Жанр: История
Избранные Жизнеописания 1-2.
... сопровождавшиеся воплями и
криками, и это вызвало сильную тревогу и среди тех,
кто уже двинулся вперед,— им показалось, что нападают
враги. И много раз сходили они с дороги, много
раз снова строились в ряды, одних из следовавших за
ними раненых брали с собой, других бросали и таким
образом потеряли много времени — все, если не считать
трехсот всадников, которых начальник их Эгнатий
привел глубокой ночью к Каррам. Окликнув на
латинском языке охранявшую стены стражу, Эгнатий,
как только караульные отозвались, приказал передать
начальнику отряда Копонию, что между Крассом
и парфянами произошло большое сражение. 'Ни8.
Плутарх, т. 2
225
чего не прибавив к этому и не сказав, кто он, Эгнатий
поскакал дальше к Зевгме и спас свой отряд, но
заслужил худую славу тем, что покинул своего полководца.
Впрочем, брошенные им тогда Колонию слова
оказались полезными для Красса. Сообразив, что
такая поспешность и неясность в речи изобличают человека,
не имеющего сообщить ничего хорошего, Копоний
приказал солдатам! вооружиться и, лишь только
услышал, что Красс двинулся в путь, вышел к нему
навстречу и проводил войско в город.
XXVIII. ПАРФЯНЕ, заметив бегство римлян, не стали,
однако, их преследовать ночью, но с наступлением
дня, подъехав к лагерю, перебили оставшихся в
нем, в числе не менее четырех тысяч человек, а многих,
блуждавших по равнине, захватили, догнав на
конях. Легат же Варгунтей еще ночью оторвался от
войска с четырьмя когортами, но сбился с дороги.
Окружив их на каком-то холме, враги, хоть те и защищались,
истребили всех, за исключением двадцати, пробившихся
сквозь их ряды с обнаженными мечами,—
этих они отпустили живыми, дивясь их мужеству,
и дали им спокойно уйти в Карры.
До Сурены дошло ложное известие, будто Красс с
лучшей частью войска бежал, а толпа, которая стеклась
в Карры,— не что иное, как не стоящий внимания
сброд. Итак, полагая, что плоды победы потеряны,
но все еще сомневаясь и желая узнать истину,
дабы решить, оставаться ли ему на месте и осадить город
или преследовать Красса, оставив жителей Карр
в покое,— Сурена подослал к городским стенам одного
из бывших при нем переводчиков с поручением
вызвать, изъясняясь по-латински, самого Красса или
Кассия и передать, что Сурена желает с ними встретиться
для переговоров. Переводчик сказал, что требовалось,
слова его были переданы Крассу, и тот принял
предложение, а вскоре явились от варваров арабы,
хорошо знавшие в лицо и Красса и Кассия, так
как до сражения они побывали в римском лагере.
Увидев стоящего на стене Кассия, они сообщили, что
Сурена готов заключить с римлянами перемирие и
дать им беспрепятственно уйти, если они дружественно
относятся ,к царю и покинут Месопотамию: он уверен,
что это будет для обеих сторон выгоднее, чем доводить
дело до последней крайности. Кассий согласился
и потребовал, чтобы было назначено место и
время для свидания Красса с Суреною. Арабы, пообещав
все исполнить, ускакали.
XXIX. СУРЕНА, обрадованный тем, что противники
попали в положение осажденных, на следующий же
день привел к городу парфян, которые вели себя дерзко
и требовали, чтобы римляне, если хотят получить
мир, выдали им Красса и Кассия заключенными в
оковы. Осажденные досадовали на то, что поддались
обману, и, советуя Крассу отбросить отдаленные и напрасные
надежды на армян, держались того мнения,
что нужно бежать, но так, чтобы никто из жителей
Карр не узнал о том до времени. Но обо всем узнал
Андромах, из них самый вероломный,— Красс не
только открыл ему тайну, но и доверил быть проводником
в пути. Таким образом, ничто не укрылось от
парфян: Андромах осведомлял их о каждом шаге
римлян. Но так как парфянам было трудно сражаться
ночью и это вообще не в их обычае, Красс же выступил
именно ночью, то, чтобы погоня не слишком
отстала, Андромах пустился на хитрости: он шел то
по одной, то по другой дороге и, наконец, после долгих
и изнурительных блужданий завел тех, кто за ним
следовал, в болотистое, пересеченное многочисленными
рвами место. Нашлись, впрочем, среди римлян
и такие, которые догадались, что не к добру кружит
и путает их Андромах, и отказались за ним следовать.
