Жанр: История
Избранные Жизнеописания 1-2.
...ит чудесное знамение афинянам в том, что полководец,
носящий имя победы, отказался взять на себя
командование, он находит, что изувечением герм
божество указывало на великие страдания, которые
во время войны принесет афинянам Гермократ, сын
Гермона, он пишет, что Геракл, видимо, помогал сиракузянам
ради Коры, от которой он получил Кербера,
и гневался на афинян за то, что они оказывали помощь
гражданам Эгесты, отпрыскам троянцев, тогда
как сам Геракл за обиду, нанесенную ему Лаомедонтом,
разрушил Трою. Пожалуй, Тимей из одних и
тех же побуждений писал подобные вещи, исправлял
слог Филиста, бранил последователей Платона и Аристотеля.
А на мой взгляд, соперничать и состязаться
в слоге — затея по сути своей ничтожная и софистическая,
а если речь идет о вещах неподражаемых, то
и просто глупая.
Нельзя, конечно, обойти молчанием события, описанные
у Фукидида и Филиста, а потому я вынужден
бегло коснуться их, и прежде всего тех, которые выявляют
характер и природные качества Никия, трудно
распознаваемые в пучине бедствий; во избежание
упреков в небрежности и лени я попытался собрать
то, что большинству остается неизвестным,— беглые
упоминания, содержащиеся в разных сочинениях,
надписи на древних памятниках, решения Народных
собраний. Я старался избежать нагромождения бессвязных
историй, а изложить то, что необходимо для
понимания образа мыслей и характера человека.
ИТАК, рассказ о Никии можно начать словами
Аристотеля, писавшего, что было три лучших гражданина,
питавших отеческую благожелательность к народу,—
это Никий, сын Никерата, Фукидид, сын Мелесия,
и Терамен, сын Агнона, последний в меньшей
степени, чем два первых. Терамена, уроженца Коса,
корили его происхождением, а за непостоянство политических
привязанностей прозвали Котурном. Старший
из них, Фукидид, возглавлял сторонников аристократии,
и его деятельность во многом была направлена
против Перикла, вождя народа. Самым молодым
был Никий. Он пользовался почетом еще при
жизни Перикла, был вместе с ним стратегом и сам
занимал многие высшие должности, а после смерти
Перикла сразу выдвинулся на первое место. Богатые
и знатные граждане выставили его противником
наглому и дерзкому Клеону, но это не мешало ему
пользоваться благосклонностью и уважением народа.
Ведь Клеон вошел в силу,
Обхаживая старца и доход суля.
Однако алчность, бесстыдство, чванство Клеона заставили
очень многих из тех, кому он старался угодить,
перейти на сторону Никия. Никий в своем величии
не был ни строгим, ни придирчивым, ему присуща
была какая-то осторожность, и эта видимость
робости привлекала к нему народ. Пугливый и нерешительный
от природы, он удачно скрывал свое малодушие
во время военных действий, так что походы
завершал неизменной победой. Осмотрительность
в государственных делах и страх перед доносчиками
казались свойствами демократическими и чрезвычайно
усилили Никия, расположив в его пользу народ, который
боится презирающих его и возвышает боящихся.
Ведь для простого народа величайшая честь, если
люди высокопоставленные им не пренебрегают.
Ш. ПЕРИКЛ, обладавший и силой слова, и истинной
доблестью, руководил государством, не приспосабливаясь
к черни, не ища ее доверия. У Никия же не было
этих качеств, но было богатство, которое помогало
ему вести за собой народ. Афиняне привыкли находить
удовольствие в легкомысленных и пошлых выходках
Клеона, и в этом Никий не мог с ним соперни165
чать, зато он принимал на себя хорегии, гимнасиархии
и другие затраты, всех своих предшественников и современников
затмевая щедростью и тонким вкусом и
тем склоняя на свою сторону народ. Из сделанных
Никием приношений богам до наших дней продолжают
стоять статуя Паллады на Акрополе, с которой
уже сползла позолота, и поставленный на священном
участке Диониса храм для треножников, которые получали
в награду хореги-победители. Ведь победы он
одерживал часто, поражений же не терпел никогда.
