пренебрег
и тем, что служит к веселью и удовольствию.
Остановившись в Эфесе, он старался угодить городам
победными шествиями и празднествами, состязаниями
атлетов и гладиаторов. Со своей стороны, города
отвечали ему учреждением в его честь Лукулловых
игр и той искренней преданностью, которая дороже
всяких почестей.
Когда возвратился Клодий и решено было идти
войной на Тиграна, Лукулл снова направился с войском
в Понтийское царство и осадил Синопу — или,
лучше сказать, захвативших ее киликийцев, которые
держали сторону царя. Враги ночью бежали, успев
умертвить множество синопцев и поджечь город; когда
Лукулл обнаружил их бегство, он вступил в Синопу,
перебил восемь тысяч неприятелей, которые попа132
ли в его руки, а гражданам вернул их имущество и
вообще проявил особую заботу об этом городе, причиной
чего было одно видение. Некто предстал перед
ним во сне с такими словами:
Подойди поближе, Лукулл!
Автолик здесь и желает встретиться с тобой!
Проснувшись, Лукулл сначала не мог понять, что
означает его сновидение. В тот же день он взял Си*
нопу и во время преследования бежавших к своим
судам киликийцев увидел лежащее у берега изваяние,
которое киликийцы не успели дотащить до корабля:
это было одно из лучших творений Стенида,
И вот кто-то говорит Лукуллу, что это изваяние изображает
Автолика, героя, основавшего Синопу! Этот
Автолик, как передают, ходил с Гераклом из Фессалии
в поход на амазонок, а отцом его был Дёимах;
когда он вместе с Демолеонтом и Флогием плыл назад,
его корабль разбился возле Педалия на полуострове,
однако сам он вместе с доспехами и товарищами
спасся и отвоевал у сирийцев Синопу; до этого городом
владели сирийцы, согласно преданию, возводившие
свой род к Сиру, сыну Аполлона, и Синопе, дочери
Асопа. Когда Лукулл услышал все это, ему пришло
на ум наставление Суллы, который в своих
Воспоминаниях
советует ничего не считать столь достоверным
и надежным, как то, что возвещено сновидением.
Между тем он получил известие, что Митридат и
Тигран намерены в ближайшее время вступить со
своими силами в Ликаонию и Киликию, чтобы первыми
открыть военные действия, вторгнувшись в
Азийскую провинцию. Это заставило его подивиться
армянскому царю: если уж тот имел намерение
напасть на римлян, почему он не заключил союз
с Митридатом, когда понтиец был в расцвете могущества,
почему не соединил свои войска с его ратью,
когда та еще была полна мощи, зачем дал ему пасть
и обессилеть, а теперь начинает войну при ничтожных
надеждах на успех, обрекая себя на погибель
вместе с теми, кто уже не может оправиться
и подняться?
XXIV. КОГДА к тому же Махар, сын Митридата, правивший
Боспорским царством, прислал Лукуллу венец
ценой в тысячу золотых с просьбой признать его
133
другом и союзником римского народа, Лукулл счел,
что прежняя война уже окончена, и, оставив Сорнатия
с шеститысячным отрядом стеречь Понтийскую
область, сам с двенадцатью тысячами пехоты и меньше
чем тремя тысячами конницы отправился вести
следующую войну. Могло показаться, что какой-то
дикий, враждебный здравому смыслу порыв гонит его
в средоточие воинственных племен с их бесчисленной
конницей, в необозримую страну, отовсюду окруженную
глубокими реками и горами, на которых не тает
снег. Его солдаты, которые и без того не отличались
послушанием, шли в поход неохотно, открыто выражая
свое недовольство. Тем временем в Риме народные
вожаки выступали с шумными нареканиями и обвинениями
против Лукулла: он-де бросается из одной
войны в другую,— хотя государство не имеет в том
никакой надобности,— лишь бы оставаться главнокомандующим
и по-прежнему извлекать выгоду из
опасностей, в которые он ввергает отечество. Со временем
эти наветы достигли своей цели.
Между тем Лукулл поспешно проделал путь до
Евфрата и огорчился, найдя реку разлившейся и мутной
от зимних ливней: он думал, что будет очень
долгим и хлопотным делом собрать плоты и навести
переправу. Однако с вечера вода стала убывать, за
ночь еще спала, и к утру уже можно было видеть реку,
снова вошедшую в берега. Когда местные жители
заметили, что на месте брода поднялись маленькие
островки и река вокруг них обмелела, они стали воздавать
Лукуллу божеские почести, ибо раньше такие
вещи случались редко, а теперь, как им казалось, река
сама, по доброй воле, покорно и кротко подчинилась
ему, дав возможность переправиться быстро и
без труда. Итак, Лукулл воспользовался счастливым
случаем и перевел войска через Евфрат. При переправе
ему было благоприятное знамение. В тех местах
пасутся коровы, посвященные персидской Артемиде,
которую варвары, обитающие по ту сторону
Евфрата, чтут превыше всех божеств; эти коровы
предназначаются только для жертвоприношений, они
вольно бродят по округе, клейменные тавром богини
в виде светоча, и изловить в случае надобности одну
из них стоит немалого труда. И вот во время переправы
Лукуллова войска через Евфрат одна из этих
коров подошла к камню, который считается посвященным
богине, встала на него и, наклонив голову так,
словно ее пригнули веревками, предала себя Лукуллу
на заклание. Он принес также быка в жертву
Евфрату в благодарность за благополучную переправу.
Этот день войско отдыхало, а начиная со следующего
Лукулл стал продвигаться по Софене, ничем не
обижая местных жителей, которые охотно покорялись
ему и радушно принимали римское войско. Когда
солдаты выражали желание захватить крепость, в
которой, по слухам, находились большие сокровища,
Лукулл ответил:
Возьмите лучше вот ту крепость! —
и показал на далекие горы Тавра,— а это все и так
достанется победителям
. Поспешно продолжая путь,
он перешел Тигр и вступил в Армению.