Кассий снова вернулся в Карры. Проводники его (они
были арабы) советовали переждать там, пока луна не
пройдет через созвездие Скорпиона, но Кассий ответил
им:
А я вот еще более того опасаюсь Стрельца
,—
и с пятьюстами всадников уехал в Сирию. Те
римляне, которых вели надежные проводники, достигли
гористой местности, называемой Синнаками, и еще
до рассвета оказались в безопасности. Их было до пяти
тысяч, а предводительствовал ими доблестный Октавий.
Красса же, опутанного сетями Андромаха, день
застал в непроходимюй местности, среди болот. С ним
было четыре когорты, совсем немного всадников и
пять ликторов. С большим трудом попав на дорогу,
в то время как враги уже наседали, а чтобы соединиться
с Октавием, оставалось пройти еще двенадцать
стадиев, он взобрался на холм, не слишком недоступный
для конницы и малонадежный, расположенный
под Синнаками и соединенный с ними длинной грядой,
которая тянется через равнину. Октавий видел всю
опасность его положения и первый устремился к нему
на выручку с горстью людей, а затем, укоряя самих
себя, помчались вслед за ним и остальные. Они отбросили
врагов от холма, окружили Красса и оградили
его щитами, похваляясь, что нет такой парфянской
стрелы, которая коснулась бы полководца прежде,
чем все они умрут, сражаясь за него.
XXX. СУРЕНА, видя, что парфяне уже не с прежним
пылом идут навстречу опасности, и сообразив, что если
с наступлением ночи римляне окажутся среди гор,
то задержать их будет невозможно, решил взять
Красса хитростью. А именно, он отпустил часть пленных,
слышавших в лагере варваров преднамеренные
разговоры о том, что царь совсем не хочет непримиримой
вражды с римлянами, а желал бы, великодушно
обойдясь с Кр-ассом, приобрести их дружбу. Варвары
прекратили бой, и Сурена, в сопровождении
высших начальников спокойно подъехав к холму, спустил
тетиву лука и протянул правую руку. Он приглашал
Красса обсудить условия перемирия, говоря, что
мужество и мощь царя испытаны римлянами против
его воли, кротость же свою и доброжелательство царь
выказывает по собственному желанию, ныне, когда
они отступают, заключая мир и не препятствуя им
спастись. Эти слова Сурены все приняли с удовлетворением
и были ими чрезвычайно обрадованы. Но
Красс, терпевший беды не от чего иного, как от обманов
парфян, считая столь внезапную перемену невероятной,
не поверил и стал совещаться. Между тем
воины подняли крик, требуя переговоров с врагом,
и затем стали покосить и хулить Красса за то, что он
бросает их в бой против тех, с кем сам он не решается
даже вступить в переговоры, хотя они и безоружны.
Красс сделал было попытку их убедить, говорил,
что, проведя остаток дня в гористой, пересеченной
местности, они ночью смогут двинуться в путь, указывал
им дорогу и уговаривал не терять надежды,
когда спасение уже близко. Но так как те пришли в
неистовство и, гремя оружием, стали угрожать ему,
Красс, испугавшись, уступил и, обратись к своим, сказал
только:
Октавий и Петроний и вы все, сколько
вас здесь есть, римские военачальники! Вы видите,
что я вынужден идти, и сами хорошо понимаете, какой
позор и насилие мне приходится терпеть. Но если
вы спасетесь, скажите всем, что Красс погиб, обманутый
врагами, а не преданный своими согражданами
.