Рассказывают, что во время какого-то представления
роль Диониса играл его раб — огромного роста красавец,
еще безбородый. Афиняне пришли в восторг от
этого зрелища и долго рукоплескали, а Никий, поднявшись,
сказал, что нечестиво было бы удерживать
в неволе тело, посвященное богу, и отпустил юношу
на свободу. Также и Делос хранит память о честолюбии
Никия, о его великолепных и достойных бога дарах.
Ведь посылавшиеся городами хоры для пения
гимнов в честь бога приставали к берегу как попало,
а толпа встречала их прямо у кораблей и сразу же
заставляла петь, хотя и нестройно, без всякого порядка,
меж тем как они поспешно выходили на берег,
возлагали на себя венки и переодевались — все одновременно.
Когда же священное посольство повел Никий,
то он вместе с хором, жертвенными животными и
утварью высадился на Рении, а неширокий пролив
между Ренией и Делосом ночью перекрыл мостом,
который по заданному размеру был уже изготовлен в
Афинах, великолепно позолочен, раскрашен, убран
венками и коврами. На рассвете он провел через мост
торжественное шествие в честь бога при звуках песен,
исполнявшихся богато наряженным хором. После
жертвоприношения, состязания и угощений он поставил
в дар богу медную пальму и посвятил ему участок,
за который уплатил десять тысяч драхм. Доходы
с этой земли делосцы должны были тратить на
жертвы и угощения, испрашивая при этом у богов
многие блага для Никия. Это условие было записано
на каменной плите, которую Никий оставил как бы
стражем своего дара на Делосе. Пальма впоследствии
сломалась от ветра, упала и опрокинула большую
статую, воздвигнутую наксосцами.
IV. В ЭТИХ поступках многое на первый взгляд вызвано
жаждой славы и показною щедростью, однако
все остальное поведение Никия и его привычки позволяют
верить, что подобная широта и желание угодить
народу были плодами его благочестия. Ведь он,
по словам Фукидида, благоговел перед богами и верил
прорицаниям.
В одном из диалогов Пасифонта написано, что Никий
ежедневно приносил жертвы богам и, держа у себя
в доме гадателя, делал вид, что постоянно спрашивает
у него совета насчет общественных дел, в действительности
же совещался с ним о своих личных делах,
главным образом о серебряных рудниках. У него
было в Лавриотике много копей, и весьма доходных,
однако разработка их была делом небезопасным. Там
у него находилось множество рабов, и большая часть
его имущества заключалась в серебре. Немало людей
поэтому просило и получало у него деньги в долг. Он
с одинаковой готовностью давал как тем, кто мог причинить
ему вред, так и тем, кто заслуживал хорошего
отношения к себе. Злодеям на руку было его малодушие,
порядочным людям—его человечность. Свидетелями
этого могут служить даже комические поэты.
Телеклид, например, на какого-то доносчика сочинил
такие стихи:
Мину дал Харикл намедни, чтобы я не говорил.
Что у матери родился первым он из... кошелька,
И четыре дал мне мины Никий, Никератов сын.
А за что я получил их, это знаем я да он;
Я ж молчу; он мне приятель и, как видно, не дурак.
Лицо, выведенное Эвполидом в комедии
Марика
,
толкует на свой лад слова какого-то далекого от
общественных дел бедняка и говорит:
— Скажи, а ты давно ли видел Никия?
— Совсем не видел — разве что на площади.
— Ага! признался он, что видел Никия!
А для чего? Конечно, для предательства!
— Слышите, приятели?
Уже с поличным изловили Никия!
—• Вам ли, полоумные,
Ловить с поличным мужа столь достойного!