XXV. ПЕРВОМУ вестнику, который сообщил Тиграну
о приближении Лукулла, вместо награды отрубили
голову; больше никто об этом не заговаривал, и Тигран
продолжал пребывать в спокойном неведении,
когда пламя войны уже подступало к нему со всех
сторон. Он слушал только тех, кто твердил, что Лукулл
явит себя великим полководцем, если у него
хватит смелости хотя бы дождаться Тиграна в Эфесе
и не убежать из Азии, едва завидев такую несметную
рать. Да, не всякий ум способен остаться непомраченным
после великих удач, как не всякое тело в
силах вынести много неразбавленного вина. Первым
из Тиграновых приближенных осмелился открыть ему
правду Митробарзан. И он тоже получил за свою откровенность
плохую награду — во главе трех тысяч
конницы и великого множества пехоты он был немедленно
выслан против Лукулла с наказом самого полководца
взять живым, а остальных растоптать! В это
время часть войска Лукулла уже расположилась лагерем,
а остальные были еще в пути; когда передовая
стража сообщила о приближении неприятеля, Лукулл
был обеспокоен тем, что солдаты не все в сборе
и не выстроены в боевую линию и нападение врагов
может вызвать замешательство. Устройство лагеря он
взял на себя, а своего легата Секстилия выслал вперед
с тысячью шестьюстами конных и немного большим
числом тяжелой и легкой пехоты, приказав ему
приблизиться к неприятелю и выжидать, пока не придет
известие, что оставшиеся с Лукуллом солдаты уже
разместились в лагере. Секстилий так и хотел поступить,
но Митробарзан дерзким нападением принудил
его вступить в бой, и началось сражение. Митробарзан
пал с оружием в руках, его солдаты, за исключением
немногих, были перебиты при бегстве.
После этого Тигран оставил Тигранокерты, огромный
город, основанный им самим, и отступил к Тавру;
туда он начал отовсюду собирать войска. Чтобы
не дать ему времени на эти приготовления, Лукулл
выслал Мурену, поручив ему нападать на идущие к
Тиграну силы, мешая их соединению, а также Секстилия
— чтобы тот преградил дорогу огромному отряду
арабов, который тоже шел на помощь царю.
Секстилий напал на арабов, когда они были заняты
устройством лагеря, и перебил большую часть их;
в это же время Мурена, следуя за Тиграном по пятам,
улучил миг, когда тот проходил узким и тесным
ущельем, по которому растянулось его войско, и напал
на него. Сам Тигран бежал, бросив весь свой
обоз; множество армян погибло, а еще больше было
захвачено в плен.
XXVI. И ВОТ, когда дела шли столь удачно, Лукулл
снялся с лагеря, пошел на Тигранокерты и, расположившись
у стен этого города, начал осаду. В Тигранокертах
жиую множество греков, насильно переселенных
из Киликии, и варваров, которых постигла та
же судьба — адиабенцев, ассирийцев, гордиенцев,
каппадокийцев, родные города которых Тигран разрушил,
а самих пригнал сюда и принудил здесь поселиться.
Тигранокерты изобиловали сокровищами и дорогими
приношениями богам, ибо частные лица и правители
наперебой расширяли и украшали город, желая
угодить царю. Потому-то Лукулл усиленно вел
осаду, рассчитывая, что Тигран не выдержит, но уступит
гневу и, вопреки собственному намерению, придет,
чтобы дать решительное сражение. И он рассчитал
верно. Правда, не раз — и через нарочных, и в письмах
— Митридат советовал Тиграну уклоняться от
сражения, но при помощи конницы отрезать неприятеля
от подвоза продовольствия. Столь же настоятельно
уговаривал царя быть осторожнее и избегать
встречи с
неодолимым
, как он говорил, римским
оружием и Таксил, который прибыл от Митридата и
принимал участие в походе. Сначала Тигран спокойно
выслушивал такие советы, но когда собрались к
нему со всеми силами армяне и гордиенцы и явились
во главе своих войск индийские и адиабенские царьки,
когда от Вавилонского моря прибыли полчища
арабов, а от Каспийского — толпы альбанов и сопредельных
им иберов, да к ним еще присоединились, тоже
в немалом числе, вольные племена с берегов Аракса,
привлеченные лаской и подарками Тиграна,— тут
уж и на царских пирах, и в царском совете только
и слышны были самонадеянные похвальбы и угрозы
в духе варваров. Таксилу стала угрожать казнь за то,
что он выступает против битвы, и даже самого Митридата
Тигран заподозрил в том, что тот из зависти
старается отговорить его от великого подвига. Именно
поэтому он не стал его дожидаться, чтобы не делить
с ним славу, и выступил со всем своим войском.
По рассказам, он жаловался при этом своим друзьям
на великую досаду, охватывающую его при мысли,
что придется померяться силами с одним Лукуллом,
а не со всеми римскими полководцами сразу. Его самонадеянность
нельзя назвать совсем уж безумной и
безрассудной — ведь в своей рати он видел столько
племен и царей, столько боевых колонн тяжелой пехоты,
такие тучи конницы! Действительно, лучников
и пращников у него было двадцать тысяч, всадников
— пятьдесят пять тысяч, из которых семнадцать
тысяч были закованы в броню (это число приводится
в донесении Лукулла сенату), тяжелой пехоты полтораста
тысяч (в соединениях различной численности).
Работников, которые были заняты прокладыванием
дорог, наведением мостов, очисткой рек, рубкой леса
и другими работами, было тридцать пять тысяч, они
были выс
...Поділитися у соцмережах