XXXI. ОКТАВИЙ не остался на холме, но спустился
вместе с Классом; ликторов же, которые было двинулись
за ним, Красс отослал обратно. Первыми из варваров,
встретивших его, были двое полуэллинов. Соскочив
с коней, они поклонились Крассу и, изъясняясь
по-гречески, просили его послать вперед несколько
человек, которым Сурена покажет, что и сам он и
те, кто с ним, едут, сняв доспехи и безоружные. На
это Красс ответил, что если бы он хоть сколько-нибудь
заботился о сохранении своей жизни, то не отдался
бы им в руки. Все же он послал двух братьев
Росциев узнать, на каких условиях должна состояться
встреча и сколько человек отправляются на переговоры.
Сурена тотчас же схватил и задержал их, а затем
с высшими начальниками подъехал на коне к
римлянам.
Что это?—молвил он.— Римский император
идет пеший, а мы едем верхами!
— и приказал
подвести Крассу коня. Красс же на это заметил, что
ни он, ии Сурена не погрешат, поступая при свидании
каждый по обычаю своей страны. Затем Сурена
заявил, что, хотя военные действия между римлянами
и царем Гиродом прекращены и вражда сменилась
миром!, все же следует, доехав до реки, написать его
условия.
Ибо,—• добавил он,— вы, римляне, вовсе не
помните о договорах
,— и протянул Крассу руку. Когда
же Красс приказал привести свою лошадь, Сурена
сказал:
Не надо, царь дарит тебе вот эту
,— и в ту
же минуту рядом с Крассом очутился конь, украшенный
золотой уздой. Конюшие, подсадив Красса и окружив
его, начал'и подгонять лошадь ударами. Пер^-
вым схватился за поводья Октавий, за ним военным
трибун Петроний, а затем и прочие стали вокруг, силясь
удержать лошадь и оттолкнуть парфян, теснивших
Красса с обеих сторон. Началась сумятица, затем
посыпались и удары; Октавий, выхватив^ меч,
убивает у варваров одного из конюхов, другой конюх
— самого Октавия, поразив его сзади. Петроний
был безоружен, он получил удар в панцирь, но соскочил
с лошади невредимый. Красса же убил парфянин
по имени Эксатр. Иные говорят, что это неверно, что
умертвил его другой, а Эксатр лишь отсек голову и
руку у трупа. Впрочем, об этом скорее догадываются
чем судят наверняка, ибо одни из находившихся там
римлян погибли, сражаясь вокруг Красса, другие же
поспешили ускакать на холм. Подъехавшие к холму
парфяне объявили, что Красс наказан по заслугам
а прочим Сурена предлагает смело сойти вниз. Одни
сдались, спустившись с холма, другие ночью рассеялись,
но спаслись из них лишь немногие, остальных
же выследили, захватили и убили арабы. Говорят, что
погибло здесь двадцать тысяч, а живыми было взято
десять тысяч человек.
XXXII. СУРЕНА послал Гироду в Армению голову
и руку Красса, а сам, передав через гонцов в Селевкию
весть, что везет туда Красса живого, устроил
нечто вроде шутовского шествия, издевательски называя
его триумфом. Один из военнопленных, Гай
Пакциан, очень похожий на Красса, одетый в парфянское
женское платье и наученный откликаться на
имя Красса и титул императора, ехал верхом на лошади;
впереди его ехали на верблюдах несколько трубачей
и ликторов, к их розгам были привязаны кошельки,
а на секиры насажены свежеотрубленные
головы римлян; позади следовали селевкийские гетеры-актрисы,
в шутовских песнях на все лады издевавшиеся
над слабостью и малодушем1 Красса А на
род смотрел на это. Сурена же, собрав селевкийский
совет старейшин, представил ему срамные книги
Милетских
рассказов
Аристида. На этот раз он не солгал:
рассказы были действительно найдены в поклаже
Рустия и дали повод Сурене поносить и осмеивать
римлян за то, что они, даже воюя, не могут воздержаться
от подобных деяний и книг. Но мудрым показался
селевкийцам Эзоп, когда они смотрели на Сурену,
подвесившего суму с милетскими непотребствами
спереди, а за собой везущего целый парфянский
Сибарис в виде длинной вереницы повозок с наложницами.