167
У Аристофана Клеон грозится:
Взъерошу всех говорунов и Никия взлохмачу.
И Фриних тоже смотрит на Никия как на человека,
запуганного и боязливого:
Он гражданином видным был,— я знал его,—
Он не ходил, как Никии, вечно съежившись.
V. ИТАК, остерегаясь доносчиков, Никий избегал и
общих трапез и бесед с согражданами, да и вообще
был далек от подобного времяпрепровождения. Когда
он бывал занят делами управления, то просиживал до
поздней ночи в стратегии и уходил последним из Совета,
придя туда первым, а когда общественных дел
не было, он становился необщителен, неразговорчив и
сидел у себя взаперти. Друзья Никия встречали посетителей
в дверях и просили извинить его, так как, по
их словам, он и дома занят какими-то необходимыми
для государства делами. Чаще всего участвовал в
этой игре и окружал громкой славой имя Никия его
воспитанник Гиерон, обученный им грамоте и музыке,
который выдавал себя за сына Дионисия, прозванного
Медяком,— того, кто вывел переселенцев в Италию
и основал Турий и чьи стихи дошли до нас. Этот Гиерон
устраивал Никию тайные свидания с гадателями
и распускал в народе слухи о непомерных трудах Никия,
живущего исключительно интересами своего города.
И в бане, и за обедом,— говорил Гиерон,— его
постоянно беспокоит какое-нибудь государственное
дело; забросив в заботах об общественном благе свои
собственные дела, он едва успевает лечь, когда другие
уже крепко спят. Поэтому у него расстроено здоровье,
он неласков и нелюбезен с друзьями, которых,
как и денег, лишился, занимаясь государственными
делами. А другие и друзей приобретают, и себя обогащают,
благоденствуют на общественный счет и плюют
на интересы государства
. Действительно, жизнь
Никия была такова, что он мог сказать о себе словами
Агамемнона:
Защитою нам спесь, но перед чернью мы
Являемся рабами...
VI. НИКИЙ видел, что народ в некоторых случаях с
удовольствием использует опытных, сильных в красноречии
и рассудительных людей, однако всегда с подозрением
и страхом относится к их таланту, старается
унизить их славу и гордость, что проявилось и в
осуждении Перикла, и в изгнании Дамона, и в недоверии
к Антифонту из Рамнунта, и особенно на примере
Пахета, который, после того как взял Лесбос,
при сдаче отчета о своем походе, тут же, не выходя из
судилища, выхватил меч и заколол себя. Поэтому
Никий старательно уклонялся от руководства длительными
и тяжелыми походами, а когда принимал
на себя командование, то прежде всего думал о безопасности
и, как и следовало ожидать, в большинстве
случаев с успехом завершал начатое, однако подвиги
свои приписывал не собственной мудрости, силе или
доблести, но все относил на счет судьбы и ссылался
на волю богов, дабы избегнуть зависти, которую навлекает
на себя слава. Об этом говорят сами события.
Ведь Никий не был причастен ни к одному из множества
великих бедствий, которые обрушились тогда на
Афины: поражение от халкидян во Фракии потерпели
командующие Каллий и Ксенофонт, несчастье в Этолии
произошло в архонтство Демосфена, предводителем
тысячи афинян, павших при Делии, был Гиппократ,
Перикла, который во время войны запер в городе
сельское население, называли главным виновником
моровой язвы, вспыхнувшей из-за переселения на
новое место, при котором нарушился обычный уклад
жизни.
Никий остался в стороне от всех этих бед. Напротив,
командуя войском, он захватил Киферу, остров с
лаконским населением, выгодно расположенный против
Лаконии; во Фракии он занял и подчинил Афинам
многие из отпавших городов, запер мегарян в их
городе и тотчас же взял остров Миною, затем, через
некоторое время выступив оттуда, покорил Нисею, высадился
на коринфской земле и выиграл сражение,
убив многих коринфян и среди них военачальника
Ликофрона. Случилось так, что афиняне оставили
там непогребенными трупы двоих воинов. Как только
Никий об этом узнал, он остановил флот и послал
к врагам договориться о погребении. А между тем существовал
закон и обычай, по которому тот, кому по
договоренности выдавали тела убитых, тем самым как
бы отказывался от победы и лишался права ставить
трофей — ведь побеждает тот, кто сильнее, а просители,
которые иначе, чем просьбами, не могут достигнуть
своего, силой не обладают. И все же Никий предпочитал
лишиться награды и славы победителя, чем
оставить непохороненными двух своих сограждан.
Опустошив прибрежную область Лаконии, обратив в
бегство выступивших против него лакедемонян, Никий
занял Тирею, которой владели эгинцы, и отправил
пленных в Афины.
VII. КОГДА Демосфен укрепил стеною Пилос, пелопоннесцы
начали войну одновременно на суше и на
море. Произошло сражение, и около четырехсот спартанцев
оказались запертыми на острове Сфактерии.
Для афинян, как они справедливо полагали, было
очень важно их захватить, но тяжко и мучительно было
вести осаду в безводной местности, куда возить издалека
продовольствие летом дорого, а зимой опасно
или даже вообще невозможно. Афиняне раскаивались
и досадовали, что отвергли посольство лакедемонян,
приезжавшее к ним для переговоров о мире. Эти переговоры
расстроил Клеон, в значительной мере из-за
ненависти к Никию. Он был его врагом и, видя готовность
Никия содействовать лакедемонянам, убедил
народ голосовать против перемирия. Осада затянулась,
стали приходить известия о страшных лишениях
в лагере, и тогда гнев афинян обрушился на Клеона.
Клеон принялся укорять Никия в трусости и вялости,
винить его в том, что он щадит врагов, хвалился, что
если бы командование было поручено ему, Клеону, то
неприятель не держался бы так долго. Афиняне поймали
его на слове:
Что же ты сам не выходишь в море,
и притом немедленно?
— спросили его. И Никий,
поднявшись, уступил ему командование войском при
Пилосе, советуя не хвастаться своей храбростью в безопасном
месте, а на деле оказать городу какуюнибудь
серьезную услугу. Клеон, смутившись от неожиданности,
начал отнекиваться, но афиняне стояли
на своем, и Никий так горячо его упрекал, что честолюбие
Клеона распалилось и он принял на себя командование,
пообещав через двадцать дней либо перебить
врагов на месте, либо доставить их живыми в
Афины. Афиняне больше смеялись, чем верили, ведь
они вообще охотно шутили над его легкомыслием и
сумасбродством. Как-то раз, говорят, было созвано
Народное собрание, и народ долгое время сидел на
Пниксе в ожидании Клеона. Наконец тот пришел с
венком на голове и предложил перенести собрание на
завтра.
Сегодня мне некогда,— сказал он,— я собираюсь
потчевать гостей и уже успел принести жертву
богам
. С хохотом афиняне встали со своих мест и
распустили собрание.
VIII. ОДНАКО на сей раз судьба была на его стороне.
Военные действия, которые Клеон вел вместе с
Демосфеном, завершились блестяще: за тот срок, который
он себе назначил, оставшиеся в живых спартанцы
сложили оружие и были взяты в плен. Никию
это событие принесло дурную славу. Добровольно, из
трусости, отказаться от командования и дать своему
врагу возможность совершить столь блестящий подвиг
было в глазах афинян хуже и позорнее, чем бросить
щит. Аристофан не упустил случая посмеяться над
ним за это в
Птицах
:
Свидетель Зевс, дремать теперь не время нам,
Как сонный Никий колебаться некогда.
А в
Земледельцах
он пишет так:
— Пахать хочу! — А кто тебе препятствует?
•— Вы сами! Драхм я отсчитаю тысячу,
Коль снимите с меня правленья тяготы.