Все в целом это шествие напоминало гадюку
или же скиталу: передняя и бросавшаяся в глаза его
часть была схожа с диким зверем и наводила ужас
своими копьями, луками и конницей, а кончалось
оно — у хвоста походной колонны — блудницами, погремками,
песнями и ночными оргиями с женщинами.
Достоин, конечно, порицания Рустий, но наглы и хулившие
его за
Милетские рассказы
парфяне — те
самые, над которыми не раз царствовали
Арсакиды
,
родившиеся от милетских и ионийских гетер.
XXXIII. В ТО ВРЕМЯ, как все это происходило, Гирод
уже примирился с Артабазом Армянским! и согласился
на брак его сестры и своего сына Пакора. Они
задавали друг другу пиры и попойки, часто устраивали
и греческие представления, ибо Гироду были не
чужды греческий язык и литература, Артабаз же даже
сочинял трагедии и писал речи и исторические сочинения,
из которых часть сохранилась. Когда ко двору
привезли голову Красса, со столов было уже убрано
и трагический актер Ясон из Тралл декламировал
из
Вакханок
Еврипида стихи, в которых говорится
об Агаве. В то время как ему рукоплескали, в залу
вошел Силлак, пал ниц перед царем и затем бросил
на середину залы голову Красса. Парфяне рукоплескали
с радостными криками, и слуги, по приказанию
царя, пригласили Силлака возлечь. Ясон же передал
одному из актеров костюм Пенфея, схватил голову
Красса и, впав в состояние вакхического исступления,
начал восторженно декламировать следующие
стихи:
Только что срезанный плющ —
Нашей охоты добычу счастливую —•
С гор несем мы в чертог.
Всем присутствующим это доставило наслаждение.
А когда он дошел до стихов, где хор и Агава поют,
чередуясь друг с другом:
Кем же убит он?
Мой это подвиг!
—•
Эксатр, который присутствовал на пире, вскочил с места
и выхватил у Ясона голову в знак того, что произносить
эти слова подобает скорее ему, чем Ясону.
Царь в восхищении наградил его по обычаю своей
страны, а Ясону дал талант серебра. Таков, говорят,
был конец, которым, словно трагедия, завершился поход
Красса.
Но и жестокосердие Гирода и вероломство Сурены
получили достойное возмездие. Сурену Гирод вскоре
умертвил из зависти к его славе, а сам потерял своего
сына Пакора, побежденного римлянами в сражении.
Затем, когда его постиг недуг, перешедший в водянку,
другой сын его, Фраат, со злым умыслом дал
отцу акониту. Но яд подействовал, как лекарство,
и вышел вместе с водой, так что больному стало легче,
и тогда Фраат, избрав самый верный путь, задушил
отца.