— Идет! А вместе с Никиевой взяткою
Две тысячи их будет...
И государству, конечно, Никий причинил немалый
вред тем, что позволил Клеону прославиться и усилить
свое влияние. Теперь Клеон раздулся от гордости,
наглость его стала беспредельной, и он принес
городу множество бедствий, которые в немалой степени
коснулись и самого Никия. Клеон перестал соблюдать
всякие приличия на возвышении для оратора: он
был первым, кто, говоря перед народом, стал вопить,
скидывать с плеч плащ, бить себя по ляжкам, бегать
во время речи; так он заразил государственных деятелей
распущенностью и презрением к долгу, которые
вскоре погубили все.
IX. В ТУ ПОРУ афинян начал привлекать к себе Алкивиад
—тоже своекорыстный искатель народной
благосклонности, но не столь откровенно наглый, как
Клеон. Он подобен был плодородной египетской земле,
которая, говорят,
...много
Злаков рождает и добрых, целебных, и злых, ядовитых.
Щедро одаренный от природы, он кидался из одной
крайности в другую и был охвачен страстью к переворотам.
Поэтому, даже отделавшись от Клеона, Никий
не успел водворить в городе тишину и спокойствие:
едва направив дела по спасительному пути, он
вынужден был отступить от него, ибо из-за неистового
честолюбия Алкивиада был втянут в новую войну.
Произошло это так.
Самыми заядлыми врагами мира в Греции были
Клеон и Брасид. Война делала незаметным ничтожество
первого из них и придавала блеск доблести второго.
Одному она открывала простор для великих
беззаконий, другому—"для подвигов. Оба они погибли
при Амфиполе, и Никий, чувствуя, что спартанцы
хотят мира и афиняне уже не отваживаются продолжать
войну, что и те и другие как бы опустили руки
в изнеможении, сразу же постарался наладить добрые
отношения между обоими государствами, избавить
от бед и умиротворить остальных греков и этим
обеспечить счастье на будущее время. Люди зажиточные
и пожилые, а также большинство земледельцев
были настроены мирно. Из остальных многие охладели
к войне после личных встреч с Никием и его наставлений.
Таким образом, Никий мог уже обнадежить
спартанцев, приглашая и склоняя их подумать
о мирном договоре. Они доверяли ему, зная его порядочность
и видя его заботу о брошенных в тюрьму пилосских
пленных, которым его доброта облегчала их
горькую участь. Уже раньше афиняне и спартанцы
договорились о прекращении военных действий сроком
на год. В течение этого года они встречались друг
с другом, общались с чужеземцами и близкими, избавились
от страха, и вновь вкусили покоя и жаждали
и впредь жить без кровопролитий и войн. Им приятно
было слушать, как хор поет:
Пусть копья лежат паутиной, как тканью, обвиты,
приятно было вспоминать изречение, что во время мира
пробуждают спящих не трубы, а петухи. С бранью
отшатывались от тех, кто говорил, что войне суждено
тянуться три девятилетия. Договорившись по всем
спорным вопросам, они заключили мир. Большинство
граждан верило, что пришел конец несчастьям. Про
Никия все твердили, что он муж, угодный богам, и
что по их воле в награду за благочестие его именем
нарекли величайшее и самое прекрасное из благ.
И действительно, мир называли делом рук Никия,,
войну — Перикла. Ведь последний из-за ничтожного
повода вверг греков в великие бедствия, первый же
сделал их друзьями, заставив забыть о величайших
бедствиях. Вот почему и поныне этот мир зовется
Никиевым.
X. ПО УСЛОВИЯМ договора укрепления, города
и пленные, захваченные обеими сторонами, подлежали
возврату. Поскольку вопрос, какая сторона будет
первой возвращать захваченное, решался жребием,
Никий тайно купил счастливый жребий, и, таким образом,
первыми стали выполнять договор лакедемоняне.