[СОПОСТАВЛЕНИЕ]
XXXIV (I). ПРИСТУПАЯ к сравнению, надо прежде
всего сказать, что Никий нажил свое богатство менее
постыдным путем, чем Красс. Вообще говоря, трудно
одобрить доходы от рудников, в которых работают
главным образом преступники или варвары, причем
некоторые из них заключены в оковы и гибнут в опасных
и вредных для здоровья местах, однако рядом: с
барышами, которые извлечены из пожаров и распродаж
конфискованного Суллой имущества, они кажутся
более пристойными. А ведь Красс использовал эти
способы обогащения столь же открыто, как земледелие
и ростовщичество. Красса изобличали в том, что
он берет взятки за свои выступления в сенате, оскорбляет
союзников, заискивает перед женщинами, укрывает
негодяев. Сам он решительно отвергал такие обвинения,
но Никия ни в чем подобном никто не упрекал,
хотя бы и ложно. Правда, вызывало насмешки
его малодушие, когда он задабривал деньгами доносчиков,
что было бы недостойно, конечно, Перикла и
Аристида, но неизбежно для него, от природы лишенного
храбрости. В более позднее время оратор Ликург,
которому вменяли в вину подкуп какого-то доносчика,
не смущаясь, оправдывался в Народном собрании:
Я доволен, что после столь долгого исполнения
государственных обязанностей вы ловите меня на
том,что я давал, а не брал
.
В расходах Никий проявил больше здравого смысла,
ища себе славы в щедрых приношениях богам,
устройстве гимнастических состязаний и театральных
зрелищ. Однако по сравнению с тем, что тратил Красс
на угощение многих десятков тысяч людей или даже
на полный их прокорм, все имущество Никия вместе
с его расходами представляется каплей в море. Поэтому
мне удивительно, как люди могут не понимать, что
с известной точки зрения порок есть не что иное, как
разноречивость и непоследовательность,— коль скоро
они видят, как нажитое нечестным путем тратится затем
без всякой пользы.
XXXV (II). СКАЗАННОГО о богатстве достаточно.
В государственных делах Никию и на волос не было
свойственно ни коварство, ни несправедливость, ни насилие,
ни наглость. Напротив, он сам оказывался
жертвой Алкивиадовых хитростей и перед народом
всегда выступал с уважением и осторожностью. Крассу
же ставят в вину страшное вероломство и низость,
имея в виду его непостоянство и во вражде и в дружбе.
Он сам не отрицал, что пришел к консульству путем
насилия, наняв людей, которые покушались на
Катона и Домиция. Когда народ голосованием решал
вопрос о распределении провинций, многие тогда получили
раны, четверо были убиты, и Красс сам,—
о чем я не упомянул в его жизнеописании,— ударом
кулака разбил в кровь лицо Луцию Аннию и выгнал
прочь этого сенатора, перечившего ему. Но если Красс
был склонен к насилию и тирании, то Никий заслуживает
самого сурового порицания за нерешительность
в государственных делах, за малодушие и попустительство
самым последним мерзавцам. Красс в подобных
случаях выказывал мужество и величие духа,
и соперниками его были, клянусь Зевсом, не какиенибудь
там: Клеон и Гипербол, а прославленный Цезарь
и трижды триумфатор Помпеи. Ни перед одним
из них он не отступил, но с обоими сравнялся могуществом,
а добившись избрания на должность цензора,
достиг даже большего, чем Помпеи. Занимаясь делами
величайшей государственной важности, нужно думать
не о том, что может избавить тебя от завистников,
а о том, как стяжать славу, которая своим величием
способна ослабить зависть. Если тебе дороже
всего безопасность и тишина, если на ораторском возвышении
ты робеешь перед Алкивиадом, в Пилоое —
перед лакедемонянами, перед Пердиккой — во Фра233
кии, то в Афинах было много удобных для отдыха
мест, чтобы вдали от забот сплетать себе венок безмятежности,
как говорят некоторые философы.
Страстное влечение Никия к миру было поистине божественным
качеством, а прекращение войны — самым
высоким проявлением эллинского духа на государственном
поприще. В этом отношении Красс недостоин,
чтобы его сравнивали с Никием, хотя бы он
подчинил Риму Каспийское море и Индийский океан.
XXXVI (III). В ГОСУДАРСТВЕ, где живо понятие о
нравственном совершенстве, лицо, облеченное высшими
полномочиями, не вправе уступать дорогу негодяям,
власть — людям беспринципным! и оказывать доверие
лицам, не заслуживающим его, как это сделал
Никий, когда сам передал командование Клеону, который
в государстве был никем и лишь без всякого
стыда горланил с возвышения для ораторов. Я не хвалю
Красса, который во время Спартаковой войны торопился
дать решительное сражение, забывая об осторожности.
Однако его толкало на это честолюбивое
опасение, как бы не подоспел Помпеи и не лишил его
славы, как Муммий •— Метелла в Коринфе. Но совершенно
нелепо и непростительно вел себя Никий. Ведь
не честь, не власть, сопряженную с надеждами на
легкий успех, уступил он врагу, но, предвидя огромные
трудности, грозящие командующему под Пилосом,
пожертвовал общим благом ради собственного
спокойствия и безопасности. Не в пример ему Фемистокл
во время Персидских войн, чтобы не допустить
к командованию человека никчемного и не погубить
государство, подкупом убедил его отказаться от должности,
и Катон выступил соискателем на выборах народных
трибунов именно тогда, когда увидел, что государство
стоит перед величайшими затруднениями и
опасностями. Тот же, кто сберегает свое военное искусство
для борьбы против Миной, Киферы и жалких
мелосцев, а когда нужно дать бой лакедемонянам,
снимает с себя воинский плащ и передает неопытному
и самонадеянному Клеону корабли, людей, оружие и
командование в походе, требующем особой, чрезвычайной
опытности,— тот губит не свою личную славу,
а свободу и независимость отечества. В дальнейшем
его насильно, вопреки собственному желанию, заставили
воевать с сиракузянами, и было похоже, что он
дал Сицилии уйти из рук афинян по своей слабохарактерности
и малодушию, а не потому, что находил
захват острова бесполезным.
Однако он неизменно пользовался благоволением
сограждан — недаром афиняне постоянно голосовали
за него, как за самого опытного и лучшего полководца,
хотя он никогда не любил воевать и уклонялся от
поста командующего. Крассу же, который все время
рвался к должности командующего, никак не удавалось
ее получить, если не считать войны против
рабов, когда в Риме не было ни Помпея, ни Метелла,
ни обоих Лукуллов и у римлян не было иного
выбора. А ведь именно в ту пору Красс пользовался
наибольшим почетом и влиянием, но даже ревностные
его приверженцы понимали, что, как говорит
комический поэт,
Он доблестен везде, где нет оружия.
Разумеется, никакого проку от его добрых качеств не
было тем римлянам, которых, вопреки их желанию,
повели в поход властолюбие и честолюбие Красса.
Если афиняне насильно послали на войну Никия, то
Красс насильно повел в бой римлян, и по вине Красса
пострадало государство, а Никий сам пострадал по
вине государства.
XXXVII (IV). ВПРОЧЕМ, если судить о событиях,
которыми завершается их жизнь, Никий больше заслуживает
похвалы, чем Красс порицания. Ведь Никий,
полагаясь на свой опыт и расчеты, как и подобает
мудрому полководцу, не увлекся надеждами
сограждан, но решительно отверг план захвата Сицилии,
Красс же повинен в том, что к Парфянской войне,
им же самим затеянной, относился с крайним легкомыслием.
У Красса были далеко идущие замыслы:
пока Цезарь покорял западные области — кельтов,
германцев, Британию, Красс рвался на восток, к Индийскому
океану, желая присоединить к римской
державе всю Азию, что уже пытался исполнить Помпеи,
а до него — Лукулл, мужи, неизменно пользовавшиеся
доброй славой, однако домогавшиеся того
же, что и Красс, и следовавшие тем же побуждениям.
Сенат противился назначению Помпея на должность
командующего, а когда Цезарь разбил триста тысяч
германцев, Катон советовал выдать его побежденным
и тем самым гнев богов за вероломство обратить на
него одного. Но народ отвернулся от Катона и пятнадцать
дней приносил благодарственные жертвы за
победу, всецело отдавшись ликованию. А какие чувства
возникли бы и сколько дней сжигались бы жертвы,
если бы Красс из Вавилона послал весть о победе,
а затем двинулся бы дальше и сделал римскими
владениями Мидию, Перейду, Гирканию, Сузы, Бактры!