Это рассказано у Теофраста. Когда коринфяне
и беотийцы, недовольные происходящим, снова чуть
было не вызвали войну своими обвинениями и нападками,
Никий убедил афинян и лакедемонян дополнить
мирное соглашение военным союзом: миру это
придаст особую" прочность, говорил он, а их сделает
более грозными для изменников, более верными
друг другу.
Между тем Алкивиад, самой природой не созданный
для покоя, в гневе на лакедемонян, относившихся
к Никию с уважением и почтительностью, а к нему с
пренебрежением и презрением, вначале открыто выступил
и восстал против мира, но безуспешно. Потом,
замечая, что поведение лакедемонян начинает раздражать
афинян, которых оскорблял их союз с Беотией
и нарушение уговора о возврате Панакта и Амфиполя,
Алкивиад, пользуясь настроением сограждан, по
любому поводу подстрекал народ против лакедемонян.
В конце концов он уговорил аргивян прислать в
Афины посольство и хлопотал о заключении с ними
военного союза. Когда же послы, прибывшие из Лакедемона
с неограниченными полномочиями, на предварительной
встрече в Совете доказали, что явились со
справедливыми предложениями, Алкивиад, испугавшись,
как бы их доводы не оказались убедительными
и для народа, завлек послов в ловушку, поклявшись
помочь им в их деле, если они скроют, что облечены
полномочиями, ибо таким путем будто бы легче достигнуть
цели. Убедив их покинуть Никия и перейти
на его сторону, Алкивиад ввел послов в Народное собрание
и прежде всего спросил, облечены ли они неограниченными
полномочиями. Послы ответили отрица'тельно,
и тут Алкивиад, изменив своим обещаниям,
призвал Совет в свидетели их слов, заклиная народ не
внимать и не верить тем, кто так бесстыдно лжет и
представляет дело то так, то этак. Послы, разумеется,
растерялись от неожиданности, Никий, повергнутый в
огорчение и замешательство, ничего не мог сказать,
а народ уже готов был призвать аргивян и заключить
с ними союз, однако тут Никия выручило землетрясение,
заставившее всех разойтись. На следующий день
народ вновь собрался, и Никию нелегко было убедить
афинян воздержаться ненадолго от переговоров с аргивянами,
а его послать к лакедемонянам в надежде,
что все уладится. Спартанцы встретили его с почетом,
как человека достойного и благожелательно к ним относящегося,
но отпустили ни с чем, поскольку верх
взяли сторонники беотийцев. Никий не только был
опозорен и обесславлен,—• он боялся афинян, их огорчения
и гнева за то, что, поверив ему, они вернули
Спарте столь многих важных лиц. Ведь доставленные
из Пилоса пленные принадлежали к лучшим семействам
Спарты, и их друзья и родственники были.людьми
чрезвычайно влиятельными. Правда, гнев не заставил
афинян обойтись с Никием слишком сурово,
они только выбрали Алкивиада в стратеги и, наряду
с аргивянами, сделали своими союзниками отколовшихся
от лакедемонян элейцев и мантинейцев, а также
послали отряд в Пилос, чтобы грабить Лаконию.
Так они снова втянулись в войну.
XI. НАСТУПАЛ срок суда черепков, к которому время
от времени прибегает народ, изгоняя на десять лет
кого-нибудь из лиц, вызывающих либо зависть из-за
своей славы и богатства, либо подозрение. Раздор
между Никием и Алкивиадом быд в самом разгаре,
положение обоих было шатким и опасным, ибо один из
них непременно должен был подпасть под остракизм.
Алкивиада ненавидели за его поведение и опасались
его наглости, о чем подробнее говорится в его жизнеописании;
Никию же завидовали из-за богатства, и
самое главное — весь уклад его жизни заставлял думать,
что в этом человеке нет ни доброты, ни любви к
народу, что его неуживчивость и все его странности
проистекают от сочувствия олигархии; он вызывал ненависть
к себе тем, что приносил пользу насильно, вопреки
желаниям и вкусам сограждан. Одним словом,
задорная молодежь спорила с людьми миролюбивыми
и степенными, и одни собирались изгнать Никия, другие
— Алкивиада.