Если, по слову Еврипида,
неизбежно творит беззаконие
тот, кому в тягость мирная жизнь и кто не
умеет довольствоваться тем, что есть,— тогда уж, по
крайней мере, подобало не Скандию, не Менду разрушать
до основания, не за беглецами-эгинцами, покинувшими
родину и прятавшимися в чужой стране,
охотиться, словно за дичью. Нет, отступая от справедливости,
надо и к самой несправедливости относиться
с уважением и не чинить ее по случайному поводу, не
обращать на предметы нестоящие и ничтожные. Те,
которые одобряют намерения, вызвавшие поход Александра,
намерения же, руководившие Крассом, порицают,
неправильно судят о начале дела по его исходу.
XXXV!!! (V). В САМИХ военных действиях Никия
немало доблестного. Он побеждал врага во многих
битвах и чуть было не взял Сиракузы. Не он один несет
ответственность за все бедствия, тут можно винить
и его болезнь и зависть сограждан в Афинах.
Красс же множеством своих ошибок отпугнул от себя
счастье, и поразительно не то, что этот глупец оказался
слабее парфян, а то, что перед его глупостью
не устояла даже удачливость римлян. Никий благоговел
перед наукой прорицания, Красс смеялся надо
всем, что к ней относится, однако обоих постиг один
конец, поэтому трудно судить, какой путь надежнее.
Лучше все же ошибиться из осторожности, следуя старинным
убеждениям и обычаям, чем самонадеянно их
преступать. Если, наконец, сопоставить гибель того и
другого, то Красс заслуживает меньше упреков: ведь
он не сдался в плен, не был ни связан, ни введен в заблуждение
ложными упованиями, но уступил просьбе
друзей и пал жертвой вероломства врагов; Никий же,
в надежде ценою позора и бесславия получить спасение,
сдался врагам — и сделал свою смерть особенно
позорной.
АгЕСИЛаЙ И ПОМПЕИ
АГЕСИЛАИ
I. ЦАРЬ Архидам, сын Зевксидама, правивший лакедемонянами
с большой славой, оставил после себя сына
по имени Агид от своей первой жены Лампидо,
Женщины замечательной и достойной, и второго,
младшего — Агесилая от Эвполии, дочери Мелесиппида.
Так как власть царя по закону должна была
перейти к Агиду, а Агесилаю предстояло жить, как
обыкновенному гражданину, он получил обычное
спартанское воспитание, очень строгое и полное тру237
дов, но зато приучавшее юношей к повиновению. Поэтому-то,
как сообщают, Симонид и назвал Спарту
укрощающей смертных
: благодаря своему укладу
жизни она делает граждан необычайно послушными
закону и порядку, подобно тому как лошадь с самого
начала приучают к узде. Детей нее, которых ожидает
царская власть, закон освобождает от подобных
обязанностей. Следовательно, положение Агесилая отличалось
от обычного тем, что он пришел к власти,
после того как сам приучен был повиноваться. Вот
почему он умел лучше других царей обходиться со
своими подданными, соединяя с природными качествами
вождя и правителя простоту и человеколюбие,
полученные благодаря воспитанию.
II. КОГДА он находился в так называемых агелах
вместе с другими мальчиками, его возлюбленным был
Лисандр, пленившийся прежде всего его природной
сдержанностью и скромностью, ибо, блистая среди
юношей пылким усердием, желанием быть первым во
всем, обладая крепостью тела и живостью нрава, которую
ничем нельзя было сдержать, Агесилай отличался
в то же время таким послушанием и кротостью,
что все приказания выполнял не за страх, а за совесть:
его более огорчали упреки, чем трудная работа.
Красота его в юные годы делала незаметным телесный
порок — хромоту. К тому же он переносил ее
легко и жизнерадостно,
...Поділитися у соцмережах