Часто при распрях почет достается в удел негодяю.
Так вышло и тогда: народ, расколовшись на две
партии, развязал руки самым отъявленным негодяям,
в числе которых был Гипербол из Перитед. Не сила
делала этого человека дерзким, но дерзость дала ему
силу, и слава, которой он достиг, была бесславием
для города. Гипербол полагал, что остракизм ему не
грозит, понимая, что ему подобает скорее колодка. Он
надеялся, что после изгнания одного из двух мужей
он, как равный, выступит соперником другого; было
известно, что он радуется раздору между ними и восстанавливает
народ против обоих. Сторонники Никия
и Алкивиада поняли этого негодяя и, тайно сговорившись
между собой, уладили разногласия, объединились
и победили, так что от остракизма пострадал не
Никий и не Алкивиад, а Гипербол. Народ сначала весело
смеялся, но затем вознегодовал, находя оскорбительным
злоупотреблением применять такую меру к
человеку бесчестному: ведь и наказанию присуща
своего рода честь. Считали, что для Фукидида, Аристида
и подобных им лиц остракизм — наказание, для
Гипербола же — почесть и лишний повод к хвастовству,
поскольку негодяй испытал ту же участь, что и
самые достойные. У комика Платона где-то так и сказано
про него.
Хоть кару он свою и принял поделом,
Ее с клеймом его никак не совместить.
Не для таких, как он, был создан остракизм.
С тех пор вообще никого не подвергали остракизму,
Гипербол был последним, первым — Гиппарх из
Холарга, состоявший в каком-то родстве с тираном.
Но судьба — вещь загадочная и разумом не постижимая.
Ведь если бы во время суда черепков Никий
отважился выступить против Алкивиада, то либо победил
бы и жил без тревог, изгнав соперника, либо,
побежденный, удалился бы, не дожидаясь бедствий,
постигших его потом, и слава отличного полководца
осталась бы при нем. Я знаю, что, по словам Теофраста,
Гипербол отправился в изгнание из-за ссоры
Алкивиада с Феаком, а не с Никием, однако большинство
писателей излагают эту историю именно так,
как я здесь.
XII. НИКИЮ не удалось отговорить афинян от похода
в Сицилию, к которому их склоняли послы Эгесты
и Леонтин. Сильнее Никия оказался честолюбивый
Алкивиад, который еще до созыва Собрания воодушевил
толпу своими многообещающими планами и
расчетами, так что и юноши в палестрах, и старики,
собираясь в мастерских и на полукружных скамьях,
рисовали карту Сицилии, омывающее ее море, ее гавани
и часть острова, обращенную в сторону Африки.
На Сицилию смотрели не как на конечную цель войны,
а как на отправной пункт для нападения на Карфаген,
для захвата Африки и моря вплоть до Геракловых
столпов. Все настолько увлеклись этим, что мало
кто из влиятельных лиц выражал сочувствие доводам
Никия. Люди обеспеченные не высказывали
вслух своих мыслей из страха, что их упрекнут в нежелании
нести расходы по снаряжению судов. Никий,
однако, не отказывался от борьбы, и даже после того,
как афиняне проголосовали за войну и выбрали его
первым стратегом вместе с Алкивиадом и Ламахом,
он, выступив на следующем заседании Народного собрания,
с мольбой отговаривал их и, заканчивая речь,
упрекал Алкивиада в том, что ради личных выгод, из
честолюбия тот ввергает свой город в грозные опасности
войны за морем. Но все было напрасно. Опытность
Никия казалась афинянам важным залогом безопасности:
смелость Алкивиада и горячность Лам
...Поділитися у соцмережах
